Справедливость

Парфен Казаков резко остановился и схватился руками за голову. Острая невыносимая боль пронизала виски, челюсти сжались, из глаз брызнули слезы. Так бывало не раз, когда Парфена догоняла война. Он хорошо помнил, как она началась. Ясный воскресный день 22 июня сорок первого. В этот день он семнадцатилетний с утра был на рыбалке на огромном пруду возле старинного уральского поселка. Удить рыбу он пришел часов в шесть, накопав предварительно червей и срезав черемуховое удилище. Теперь на черемуховом же пруту висели полтора десятка почти черных горбатых красноперых окуней и три серебристых чебака. В животе уже слегка подсасывало, и Парфен решил идти домой. В полдень солнце стояло почти отвесно и пекло нещадно. К дому нужно было идти рядом с демидовской заводской конторой, мимо здания исполкома с резной башенкой-каланчей, на которой развивался красный флаг. Неожиданно ожил репродуктор, висевший у здания заводской конторы. Глухой голос Молотова: «Граждане и гражданки Советского Союза…». Разом наступила полная гнетущая тишина. И вдруг в этой тишине раздался женский воющий крик: «Хосподи, война, горе-то какой. Что же теперь?». Парфен бегом прибежал домой, мать уже все знала. Увидев сына, она перекрестила его, прижала к себе, шепча: «Слава тебе…, малолеток еще». Первого июля он пришел на старый завод учеником токаря.
Призвали его в мае сорок второго. Сначала он оказался в учебном полку. Там хмурый уставший до черноты старший лейтенант с орденом Красной Звезды на застиранной гимнастерке спросил: «Как у тебя с радио, дружишь?». Парфен ничего не успел ответить, как командир продолжил: «У тебя девять классов, будешь в армии радистом». Три месяца он изучал радиодело, азбуку Морзе, различные типы телефонных и радиоаппаратов, учился прокладывать телефонный кабель, разворачивать антенны. В конце августа его вместе с пополнением привезли в Сталинград. Парфену повезло, он оказался телефонистом в штабе полка, правда несколько раз пришлось прокладывать кабель и устранять обрывы, но видимо его бабушка усердно молилась своему Христу, и осколки и пули пролетели мимо. Все двести дней он поддерживал связь с подразделениями полка. Менялись подвалы и чердаки, но неизменным оставался его позывной «я, шестой». Он одним из первых узнал в первые дни февраля сорок третьего о том, что шестая армия гитлеровцев капитулировала. В этот вечер он уснул спокойно, но под утро проснулся от ужаса. Тогда впервые острая боль пронзила виски. Он почувствовал необходимость выйти из подвала, прикрываясь уступами лестницы, Парфен выбрался наружу и осторожно выглянул на улицу. Стояла какая-то ощущаемая плотная тишина, сгоревшую землю покрыл белый чистый пушистый снег. Никогда больше он не испытывал ужаса от такой чисто-белой тишины. Затем их полк перебросили…
В мае сорок третьего он попал в плен. Так уж случилось, что их взвод связи отстал от колонны штаба. Неожиданно на них вышла рота немцев. Бой был жестокий. Выжившие скрылись в лесу. Его неожиданно немец ударил прикладом по голове и свет померк. Очнулся он в колонне таких же как он понурых оборванных окровавленных людей, понуро бредущих под конвоем серо-зеленых гитлеровцев. Чуть впереди шел солдат из их же взвода. Звали его Павел. Парфен с ним не дружил. О Павле говорили, что он грешил тем, что обшаривал карманы не только погибших, но и раненых. Павел не брел, а именно шел чему-то улыбаясь. Улыбка была странная, напоминала оскал хищного зверя, обнажая острые слегка повернутые клыки. По щеке змеился старый шрам, именно змеился. Немцы гнали их двое суток, делая короткие перерывы, во время которых они пили кофе с галетами. Пленным не давали ни крошки. Во время этого шествия Парфен потерял Павла из вида. Увидел он его уже в лагере, куда их загнали под утро третьих суток. Лагерь – три колхозных сенных сарая, навес и рубленная сторожка. Обнесенные в три ряда колючей проволокой. По углам стояли караульные вышки, на которых круглосуточно стояли немецкие часовые с ручными пулеметами. Немцы жили в деревне, расположенной рядом. Пленных гоняли на работы в ближний лес, где рубили и заготавливали лес. Кормили раз в день жидкой баландой, в которой плавали очистки гнилой картошки или свекольная кожура. Хлеб был тяжелый сырой, давали его тоже раз в день. На второй день Парфен увидел Павла, тот был в крестьянском пиджаке, кепке, на рукаве белая повязка. В руках у него был металлический прут. Этим прутом тот без всякой жалости со своей звериной усмешкой избивал пленных. Бил до тех пор пока человек не переставал подавать признаки жизни. Если после этого пленный вставал его снова гнали на работу, если…, то подходил немец и стрелял лежащему в голову, а то подходил Павел и прутом раскраивал голову несчастного.
Парфен попал под прут Павла недели через две, тот бил его по спине, бокам, ногам так, что одежда превратилась в лохмотья. Видимо бабушка истово молилась за него на Урале. Прут Павла не сломал ему ребра или руки, и через некоторое время он очнулся. Видимо он чем-то не угодил садисту, Павел, которого в лагере называли Пашка-палач, стал придираться к Парфену, избивая его. Так продолжалось недели три. Парфен каждый день думал, что этот день будет его последним. При виде Пашки-палача виски начинало ломить, челюсти сжимались, из глаз лились слезы. Тот же подходя к нему усмехаясь своими клыками приговаривал: «Будет тебе на свете жить комса, не сегодня-завтра раскрою я твою головешку, и выйдет из нее красный дух». Затем Пашка пропал, говорили, что немцы перевели его куда-то с повышением. А еще через пару дней Парфен бежал с работы в лесу. Сначала отошел в сторону по нужде, затем еще и еще, а потом побежал напрямую через лес. Бежал он часа полтора, затем, потеряв дыхание, упал и плакал от счастья.
К ночи вышел к селу, где постучался в крайний дом. Дверь открыла древняя старуха. Увидев его она охнула, за руку ввела-втащила в сени. У бабки Анны, так звали старую, Парфен прожил три дня. Затем она проводила его. А еще через неделю он вышел к своим – фронт неумолимо приближался.
Пройдя проверку, Парфен попал в стрелковый полк, где снова стал телефонистом. Так он провоевал до весны сорок пятого. На его груди краснел орден Красной Звезды, малиново позванивали медали «За отвагу» и за Сталинград. Той победной весной немцы накрыли минометным огнем штаб полка, Парфена как палкой ударили в плечо. Пока лечился в госпитале, война закончилась. Зимой сорок шестого он вернулся домой.
С тез пор прошло тридцать лет, Парфен Евсеич, так его все называют, живет в областном городе, работает на большом металлургическом заводе, так уж сложилась жизнь. Женился он в сорок девятом, когда учился в техникуме, на сокурснице Нюре. Родили троих детей. Старшие уже живут отдельно, а младшая Люба в этом году заканчивает десятилетку. Не раз во сне Парфен видел войну, лагерь и Пашку-палача. В такие ночи у него снова невыносимо ломило в висках, сжимались челюсти, подушка становилась мокрой от слез. Жена беспокойно спрашивала: «Что с тобой, Порфиша?». Он всегда отвечал: «Война приснилась». С недавних пор Пашка-палач стал сниться чаще. «Неужели выжил Иуда, – думалось Парфену, – да нет, не может быть. Наверняка нашли и расстреляли, туда и дорога. А если выжил, то сам его казню. Приговор ему вынесли еще там в лагере в сорок третьем».
И вот сегодня в субботу он шел по центру города, и вдруг невыносимая боль пронизала виски, челюсти сжались, из глаз брызнули слезы. Парфен остановился, огляделся. Впереди шагах в трех шел немолодой мужчина, он чему то улыбался, при этом показывались слегка повернутые клыки, по щеке змеился шрам. Он – Пашка. Почти не изменился, только постарел. Что делать? Искать милиционера, пока ищет палач уйдет, да и что он скажет. «Нет, нужно узнать где живет, да и убедиться окончательно, что он, все же больше тридцати лет прошло», – пронеслось в голове. И Парфен пошел за знакомой улыбкой, боясь потерять его в толпе. То ли Пашка был очень уверен, то ли у Парфена получилось, он шел за ним, ехал вместе на трамвае, затем снова шел. Чем больше он видел эту улыбку, тем более убеждался: «Он – Иуда, он – Пашка-палач!». А в голове звучало: «Раз жив, значит… Что я скажу в милиции? Нет я должен привести в исполнение тот приговор, вынесенный в сорок третьем – предателю и палачу смерть». Пашка жил в частном секторе в небольшом опрятном домике с синим красивым палисадником, в котором росла раскидистая сирень. Парфен запомнил дом, отошел на десяток шагов и присел на скамейку возле почти такого же палисадника. Из ворот вышел замшелый дед. Они разговорились. Как бы невзначай, Парфен спросил о соседях: «Домик хочу тут у вас купить». Дед степенно ответил: «У нас тут все люди степенные… Все пенсионеры, пожилые. А вон там, – дед показал на дом, куда зашел Пашка, – Павел Митрич живет, фронтовик, до Берлина дошел. Теперь в артели робит. Зажиточно живет. Да вот только бобылем, нет у него никого». Они еще посидели, поговорили, про Пашку Парфен не спрашивал. Затем он ушел.
Дома он окончательно решил: «Иуде жить нельзя». Однажды Нюра с Любашей уехали к теще на небольшую станцию под областным городом. Он сказался нездоровым и остался дома. Вечером вышел и пошел к знакомому дому в частном секторе. По дороге на стройке подобрал прут арматуры. «Именно так как он тогда», – про себя решил Парфен. Быть пойманным он не боялся, он знал, что скажет. Сложнее было все объяснить родным, но они бы его поняли. К дому Иуды он подошел уже в сумерках, после трудового дня улица была пустынна. Парфен нажал кнопку электрического звонка. В глубине двора возникло движение, «Кто?», – спросил знакомый голос. В висках снова возникла боль, челюсти сжались. Силой воли он подавил это в себе. «Откройте», – спокойно попросил он. Шаги подошли к калитке, и она открылась, Пашка стоял в трико майке и домашних тапочках. «Что нужно?», – спросил он. «Здравствуй, – глухо сказал Парфен – узнаешь? Помнишь, как убивал нас, Иуда?». Павел мертвенно побледнел и отступил внутрь двора, Парфен зашел следом и затворил калитку. «Пойдем в дом, Паша», – тихо сказал он. Они вошли в комнату. Вдруг Павел упал на колени: «Не убивай, – закричал он, – я искупил, воевал, две медали имею. До Берлина дошел». Боль отпустила виски, в голове было одно: «Справедливость. А те, кто погиб от руки этого, они бы его простили? Нет! Нет! Нет!». «Помнишь сорок третий? Помнишь тех, кого убил своим прутом? Помнишь?», – безжалостно спросил Парфен. Предатель с мертвенно бледным лицом стоял на коленях. Губы его кривились, обнажая повернутые клыки. Змеиный шрам стал белым даже на фоне этих бледных щек. Он понял все. Парфен взмахнул прутом: «Именем павших, убитых тобой, умри, Иуда!». Тело Пашки дернулось, упало на пол.
Обратный путь Парфен прошел по малолюдным улицам. Несколько дней он ждал, что его возьмут, но никто за ним не пришел. В тот район он больше никогда не ходил. Видимо милиция сочла это обычным бытовым убийством, которое осталось нераскрытым. Как ни странно после этого вечера боли перестали посещать его. Появилось другое, его совесть стала спрашивать: «А ты имел право быть палачом?». Так он маялся года полтора, а затем пошел в Храм. Пожилой поп согласился выслушать его. Он рассказал все. Священник выслушал его, молча, не перебивая. Затем задумчиво сказал: «Я ведь тоже войну закончил в Будапеште, капитан-артиллерист. Ты не палач, ты справедливость совершил, и нет на тебе греха. Простит тебя Господь». Как ни странно, но совесть его тоже успокоилась. Больше он об этом не вспоминал.
Парфен Евсеич Казаков в конце 1990-х рассказал свою историю старшему участковому в том самом маленьком уральском поселке. Он переехал в родительский дом после смерти сестры и своей обожаемой жены Нюры. Квартиру в областном городе он оставил семье дочери Любы. Старший лейтенант выслушал его, угостив кофе. Беседовали они часа три обо всем. После этого офицер сказал: «Я вам не судья, мой дед тоже всю войну прошел, ранен был тяжело, теперь упокоен на нашем кладбище. Да и сроки давности прошли давно». Такая вот жизнь. Такая справедливость.
PS: Эта история не совсем выдумана, имена людей изменены, можно ли осудить моего героя за такую справедливость?