Я-прокурор ваша честь! Роман. Глава 1

                Глава первая. Заявление
     Киев, февраль 2014 года.
    Мягкий приглушенный свет настольной лампы падал на рабочий стол, пронизывая причудливые кабинетные тени, созданные тяжелыми шторами, прикрывающие окна здания Прокуратуры. В этих тенях, было что-то загадочное, ещё из её Луганского детства. Она помнит это время. Время беззаботного детства, когда мысли о будущем связны только с желанием поскорее вырасти, и исполнить свою детскую мечту, которая видоизменялась в зависимости от того, о чем мечтали подружки.
Да, мечтать всей компанией весело, прикольно, но не всегда продуктивно.
Та, маленькая Наташа, мечтала стать артисткой, певицей. Это было ей детской, непосредственной мечтой. Да и кто знает, …если бы не вмешалась жизнь.
«С чего это, меня опять потянуло на детские воспоминания?»
Впрочем, она прекрасно знает с чего. Так устроен мозг, который стремится всегда к односложным ответам, к упрощенным ситуациям, и тепличным условиям!
Вот и сейчас, когда она стоит перед тяжелым выбором, остаться или уйти, он пытается затушевать неоднозначность, возвращая её в то беззаботное детство, когда небыло необходимости выбора, когда все проблемы решались сами по себе, волей папочки или мамочки. И не надо было думать, как пережить завтра, столкнувшись с той же проблемой.
Впрочем, нет никакого выбора! Есть только решимость выполнить то, что давно копошится в глубинах мозга. Надо уходить!

    Рапорт лежал передо мной третий час. Лист бумаги. Несколько строчек. Дата. Подпись.
    За окном серел Киев. В феврале он всегда выглядел усталым, но в тот день казался еще и чужим. Снег на карнизах давно почернел. По стеклу ползли редкие капли. Где-то внизу хлопнула дверь автомобиля, потом другая. Во дворе Генеральной прокуратуры машины приезжали и уезжали без остановки. Люди торопились. Все вдруг стали очень занятыми.
    А я сидела и смотрела на одну фразу:
    «Прошу уволить меня из органов прокуратуры Украины».
    Можно было бы добавить «по собственному желанию». Это положено, согласно инструкции по документообороту. Только желание тут было ни при чем.
    Я хотела работать.
    Я любила эту работу.
    Именно поэтому должна была уйти.
    - Наталья Владимировна, вы еще здесь?
    В дверях стоял коллега из соседнего отдела. Обычно он входил без стука, бросал папку на край стола и сразу начинал говорить по делу. Теперь не вошел. Держался за ручку двери, словно за ней можно было спрятаться.
    - Как видите.
    - Совещание перенесли. – заметил он.
    - Какое именно? –уточнила я.
    Он криво усмехнулся, и как-то нехорошо посмотрел вглубь коридора.
    - Теперь у нас каждое совещание можно переносить. Все равно неизвестно, кто его будет проводить. Начальники меняются как перчатки.
    Я перевернула рапорт чистой стороной вверх.
    - А это что?
    - Бумага.
    - Я вижу, что не колбаса.
    - Тогда зачем спрашиваете?
    Он все-таки вошел и прикрыл дверь.
    - Ты серьезно? – посмотрел он на меня.
    В прокуратуре быстро переходят на «ты», когда происходит беда. В обычное время субординация держит людей на расстоянии. В чрезвычайное, расстояние исчезает первым.
    - Серьезно.
    - Не дури.
    - Очень профессиональный совет. Особенно от мужчины.
    - Другого у меня сейчас нет. Ни для кого.
    - Сам им воспользоваться можешь?
    Он сел напротив. Поглядел на лежащие у стены коробки с материалами, на шкаф, на мой китель. Китель висел аккуратно, как положено. Пуговицы блестели. Я утром долго не могла его надеть. Рукава будто стали теснее, воротник давил, хотя вчера все было впору.
    - Пересидим, - сказал он. - Сейчас все шумят. Через неделю разберутся, назначат людей, восстановят порядок. Ты столько лет шла сюда. Зачем перечеркивать?
    - Я не перечеркиваю.
    - А что ты делаешь?
    - Ставлю точку.
    - Точка в тридцать три года - это слишком самоуверенно.
    - Хорошо. Тогда запятую.
    Он не улыбнулся.
    Еще неделю назад мы спорили о сроках экспертизы, ругались на следователя, который третий раз приносил постановление с одной и той же ошибкой, и думали, что это важные неприятности. Теперь по коридорам ходили незнакомые люди. Звонили телефоны. Одни начальники исчезали, другие появлялись прежде, чем успевали оформить назначение. Все говорили о законности, но каждый вкладывал в это слово свое.
    Я служила в отделе процессуального руководства. Название длинное, работа простая только для тех, кто ее никогда не видел. За каждым листом стоял чей-то поступок, иногда кровь, иногда страх, иногда очень большие деньги. Следователь мог ошибиться. Оперативник мог полениться. Эксперт мог не успеть. Прокурор не имел права закрыть глаза. Если закрыл, дело еще шло, а правосудие уже нет.
    В последние месяцы к нам стекались материалы со всей страны. Киев жил митингами. Центр города жил отдельно от остального Киева. Там горели шины, строились баррикады, летели камни, работали дубинки, звучали выстрелы. Погибали люди. Сотрудники милиции привозили своих раненых. Активисты привозили своих. Родные искали пропавших. Каждая сторона заранее знала, кто виноват.
    Прокурор не должен знать заранее. Он должен установить.
    Мы регистрировали производства, направляли поручения, требовали экспертизы, читали протоколы. Бумаги не пахнут кровью. Это их главное удобство и главная ложь. Если долго работать, начинаешь видеть за машинописной строкой человека. Вот здесь он бежал. Здесь упал. Здесь его уже не смогли спасти. А вот здесь кто-то решил, что закон можно подвинуть, потому что момент исторический.
    Я не любила исторические моменты.
    В них почему-то всегда погибали конкретные люди.
    - Ты понимаешь, кто теперь придет? - спросила я.
    - Все понимают. – ответил помедля он.
    - И?
    - А что «и»? Государство не заканчивается от того, что сменились фамилии на дверях.
    - Государство нет. Служба иногда заканчивается.
    - Ты уже решила, что они преступники?
    - Я решила, что прокурор не может приветствовать начальство, к которому у него есть вопросы по материалам производства!
    - Вопросы есть ко всем.
    - Поэтому мы и работаем. – я всегда в это верила, и знала, что не ошибаюсь.
    Он потер ладонью лицо.
    - Ты сейчас говоришь, как на экзамене.
    - А сейчас и есть экзамен. – ответила я.
    Мне не хотелось произносить громкие слова. Они звучали повсюду и от частого употребления стали дешевыми. Революция. Народ. Власть. Предательство. Свобода. Каждое слово бросали, как камень. Я знала другое слово – процедура! Оно было некрасивым, канцелярским, но только процедура отделяла расследование от расправы.
    Если обвиняемый неприятен, процедура нужна ему.
    Если потерпевший слаб, процедура нужна ему.
    Если власть уверена в своей правоте, процедура особенно нужна всем остальным.
    Телефон на столе зазвонил. Я сняла трубку.
    - Полонская.
    - Зайдите. - голос начальника был спокойным. Слишком спокойным.
    Последним росчерком, подписав написанное заявление, я встала. Оглядела кабинет, в котором работала последние два года, как будто прощаясь со своим рабочим местом навсегда. Больше я сюда не вернусь! Хотя, жаль! Столько надежд было связано с этим местом.
    Застегнула китель на все пуговицы. Я очень любила свою работу, и форма для меня была олицетворением моей принадлежности к государству, служению которому я посвятила свою жизнь.
    - Куда?
    - Ставить запятую.
   
    Закрыв дверь кабинета на ключ, направилась к кабинету начальника. Советский принцип подачи документов, остался незыблем. Первым, её заявление должен рассмотреть её непосредственный начальник.
    Не знаю, как он на это отреагирует, но твердо решила отстаивать своё право на увольнение. Здесь, я больше не смогу работать!
    - Наталья Владимировна? – раздался женский голос позади. Я обернулась. За мной спешила новый прокурор отдела, которую только назначили. Девочка проявляла хорошую служебную инициативу, почти как она в начале работы, но старшему прокурору нечем её сейчас поддержать.
 - Слушаю вас?
 - Я хотела поговорить с вами о деле Костенко, по Майдану!
 - Простите Светлана, но к сожалению, у меня сейчас нет на это времени. Я на доклад к начальнику!
 - Тогда после?
 - Скорее всего, и после тоже не получится. Я увольняюсь!
 - Каааак? – Светлана остановилась, поражённая этой новостью. На её лице читается такое непонимание,…! Сюда стремятся попасть прокуроры со всей Украины! И она ещё никогда  не слышала, чтобы кто-то отсюда увольнялся по собственному желанию!
 - Вот так бывает,- улыбнулась я, кивком подтвердив свое решение.
 - И что? Начальник вас отпускает?

В приемной сидели трое. Никто не читал лежавшие перед ним бумаги. Секретарь посмотрела на рапорт в моей руке и отвела глаза.
      - Проходите.
Кабинет я знала хорошо. Большой стол, государственный флаг, часы, которые шли на две минуты вперед. Раньше эти две минуты раздражали. В тот день я подумала, что часы хотя бы честно предупреждают: здесь будущее наступает раньше, чем ты готов.
Начальник не предложил сесть. Значит, не в духе.
      - Что это?
- Рапорт.
- Я вижу.
За один день мне второй раз сообщили, что люди умеют видеть. Обстановка улучшалась.
- Тогда прочитайте. – сказала я.
Начальник, прочитав заявление, протёр глаза двумя пальцами, и медленно поднял взгляд на меня. Прочитал ещё раз. Не спеша. Потом положил лист на стол и прижал ладонью, глядя куда-то поверх моей головы.
- Не подпишу.
- Я прошу зарегистрировать как положено. – настаиваю я.
- А я говорю - не подпишу.
- Это мое решение!
- Это ваши эмоции.
- Эмоции у меня были на Майдане. Здесь вывод.
Он встал, и прошел к окну. Во дворе остановилась еще одна машина. Из нее вышли двое мужчин. Начальник проследил за ними взглядом.
- Наталья Владимировна, … Наташа, ты же прокурор! Хороший прокурор! Ты не понимаешь, что всё это временно?! Ну нет у них шансов удержать власть! Помыкаются, потыкаются, и будут вынуждены смягчить риторику, вернуться к старой парадигме управления! А что ты будешь делать? Здесь всё-таки перспективы, планы, рост!
- Вы же знаете, я органически не перевариваю национализм как движение, и националистов в политике. Я не просто не смогу с ними сработаться, я боюсь попасть в тяжелую жизненную ситуацию. Вы же знаете меня. Я упрусь как бульдозер, и меня будет не сдвинуть! А у меня семья, ребёнок.
- Хорошо. Давай мы тебя передвинем по горизонтали, в какой-нибудь отдел попроще?   Пока, пересидишь там. Ну максимум полгода, ну год! Это же не может продолжаться вечно?!
- А вы уверены, что всё будет именно так?
    Начальник опустил голову, и неуверенно покачал головой.
- Вот и я не уверена! Так зачем мне рисковать? Они уже сейчас Крыму угрожают, А я крымчанка, где гарантия что меня здесь просто не зачистят, в порядке угрозы остальным? Нет такой гарантии! И быть не может! Да, в прокуратуре все знают, что я считаю постыдным, жить в стране, где по улицам свободно разгуливают неофашисты! А приход фашистов к власти, это вообще за гранью разумного! У нас такая история, и мы слава Богу, благодаря советской власти все ее знаем! В неё чётко показана роль фашизма в наших страданиях и наших потерях! И я, если хотите, не хочу быть среди первых жертв этой власти.
- Жаль. Вы хороший прокурор, Наталья Владимировна.
- Поэтому и пришла.
- Хороший прокурор не бросает службу, когда трудно.
- А когда служба перестает быть службой?
- Не драматизируйте.
- Я как раз не драматизирую. Я написала шесть строк.
Он повернулся.
- Послушайте меня. Сейчас никто ничего не понимает. Через несколько дней все успокоится. Вы отдохнете, вернетесь, и будете смеяться над собой.
- Я редко смеюсь над правильно составленными документами.
- Это не документ. Это жест. – резко махнул он рукой.
- Для жеста слишком много последствий.
- У вас ребенок.
Вот теперь он попал точно. Я промолчала.
- Родители в Крыму, дочь там. Вы одна в Киеве. Куда вы уйдете? На что будете жить? Кто вас возьмет после такого рапорта?
- Не знаю.
- Прекрасный план.
- Зато честный.
- Честность не оплачивает квартиру.
- Иногда она оплачивает возможность смотреть в зеркало.
Я сама услышала, как высоко это прозвучало, и поморщилась.
- Простите. Неудачная фраза.
- Зато красивая. – заметил он.
- Я не за красотой пришла.
Он снова посмотрел на рапорт.
- Ладно. Не горячитесь! Вас сейчас не убедить, вы на эмоциях. Давайте съездите в отпуск, повидайтесь с родными, посоветуйтесь с мамой, отцом, не делайте поспешных шагов, за которые потом возможно будет стыдно!
- Петр Семёнович, мне никогда не будет стыдно за принципиальную позицию! И вы это знаете! Я буду стыдиться себя и своей трусости, если у меня такой позиции не будет!
- Я отправляю вас в отпуск.
- Я не просила отпуск.
- Значит, считайте это приказом.
- А рапорт?
- Полежит у меня.
- Зарегистрируйте.
- Полонская, прекратите командовать начальством.
- Плохая привычка. Простите.
- Вот именно. Езжайте домой. Увидите дочь, выспитесь. Через неделю позвоните.
- Я решения не изменю.
- Через неделю позвоните, - настойчиво повторил он.
- Через неделю я может быть устроюсь на новую работу!
- Вас не возьмут без трудовой книжки. А книжка у вас здесь, в прокуратуре.
- Петр Семенович, я всё равно уволюсь!
- Всё, всё, всё! Я ваш рапорт не принимаю, вот, смотрите, выкидываю в мусорку! – начальник порвал заявление на несколько частей, и выкинул обрывки в мусорную корзину.
- Я напишу новый.
- Не надо бумагу тратить. Я вас не отпускаю! Сейчас отдам вас приказом на отпуск, и с завтрашнего дня, можете ехать! Усвоили?
 - Да, - я поняла, сейчас я ничего не добьюсь.
- Через неделю позвоните, - повторил он.
    Мы оба закусили удила, все на взводе. Скорее всего, я не первая хочу уволиться, поэтому начальство спохватилось. Они наивно верят, что всё ещё может образумиться.
- Тогда, я вас не задерживаю. Получите отпускные, покупайте билет и съездите домой. Вы явно переработали. Пора немного отдохнуть. Приедете поговорим! -  кивнул он на дверь.
«Ну что-ж, домой так домой»! На самом деле я соскучилась по дочке, да и маму с папой в это сложное время нельзя оставлять одних».

В отделе уже знали. В государственных учреждениях новости передвигаются быстрее приказов.
- Ну что? - спросил коллега.
- Отпуск.
- Я же говорил.
- Ты говорил «пересидим».
- Разница небольшая.
- Для прокурора существенная. – заметила я.
К вечеру ко мне заходили по одному и по двое. Одни уговаривали. Другие молчали. Третьи осторожно спрашивали, не знаю ли я чего-то такого, чего не знают они.
- Знаю, - отвечала я.
- Что?
- Что я больше здесь не работаю.
- Тебя не уволили.
- Это техническая деталь.
Самым трудным оказался разговор с женщиной, с которой мы много лет дружили. Она закрыла дверь, обняла меня и сразу заплакала.
- Наташа, пожалуйста, не делай глупостей.
- Я уже сделала. Пошла в прокуратуру.
- Я серьезно.
- И я.
- Ты думаешь, там, в Крыму, будет спокойно? Ты видишь, что творится? Останься. Хотя бы пока все не закончится. В Крыму, у тебя всего этого не будет. Сама знаешь прокуратуру Крыма и на что она там вообще способна. Ну?
- А когда закончится?
- Не знаю.
- Вот и я не знаю.
- У тебя последний шанс.
- На что?
- Сохранить жизнь такой, какой она была.
Я посмотрела на шкаф с папками. На фотографию дочери у компьютера. На кружку с трещиной у ручки. На окно, за которым ранние сумерки уже съели город.
- Ее больше нет, - сказала я.
- Есть. Пока ты сама ее не разрушила.
- Нет. Мы просто еще сидим в старых кабинетах и делаем вид.
- Чем это закончится?
- Не знаю.
- Тебя там никто не ждет.
- Меня ждут родители.
- Я не про родителей.
- А я именно про них.
Она вытерла лицо ладонью.
- Мы окажемся по разные стороны.
- Мы уже оказались.
Сказать это было легче, чем услышать.
Подруга кивнула, взяла сумку и ушла. У двери остановилась, но не повернулась.
- Позвони, когда доедешь.
- Позвоню.
Я собирала вещи медленно. Рабочие записи оставила. Личные забрала. Книг оказалось больше, чем я думала. Часть пришлось сложить в коробку и оставить коллеге.
- Вернешься - заберешь, - сказал он.
- Сохрани.
- Значит, вернешься.
- Значит, книги жалко.
Служебное удостоверение у меня не приняли. Начальство рассчитывало, что отпуск вылечит меня от принципов. Возможно, это была не самая странная надежда тех дней.
Проработав последние два года в Генеральной прокуратуре Украины, сегодня я воочию убедилась в том, что раньше могло присниться только в страшном сне! Законности в этом государстве больше нет!
Здесь сформировалась властная олигархия, в полном соответствии с принципом Цезаря: «Друзьям всё! Остальным-закон!».  Я знаю это изнутри системы, будучи страшим прокурором, в отделе руководства досудебным расследованием, в Главном управлении надзора за соблюдением законов в уголовном производстве Украины!
Значит, … нет больше выбора! Есть только решение, - уходить!

На Восточном вокзале, народу было не протолкнуться. Оказалось, что крымское направление очень востребовано. Впрочем, движение было двухсторонним. Из Крыма бежали вуйки, которые уже пристраивались там на житие, вчерашние отдыхающие, которых революция вуек застала врасплох. В обратную сторону уезжали крымчане, бывшие в Киеве в командировках, те кто принял решение пережить смутные времена дома, рядом с семьёй.
Да, голоса националистов, требующих от русских из Крыма уезжать в Россию, их призывы организовать «поезд дружбы» в Крым для того чтобы зачистить полуостров от русских -уже звучали. И звучали достаточно громко! Но это пока, были не очень убедительные угрозы. Ещё никто не расстрелял крымский «Беркут», небыло одесского Дворца Профсоюзов, не сожгли заживо милиционеров в Мариуполе. Пока ещё не, …
Абсолютное большинство крымчан, пока не воспринимало все эти угрозы всерьёз. А зря!
Билетов на ближайшие поезда в Крым не оказалось. Пришлось звонить дежурному по прокуратуре, чтобы снять бронь Генеральной Прокуратуры для себя. «Билеты и так и так пропадут, так хоть напоследок послужат доброму делу» - подумала я.
Дежурный прокурор города использование брони подтвердил, без запроса начальству, и билет тут же был оформлен. Поезд уходил в ночь, и надо было собирать вещи!

    Дойдя до дома, принялась собирать чемодан.  Складывая в него одежду, с тоской подумала, что сюда я тоже уже не вернусь. А сколько было планов, надежд. Хорошо хоть Настёну сюда не перевела учиться. Сейчас было бы проблематично срываться с места и ехать обратно в Крым.
В коридоре раздались шаги, и звякнул дверной звонок.
«Кого ещё несёт, в такой момент» - подумала я, открывая двери.
На пороге стояла коллега по прокуратуре, - тоже Наталья. Считается что мы подружки. Вот только с какой вестью она ко мне?
    - Привет!
    - Привет, заходи, не стой на пороге.
    - Ты уезжаешь?
    - Да.
    - Говорят, … ты заявление об уходе написала, - с тревогой посмотрела на меня Наталья.
    - Да.
    - Зачем Наташ?
«Как объяснить человеку, который несколько лет добивался этого места в Генеральной прокуратуре республики, что служить врагу, только ради престижного места, - это моральное уродство?». А то, что пришедшие к власти нацики - враги, сомнению не подлежало. Подруга Наталья, сама участвовала в следственных действиях по делу об убийствах активистов «Майдана». Она прекрасно знает кто стрелял, для чего стрелял, и кто всем этим руководил. После такого, не то что руки не подают! После такого стыдно называть себя прокурором!
    - Затем, подруга моя, чтобы не видеть весь этот петушатник с львовскими «вуйками» на улицах столицы! Мне стыдно Наташ! Понимаешь? Мне стыдно! Стыдно перед погибшими мальчиками, перед горожанами, перед матерями и отцами погибших! Стыдно за то, что я прокурор, не могу привлечь к ответственности тех, кто действительно виноват в их убийстве! Мне претит подчиняться какому-то адвокатишке, который вертит Генеральной прокуратурой по своему усмотрению А мы покорно сносим это оскорбление, только потому что он адвокат партии Тягнибока! Того, кто в первых рядах виноват за смерть этих мальчиков! Зная всё это, я не могу пойти на сделку со своей совестью!
    - Наташа, не ты одна тут праведница, нам тоже неприятно, но мы не сбегаем с тонущего  корабля – упрекнула подруга.
    - Намекаешь на крысу? Нет, подруженция! Я не убегаю с тонущего корабля! Я отплываю от уже утонувшего корабля, полного крыс и тараканов! Не забывай, законно избранный Президент, его министры, обязанные защищать государство, директор СБУ и многие, многие депутаты Рады, покинули страну, кинули на произвол судьбы свой народ! А те кто пришел к власти, - это самозванцы! И заметь, я не просто отталкиваюсь от кадавра павшего государства, но и собираюсь сделать всё, чтобы вместе с ним не умерла и Украина!
    - Ты просто, … - хотела возразить подруга, но я подняла руку.
    - Не надо Наташ. Я знаю настроения внутри прокуратуры! Все там надеются, что это все временно, что власть «вуек» не выдержит слабости экономики, и развалится раньше, чем они успеют показать своё истинное лицо. Но есть такая пословица: «Нет ничего более постоянного, чем всё временное!».
Даже если власть националистов падёт, то сделает она это с грохотом, кровавыми преступлениями, расстрелами, убийствами, попутно измазывая в этой крови всех, до кого дотянутся руки, чтобы если уж кануть в могилу, то вместе! Но в первую очередь, в надежде на то, что, все измазанные будут оправдываться, заодно оправдывая преступления самой власти! И вот в этот момент времени, я не хочу быть на их стороне баррикады!   
    - Полонская, а ведь они могут воплотить свою угрозу в отношение Крыма! Если они начнут зачищать Крым от русских, что ты будешь делать? Куда денешься?
    - Наташ, ты действительно думаешь, что в то время пока нацики будут вырезать моего ребёнка, моего отца и мою мать, я смогу спокойно отсиживаться в Киеве? Ты откуда приехала, подруга?
    - Из Полтавы.
    - А я из Крыма Мирошникова, из Крыма! И больше нигде на земле у меня нет очага, который я могу назвать своим! И земли, на которой я смогу жить тоже нет! А значит, я должна быть там, вместе со своим народом, своими родителями и своим ребенком! И если предстоит принять смерть на своей земле, то хотя-бы знать, что похоронят меня там, вместе со своими родными душами!
    - Ты что, не боишься?
    - Не боятся только идиоты. Я нормальный человек, и мне ведомо чувство страха. Но выбирая между ужасным концом и ужасом без конца, я предпочту первое. Националистам до Крыма надо ещё добраться! И ещё не факт, что они это сделают! Крымчаки злы на центральную власть Украины, и не один год требуют полной автономии. А теперь, ещё и хотят отделиться. А в захваченном «вуйками» Киеве, будет ужас без конца! Помяни моё слово!

Вызванный таксист, мрачно открыл багажник, и небрежно бросил туда чемодан с вещами. Видно, по какой-то причине тоже на взводе.
    - Куда едем? – спросил он, посмотрев в салонное зеркало заднего вида.
    - На Восточный вокзал.
 Он кивнул и включил зажигание.
Пока мы выезжали со двора, во двор заскочило две машины милиции, с включенными внешними световыми сигналами.
«Надеюсь не за мной». - подумала Полонская.
    - Уезжаете? – вдруг заговорил таксист.
    - Да. Домой.
Он кивнул, поворачивая руль и вписываясь в жиденький поток машин.
    - Сейчас многие уезжают. Вы крымчанка?
    - Откуда это видно?
    - Слишком хорошо говорите по-русски. Мы киевляне, допускаем в речи много украинизмов. А вуйки так вообще, говорят непонятно на каком языке.
    - Да, уезжаю домой, в Крым! Устала я от столицы. Да и опасно сейчас здесь, - подтвердила Наталья, не желая продолжать этот разговор.
    - Счастливые вы. А нам вот, некуда деваться, остаёмся со своими проблемами тут!

До отправления оставалось несколько часов. Можно было сидеть на вокзале. Я оставила чемодан в камере хранения и пошла по городу.
Киев был красив даже тогда, когда старался напугать. Мокрый асфальт отражал желтые окна. На Крещатике пахло гарью. Возле баррикад грелись люди. Кто-то разливал чай. Кто-то тащил доски. Кто-то позировал перед камерой. На стенах висели фотографии погибших.
Я остановилась возле одной из них.
Молодое лицо. Почти мальчик.
На работе он был бы номером производства, заключением эксперта, схемой раневого канала, показаниями свидетелей. Здесь он был сыном, другом, человеком, которому уже ничего нельзя объяснить.
Я не знала, кто его убил.
Именно это должен был установить закон.
Но вокруг уже знали ответы. Одни обвиняли милицию. Другие вооруженную самооборону. Третьи иностранных провокаторов. Версий было больше, чем фактов. Каждая версия требовала немедленной веры.
Я верила только доказательствам. В тот вечер это считалось почти предательством.
- Девушка, чай будете? - спросил пожилой мужчина у палатки.
- Спасибо.
Он налил в пластиковый стакан, и протянул мне.
- Издалека? –спросил он.
- Из прокуратуры.
Он посмотрел внимательнее.
- Вы не похожи на прокурора.
- А вы распознаёте профессию по лицам?
- Нет, просто я часто работаю с районными прокурорами, знаю прокуроров не по кинофильмам.
- Да? И кто вы по профессии если не секрет?
- Художник.
Я кивнула.
- Тогда вам чай нужнее.
- Почему? – спросил он.
- У вас сейчас жарко. – пожала я плечами.
- У нас костры, а у вас кресла горят.
Я невольно улыбнулась.
- Кресла быстро не горят. У них огнестойкая обивка.
- Значит, долго будет дымить.
Он оказался прав.
Я допила чай и вернула стаканчик, хотя возвращать одноразовый стакан было бессмысленно. Просто не знала, что еще сделать руками. А времени до отъезда было хоть отбавляй. Я прошлась по бывшему Крещатику, который просто превратился в поле боя совмещённое с огородом. Здесь решалась судьба моей страны.
На вокзал пришла вовремя. В зале ожидания люди говорили по телефонам, спали на сумках, ругались из-за розеток. Обычная жизнь держалась изо всех сил. Электронное табло мигнуло. Мой поезд подали к платформе.
В купе ехали еще трое. Мужчина лет пятидесяти с газетой, женщина с двумя тяжелыми пакетами и молодой парень в темной куртке. Они быстро выяснили, кто на какой полке, разделили пространство и продукты. Женщина достала вареные яйца.
- Будете?
- Спасибо, нет.
- Берите. Дорога длинная.
Я взяла. Не потому, что хотела есть. Нельзя отказываться, когда человек предлагает тебе еду в поезде. Это старый закон, надежнее многих новых.
Поезд дернулся.
За окном поплыла платформа. Потом фонари, склады, темные дома. Киев уходил назад.
Я ждала облегчения.
Его не было.
В сумке лежало удостоверение. Формально я оставалась старшим прокурором Генеральной прокуратуры Украины. Фактически я ехала домой без работы, без плана и с дочерью, которой надо было объяснить, почему мама снова все усложнила.
- В Крым? - спросила женщина.
- В Крым.
- Отдыхать?
- Наверное.
- Сейчас не сезон. – заметила она.
- У меня тоже.
Она не поняла, но вежливо кивнула.
Я забралась на верхнюю полку. Колеса застучали ровно, почти успокаивающе. Уснуть не получалось.
Я думала о том, что утром окажусь дома. А потом?
Можно устроиться юристом. Можно преподавать. Можно снова работать официанткой, если придется. Я уже работала. Поднос тяжелее уголовного дела только первые три дня.
Я пыталась шутить сама с собой, но шутка не помогала.
За окном была ночь. Поезд шел на юг.
Я еще не знала, что еду не из одной жизни в другую. Я ехала к должности, от которой отказались мужчины. И к вопросу, на который нельзя ответить рапортом.