Эпоха двух титанов- роман

 
 Самсон  Гелхвидзе - ЭПОХА ДВУХ ТИТАНОВ - Историко-биографический роман

ПРОЛОГ
Грузия на пороге новой эпохи
Бывают времена, когда история словно замирает перед очередным поворотом, а целые народы, сами того ещё не осознавая, оказываются на пороге больших перемен. Старые порядки продолжают существовать, привычная жизнь течёт по давно установленному руслу, люди занимаются своими повседневными делами, растят детей, обрабатывают землю, строят дома, поют песни и молятся в храмах. Но где-то глубоко, под внешним спокойствием, уже зарождается нечто новое. Оно пока не имеет ясного имени, не знает своего будущего и не может объяснить, куда приведёт его дорога. Однако однажды наступает день, когда это невидимое движение становится историей.
Именно такое время переживала Грузия в первой половине XIX столетия.
Страна, чья история насчитывала многие века, страна древних монастырей и крепостей, царских дворцов и крестьянских дворов, страна воинов, земледельцев, поэтов и мудрецов, вступила в новую и непростую эпоху. После присоединения к Российской империи в 1801 году изменились государственное устройство, общественная жизнь и привычные отношения между людьми. Старые политические институты уходили в прошлое, а новые порядки постепенно проникали во все сферы существования грузинского общества.
Для одних эти перемены означали новые возможности, для других — утрату прежнего мира. Кто-то надеялся на спокойствие и защиту, кто-то болезненно воспринимал ограничение самостоятельности родной страны. Но независимо от личных убеждений людей оставался вопрос, который не мог исчезнуть вместе с прежними государственными порядками: что будет с Грузией, с её языком, культурой, исторической памятью и духовным наследием?
Этот вопрос звучал не только в домах образованных дворян, но и в крестьянских селениях, на городских базарах, в церковных дворах, за семейными столами. Его не всегда произносили вслух. Иногда он выражался в тревожном взгляде старика, в грустной песне, которую мать пела ребёнку, в рассказе о былых временах, передаваемом от отца к сыну.
Грузия продолжала жить.
В Кахетии виноградники поднимались по солнечным склонам, и осенью люди собирались на сбор урожая. В Имеретии реки несли свои воды среди зелёных долин, а горные дороги связывали небольшие селения с городами. В Тифлисе, который постепенно становился центром новой административной и культурной жизни Кавказа, встречались представители разных народов, звучали разные языки, сталкивались привычки и мировоззрения. Здесь торговали, спорили, заключали сделки, читали газеты, обсуждали государственные распоряжения и пытались понять, каким станет завтрашний день.
Но было нечто, что объединяло людей, несмотря на различия их положения, достатка и взглядов. Это была память о родной земле.
Однажды вечером, когда солнце уже скрылось за горами и в окнах старых домов зажглись огни, несколько человек собрались во дворе небольшого тифлисского дома. День выдался жарким. Воздух медленно остывал, и где-то неподалёку слышались голоса возвращавшихся с работы людей.
За низким столиком сидел пожилой грузин, хозяин дома. Перед ним стоял кувшин с вином, рядом лежал кусок хлеба и небольшая тарелка с сыром. Его гости были людьми разного возраста. Один занимался торговлей, другой служил при одном из учреждений, третий преподавал в школе. Разговор начался с обычных новостей, но постепенно перешёл к тому, что волновало каждого из них.
— Скажите мне, господа, — произнёс хозяин, медленно наполняя бокалы, — что останется от нашего народа, если однажды наши дети перестанут говорить на языке своих отцов?
Молодой чиновник пожал плечами.
— Язык не исчезнет за один день. Люди продолжают говорить по-грузински, в наших церквах служат по-грузински, народ поёт свои песни. Чего же вы опасаетесь?
Старик посмотрел на него с лёгкой грустью.
— Я опасаюсь не того, что язык исчезнет сегодня. Я опасаюсь, что завтра он станет для наших детей чем-то необязательным. Что они будут знать чужие слова лучше родных, чужую историю лучше собственной, а о своих предках станут вспоминать лишь по праздникам.
— Но разве образование, новые знания и знакомство с другими культурами могут быть злом? — вмешался преподаватель. — Мы ведь не можем жить только воспоминаниями о прошлом. Мир меняется. Наши дети должны учиться, читать, мыслить шире.
— Я с вами не спорю, — ответил старик. — Пусть учатся. Пусть знают весь мир. Но только не забывают, кто они и откуда пришли. Человек, не знающий собственной истории, похож на дерево, которое забыло о своих корнях.
Разговор на некоторое время затих.
Из соседнего двора донеслась мелодия старой народной песни. Её пели негромко, словно не желая нарушить вечернюю тишину. Старик прислушался, и лицо его смягчилось.
— Вот послушайте, — сказал он. — Разве можно объяснить человеку, который никогда не слышал этой песни, почему у меня каждый раз сжимается сердце, когда она звучит? В ней ведь не только мелодия. В ней наши радости, наши потери, наши надежды. В ней жизнь тех, кто был до нас.
— А что же мы можем сделать? — спросил молодой чиновник. — Неужели одними песнями можно изменить судьбу страны?
Старик не сразу ответил.
— Одними песнями — нет. Но без песен, без книг, без родного слова народ теряет самого себя. Нам нужны люди, которые смогут говорить от имени Грузии. Не обязательно с трибуны и не обязательно с оружием в руках. Иногда одно честное слово сильнее сабли.
Эти слова прозвучали просто, без торжественности. Никто из присутствующих не мог знать, что впереди Грузию ждут люди, которым суждено будет по-разному ответить на поставленный вопрос.
Одни из них станут писать книги и статьи, другие будут создавать школы и театры, третьи посвятят себя науке и просвещению. Но особое место в истории страны займут два человека, чьи имена впоследствии окажутся неразрывно связаны с целой эпохой.
Один из них родился в Кварели, в Кахетии, в семье, принадлежавшей к грузинскому дворянству. Ему предстояло стать писателем, публицистом, мыслителем и общественным деятелем, человеком, который не боялся поднимать самые болезненные вопросы жизни своего народа. Он верил в силу образования, в необходимость общественного обновления, в достоинство человека и ответственность каждого перед своей родиной.
Его звали Илья Чавчавадзе.
Другой появился на свет в Имеретии, в Схвитори, среди зелёных холмов и знакомых с детства народных голосов. Ему предстояло стать поэтом, чьи стихи будут жить не только в книгах, но и в песнях, в памяти простых людей, в их радостях и печалях. Он сумеет говорить о любви, родине, человеческой доброте и достоинстве так, что его услышат далеко за пределами родного края.
Его звали Акакий Церетели.
Между ними было всего три года разницы. Они родились в разных уголках одной страны, росли в различных семейных обстоятельствах, получили разное воспитание и прошли неодинаковые дороги к знаниям. Их характеры не были одинаковыми, как не были одинаковыми и способы, которыми каждый из них собирался служить Грузии.
Илья обладал беспокойным умом человека, которому недостаточно видеть недостатки окружающего мира. Он хотел понять их причины, найти способы преодоления несправедливости, изменить общественную жизнь. Его слово должно было не только трогать сердце, но и заставлять думать, спорить, действовать.
Акакий обладал особым даром чувствовать душу народа. Он умел находить в обыкновенных человеческих переживаниях такую глубину, которая становилась понятной каждому. Его поэзия могла быть нежной и задорной, печальной и насмешливой, но в ней неизменно присутствовала любовь к родной земле.
Они ещё не знали друг друга. Не знали, какие встречи и расставания ожидают их впереди, какие споры разгорятся вокруг их произведений, какие испытания приготовит им время. Они не могли предвидеть, что однажды их имена станут символами грузинского национального возрождения.
Но история уже готовила для них свои испытания.
Впереди были Петербург и Тифлис, университетские аудитории и редакции журналов, литературные вечера и общественные собрания, встречи с единомышленниками и столкновения с противниками. Будут годы признания и периоды одиночества, радость творчества и горечь непонимания. Будут люди, которые последуют за ними, и люди, которые не примут их взглядов.
Один из них погибнет от руки убийц, оставив после себя незаживающую рану в сердце Грузии. Другой переживёт его на восемь лет, продолжая нести память о своей эпохе и оставаясь одним из самых любимых поэтов народа.
Но их истории никогда не станут совершенно отдельными.
Потому что речь идёт не только о двух выдающихся биографиях. Речь идёт о времени, когда грузинская литература и общественная мысль приобретали новое звучание, когда слово становилось средством духовного сопротивления забвению, когда культура помогала народу осознавать собственное достоинство и историческое предназначение.
У каждого народа бывают люди, которые отражают свою эпоху. И бывают люди, которые сами становятся её определением.
Илья Чавчавадзе и Акакий Церетели принадлежали именно к таким людям.
Им предстояло пройти разные дороги, но история поставила их рядом на одной вершине.
И потому эта книга — не просто рассказ о жизни двух писателей. Это повествование о Грузии, о её людях, её надеждах и испытаниях, о силе слова и ответственности перед будущими поколениями.
Это история двух судеб, ставших частью одной национальной судьбы.
Это была эпоха двух титанов.
Глава 1. Кварели. Дом, в котором родился Илья
Кахетия встречала осень особенным светом. В это время года солнце уже не обжигало землю летним жаром, но по-прежнему щедро освещало виноградники, сады и старые дома, разбросанные по склонам холмов. Воздух становился прозрачнее, краски — глубже, а вечера наполнялись той мягкой прохладой, которая заставляла людей задерживаться у открытых окон и дольше сидеть за семейным столом.
Кварели, небольшое селение в Алазанской долине, жило своей привычной жизнью. Здесь знали цену земле, уважали труд земледельца, помнили родословные семей и передавали из поколения в поколение рассказы о людях, которые защищали родную землю. В этих рассказах нередко соседствовали история и легенда, горечь поражений и гордость за мужество предков.
Дом Чавчавадзе не был чужд этой памяти.
Род, к которому принадлежала семья, имел глубокие корни в грузинской истории. Дед Ильи, Паата, и другие представители семьи были связаны с военной службой и событиями, оставившими след в судьбе Кахетии. Отец будущего писателя, Григорий Чавчавадзе, служил офицером Нижегородского драгунского полка. Он участвовал в военных походах, знал цену опасности и привык к дисциплине, которую требовала служба.
Но военная жизнь осталась позади. Теперь главным для Григория было его семейное хозяйство, дети и дом, в котором должны были продолжиться традиции рода.
Его жена, Мария Бебуришвили, была женщиной образованной для своего времени. Она хорошо знала грузинскую письменность и литературу, помнила множество стихотворений, старинных преданий и рассказов. В её представлении воспитание ребёнка не ограничивалось заботой о его здоровье и повседневных нуждах. Мать должна была передать ему нечто более важное — язык, веру, память семьи и любовь к родной земле.
В этом доме дети росли среди рассказов о прошлом. Здесь не забывали о тех, кто жил до них, кто защищал родные края, кто создавал книги и песни, кто оставлял после себя доброе имя.
Именно в такой семейной атмосфере 27 октября 1837 года по старому стилю родился мальчик, которому предстояло стать одним из самых известных людей Грузии.
Его назвали Ильёй.
Никто из домашних, разумеется, не мог тогда знать, какую роль суждено будет сыграть этому ребёнку в истории страны. Для родителей он был прежде всего сыном, ещё одним маленьким человеком, которому предстояло расти, учиться, радоваться и переживать свои первые детские огорчения.
Возможно, в тот день дом наполнился обычной для таких событий радостью. Родные поздравляли родителей, женщины хлопотали по хозяйству, кто-то из старших родственников заглядывал узнать, как чувствует себя мать и каков новорождённый.
— Здоровый мальчик? — мог спросить один из близких.
— Здоровый, — отвечали ему. — Пусть Бог даст ему долгую жизнь.
— И хорошую судьбу, — добавлял другой.
Так начиналась жизнь человека, которому предстояло стать голосом целого поколения.
Детство Ильи проходило в мире, где семейные традиции тесно переплетались с повседневным трудом. Дом, сад, окрестные поля, разговоры взрослых, встречи с соседями — всё это составляло привычную картину его первых лет.
Вокруг жили крестьяне, чья жизнь зависела от земли, урожая и погоды. Они знали, что такое тяжёлый труд, неурожай, долги и тревога за будущее семьи. Их радости были простыми, но настоящими, а печали порой оказывались такими глубокими, что человек носил их в себе всю жизнь.
Маленький Илья видел этих людей каждый день. Он слышал их разговоры, наблюдал за их работой, постепенно узнавал особенности деревенского быта. Позднее именно эта близость к народной жизни станет одной из важных черт его мировоззрения.
Взрослые могли рассуждать о родословных, военной службе и положении семьи, но для ребёнка мир открывался иначе. Он познавал его через звуки и образы: шум ветра, голоса людей, рассказы старших, песни, которые звучали по вечерам.
Особое место в этом мире занимала мать.
Мария умела рассказывать. Её память хранила множество стихов и старинных историй. Она не просто пересказывала детям услышанное или прочитанное, но старалась сделать так, чтобы каждый рассказ оставлял след в их воображении.
Представим один из таких вечеров.
Дети собрались возле матери. За окном постепенно темнело, в доме становилось тише. Мария закончила очередной рассказ и посмотрела на младшего сына.
— Илья, ты слушал внимательно?
— Слушал, мама.
— А что тебе запомнилось?
Мальчик задумался.
— Что человек должен быть смелым.
— Только смелым?
— И не бояться, когда трудно.
Мария улыбнулась.
— Это хорошо. Но смелость бывает разной. Можно не бояться опасности, а можно не бояться говорить правду. И иногда второе бывает труднее первого.
Илья посмотрел на мать, стараясь понять смысл её слов.
— А если за правду накажут?
— Тогда человек должен подумать, почему он говорит её и ради чего. Не всякое слово стоит произносить бездумно. Но если ты знаешь, что правда необходима, нельзя отказываться от неё только потому, что кому-то она не понравится.
Разумеется, этот разговор — художественная реконструкция, а не запись подлинной беседы. Но сама атмосфера материнского воспитания, значение грузинской литературы и устных рассказов в доме Чавчавадзе подтверждаются воспоминаниями самого Ильи.
Его мать действительно обладала большой литературной памятью. Она знала старые стихи и рассказы, а её влияние на детей было значительным. Впоследствии Илья вспоминал, как в семье читали и пересказывали прочитанное, как взрослые проверяли, насколько внимательно дети слушали и что сумели запомнить.
В этом, казалось бы, простом домашнем обычае заключалось нечто большее, чем обычное обучение. Ребёнка приучали слушать, понимать, пересказывать и размышлять. Слова становились не только средством общения, но и способом познания мира.
Отец Ильи, Григорий, был человеком иного склада. Военная служба сформировала в нём привычку к порядку, выдержке и ответственности. Он хорошо знал русский язык, интересовался происходившими событиями и внимательно относился к образованию детей.
Вечерами он также занимался с ними: читал новости и рассказы, а затем просил пересказать услышанное. На следующий день мог снова вернуться к вчерашнему чтению, чтобы проверить, что осталось в памяти.
— Ну что, кто сегодня лучше всех запомнил вчерашний рассказ? — мог спросить он, обращаясь к детям.
Кто-нибудь начинал пересказывать, иногда сбивался, забывал подробности.
— Нет, погоди, — останавливал отец. — Не торопись. Сначала подумай, о чём шла речь, а потом рассказывай.
Илья слушал, наблюдал за старшими и постепенно привыкал к тому, что каждое услышанное слово требует внимания.
Впоследствии в автобиографии он вспоминал именно эту семейную практику чтения и пересказа. Такие занятия развивали память, приучали к последовательному изложению мысли и помогали ребёнку осваивать богатство языка.
Для будущего писателя это стало одним из первых уроков словесного мастерства.
Но не менее важным было другое: мальчик рос в доме, где прошлое не считалось чем-то далёким и ненужным. История страны постоянно присутствовала в разговорах взрослых. Илья слышал имена людей, прославившихся мужеством и служением родине, узнавал о событиях, которые определяли судьбу Грузии.
Всё это постепенно складывалось в его детском сознании.
Семейная жизнь Чавчавадзе не была лишена тревог. За благополучием дома скрывались непростые обстоятельства. История рода знала военные потери, а судьба Грузии в течение многих десятилетий оставалась неспокойной.
В рассказах старших оживали прежние поколения. Одни родственники участвовали в военных походах, другие погибли в столкновениях, третьи оставили после себя память о мужестве и верности своим убеждениям.
Для ребёнка подобные истории могли казаться частью большого, почти легендарного мира. Но постепенно он начинал понимать, что за каждым именем стоит человеческая жизнь, за каждым подвигом — риск, а за каждой победой — чья-то боль.
Можно предположить, что именно в эти годы в нём зарождалось особое отношение к истории. Он ещё не умел формулировать свои мысли так, как будет делать это взрослым человеком, но уже учился воспринимать судьбу отдельной личности в связи с судьбой народа.
И это чувство впоследствии станет одной из основ его творчества.
Когда Илье исполнилось восемь лет, начался новый этап его образования.
Сначала он учился читать и писать по-грузински у местного церковнослужителя, которого сам позднее вспоминал как человека, прекрасно знавшего родной язык и умевшего рассказывать детям о прошлом Грузии.
Это обучение не было похоже на занятия в большой городской школе. Здесь многое зависело от личности наставника, от его умения заинтересовать ребёнка, от живого рассказа и примеров, которые помогали понять смысл услышанного.
Учитель рассказывал о героях грузинской истории, о людях, совершавших подвиги ради родины и веры, о поступках, которые приносили пользу другим.
— А почему люди помнят одних и забывают других? — мог однажды спросить мальчик.
— Потому что не всякая жизнь оставляет след, — мог ответить наставник. — Одни думают только о себе, а другие делают что-то для тех, кто придёт после них.
— Значит, нужно совершить подвиг?
— Не всегда. Иногда человеку достаточно честно прожить свою жизнь и не причинять зла другим. А иногда наступает время, когда от него требуется гораздо больше.
Илья слушал такие рассказы с большим вниманием. Позднее он вспоминал, что многие из них глубоко запали ему в душу. Одну из услышанных историй о Димитрии Самопожертвователе он впоследствии использовал как основу литературного произведения.
Так прошлое Грузии входило в сознание будущего писателя не только через книги, но и через устную традицию, через рассказы людей, которые сами воспринимали историю как часть собственной жизни.
Однако детство Ильи не было долгим и безмятежным.
В 1848 году, когда ему было около десяти лет, умерла его мать Мария. Для мальчика это стало тяжёлой утратой. Дом, в котором ещё недавно звучал материнский голос, уже не мог оставаться прежним.
Исчезла привычная возможность обратиться к ней с вопросом, услышать рассказ, почувствовать её присутствие рядом. То, что раньше казалось естественной частью каждого дня, вдруг стало воспоминанием.
Можно представить, как однажды вечером Илья, привыкший к материнским рассказам, задержался у двери комнаты, где прежде собирались дети.
— Илья, пойдём, — позвал кто-то из домашних.
— Сейчас.
— Что ты там делаешь?
— Ничего. Просто стою.
Возможно, он ещё не умел выразить словами то, что происходило у него внутри. Детская душа не всегда способна объяснить собственную боль. Иногда она только молчит, прислушивается к знакомым звукам и ждёт, что всё снова станет таким, как прежде.
Но прежняя жизнь уже не возвращалась.
Заботу о детях и воспитание осиротевших племянников взяла на себя сестра отца, Макрина Чавчавадзе-Эристави. С её участием семейная жизнь постепенно приобретала новый порядок. Детям предстояло привыкать к отсутствию родителей, а Илье — взрослеть раньше, чем это обычно случается с мальчиками его возраста.
Впереди его ждала ещё одна тяжёлая утрата — смерть отца. Но пока он продолжал жить в Кварели, учиться, наблюдать за окружающим миром и накапливать впечатления, которым суждено было однажды стать частью его литературного наследия.
И если материнские рассказы открывали ему богатство грузинского слова, а отцовские занятия приучали к вниманию и размышлению, то деревенская жизнь знакомила его с людьми, чья судьба впоследствии станет одной из главных тем его произведений.
Он видел труд крестьянина, слышал народные песни, узнавал старинные предания, наблюдал за человеческими радостями и бедами.
Всё это оставалось в памяти.
Мальчик из Кварели ещё не знал, что однажды ему предстоит говорить о жизни грузинского народа так, как до него говорили немногие. Он не знал, что его книги будут читать далеко за пределами родного края, что его имя станет частью национальной истории, а его судьба окажется связанной с судьбой всей страны.
Но путь уже начинался.
В небольшом кахетинском доме, среди семейных рассказов, старинных преданий и простых человеческих забот, формировался характер будущего писателя.
Илья Чавчавадзе ещё только учился читать мир. Но мир уже оставлял в нём свои первые строки.
Глава 2. Схвитори. Первые дни будущего поэта
Имеретия жила совсем иным ритмом, нежели Кахетия. Здесь горы казались ближе к человеческому жилью, реки шумели среди густой зелени, а небольшие селения словно прятались в складках холмов. Весной склоны покрывались травами и цветами, летом сады давали прохладную тень, а осенью земля щедро одаривала людей плодами их труда.
В этой благодатной стороне, в окрестностях Сачхере, находилось село Схвитори. Неподалёку протекала река Чихура, а над окрестностями возвышалась старая крепость Модинахе. Её каменные стены помнили времена, когда судьба этих мест зависела от мужества защитников, от стойкости семей и от способности народа сохранять себя перед лицом испытаний.
Именно здесь, 9 июня 1840 года по старому стилю, появился на свет мальчик, которому предстояло стать одним из самых любимых поэтов Грузии.
Его назвали Акакием.
Он родился в семье князя Ростома Церетели и Екатерины Абашидзе. По материнской линии семья была связана с царским домом Имеретии: Екатерина приходилась потомком царю Соломону I. Таким образом, происхождение будущего поэта соединяло в себе дворянские традиции, память о прежней государственности и глубокую связь с родной землёй.
Дом Церетели был известен в округе. Здесь соблюдали семейные обычаи, принимали гостей, обсуждали дела хозяйства и новости, приходившие из разных уголков страны. Отец Акакия, Ростом, был человеком, привыкшим к своему положению и обязанностям. Мать, Екатерина, обладала мягкостью и достоинством, которые не мешали ей быть требовательной к детям.
Но судьба приготовила для маленького Акакия необычное детство.
Согласно старинному обычаю, существовавшему в некоторых грузинских дворянских семьях, ребёнка после рождения отдавали на воспитание в крестьянский дом. Считалось, что таким образом он будет крепче здоровьем, узнает жизнь простых людей и вырастет не избалованным семейным достатком.
Так произошло и с Акакием.
Первые годы жизни он провёл не в родительском доме, а в селе Саване, в крестьянской семье. Его окружали люди, чья жизнь была связана с землёй, ежедневным трудом и заботой о хозяйстве. Рядом росли дети крестьян, с которыми маленький княжич делил игры, радости и первые детские обиды.
Для него это было не просто пребывание в другом доме. Это было знакомство с жизнью, которая существенно отличалась от той, к которой его готовило происхождение.
В Саване всё имело свой порядок.
Утро начиналось рано. Взрослые поднимались ещё до того, как солнце полностью освещало окрестные холмы. Кто-то отправлялся к полям, кто-то занимался скотом, женщины готовили пищу и хлопотали по дому. Дети просыпались, когда в жилище уже слышались голоса и шаги.
Маленький Акакий постепенно привыкал к этому миру. Он не ощущал себя чужим среди крестьянских детей. Напротив, здесь у него появились товарищи, с которыми можно было бегать по двору, исследовать окрестности, наблюдать за животными и придумывать собственные игры.
Его воспитанием занималась крестьянская женщина, ставшая для него кормилицей и няней. В биографических материалах и семейных преданиях её имя связывают с Маной Садунишвили, женой Фарсадана Канчавели.
Она не была учёной женщиной, не читала детям сложных наставлений и не рассуждала о философии. Но знала то, что необходимо было человеку, живущему в тесной связи с природой и людьми: когда следует работать, как пережить непогоду, почему нельзя обижать слабого, отчего нужно помогать соседу и почему чужая беда не должна оставлять человека равнодушным.
Однажды маленький Акакий, наблюдая, как взрослые готовятся к работе, мог спросить:
— Почему все так рано встают?
— Потому что день ждать не будет, — ответила бы ему няня. — Солнце поднялось — значит, пора приниматься за дело.
— А если не хочется?
Женщина улыбнулась.
— Тогда всё равно придётся. Земля не спрашивает, хочется тебе сегодня работать или нет.
— А князья тоже должны работать?
— Каждый человек должен что-нибудь делать. Иначе зачем ему дана жизнь?
Мальчик задумался.
— А если у человека много слуг?
— Тогда у него больше возможностей помочь другим. Только не каждый об этом помнит.
Эти реплики — художественная реконструкция, но сама среда воспитания Акакия подтверждена его собственными воспоминаниями. Позднее поэт с благодарностью писал о годах, проведённых среди крестьянских детей, и признавался, что всё доброе и человеческое, сохранившееся в нём, во многом было связано именно с этим детством.
Он не забыл людей, среди которых рос.
И, пожалуй, именно здесь следует искать один из источников той особенной близости к простому народу, которая впоследствии стала характерной чертой его поэзии.
Акакий рос среди людей, для которых песня была не украшением жизни, а её естественной частью.
Пели во время работы, за семейным столом, на праздниках и во время встреч. В песнях звучали любовь, тоска, воспоминания о прошлом, радость возвращения и горечь расставания. Некоторые мелодии были весёлыми, другие — печальными, но почти каждая несла в себе историю человеческого чувства.
Мальчик слушал их и постепенно запоминал.
Особенно его привлекали рассказы взрослых. Они могли говорить о дальних родственниках, о старых событиях, о людях, которые отличались необыкновенной смелостью или добротой. Иногда один рассказчик дополнял другого, и тогда история становилась ещё интереснее.
— А правда, что когда-то наши предки сражались с врагами у этой крепости? — мог спросить Акакий.
— Правда, — отвечал один из старших. — Земля многое помнит.
— А почему крепость стоит так высоко?
— Чтобы видеть, кто приближается. И чтобы защищать тех, кто живёт внизу.
— Значит, она нужна людям?
— Конечно. Только крепость защищает тело, а есть вещи, которые должны защищать душу.
— Какие?
— Память, вера, язык. Если человек потеряет всё это, ему никакая крепость не поможет.
Возможно, именно такие разговоры, услышанные в детстве, оставляли в нём впечатления, которые позднее возвращались в стихах и произведениях.
Но главное заключалось не в отдельных словах. Акакий рос рядом с людьми, которые не считали себя героями истории, однако каждый день совершали маленькие поступки, без которых невозможно существование общества. Он видел их труд, их привязанность к детям, их взаимную поддержку и умение радоваться даже скромным подаркам судьбы.
Позднее он будет воспевать простого человека не как отвлечённый литературный образ, а как живую часть родной страны.
Время шло, и мальчик постепенно взрослел.
В шесть или семь лет его детство в Саване завершилось. Родители решили вернуть сына в родительский дом, где ему предстояло начать другую жизнь — жизнь княжеского ребёнка, которому нужно было привыкать к семейному положению и готовиться к систематическому образованию.
Для самого Акакия этот переход, вероятно, оказался непростым.
В Саване он привык к свободе, к непосредственному общению с другими детьми, к жизни, в которой не существовало строгого разделения между маленьким князем и крестьянскими мальчиками. Теперь всё должно было измениться.
В родительском доме его ожидали новые правила, новые обязанности и совершенно иная атмосфера.
Можно представить, как отец встретил сына после возвращения.
— Ну что, Акакий, — обратился к нему Ростом, — теперь ты снова дома.
Мальчик посмотрел на знакомые стены.
— Да, отец.
— Здесь тебе предстоит многое узнать. Ты уже не маленький.
— А я могу иногда ездить в Саванe?
— Конечно. Но теперь ты должен помнить, что принадлежишь к семье Церетели и должен соответствовать своему положению.
Акакий помолчал, а затем спросил:
— А там, в Саване, я кем был?
Отец мог удивиться такому вопросу.
— Там ты был ребёнком.
— А здесь?
— Здесь ты тоже ребёнок, но тебе предстоит учиться быть князем.
Возможно, этот разговор никогда не происходил именно так. Но в нём заключено противоречие, которое могло возникнуть в сознании мальчика: ему предстояло вернуться в мир своего происхождения, не забыв при этом мир, в котором прошло его раннее детство.
Именно это различие между двумя средами впоследствии приобретёт для него особое значение.
В родительском доме Акакий встретился с теми, кто должен был стать его первыми наставниками.
Большую роль в его образовании сыграла старшая сестра Анна. Она помогала ему осваивать грузинскую грамоту, учила читать и писать на родном языке. Мать занималась с ним русским чтением.
Образование в те годы не всегда начиналось с посещения школы. В состоятельных семьях детей нередко готовили дома, приглашали наставников, уделяли внимание чтению и письму. Так складывался первоначальный круг знаний будущего поэта.
Анна относилась к занятиям серьёзно. Она старалась, чтобы младший брат не просто запоминал буквы, но понимал прочитанное.
— Акакий, посмотри внимательно. Здесь написано одно слово, а здесь другое. Ты должен научиться различать их.
— Но я уже знаю эти буквы!
— Знать буквы недостаточно. Нужно понимать, что они говорят.
— А книги всегда говорят правду?
Анна улыбнулась.
— Книги рассказывают о многом. Но думать за тебя они не могут.
Мальчик снова склонился над страницей.
Его интерес к чтению оказался необыкновенно сильным. Книги постепенно становились для него не только источником знаний, но и особым пространством, в котором можно было путешествовать по далёким странам, знакомиться с неизвестными людьми и переживать события, происходившие задолго до его рождения.
Особое место в его детском чтении занимала «Витязь в тигровой шкуре» Шота Руставели.
Впоследствии Акакий вспоминал, что уже в десятилетнем возрасте неоднократно перечитывал эту поэму. Для ребёнка она открывала целый мир — мир мужества, дружбы, любви, верности и благородства.
Можно представить, как однажды мать заметила, что сын снова держит в руках знакомую книгу.
— Акакий, ты опять читаешь Руставели?
— Да, мама.
— Но ведь ты уже знаешь эту историю.
— Знаю.
— Тогда зачем читаешь её снова?
Мальчик немного подумал.
— Когда читаю второй раз, нахожу то, чего раньше не замечал.
Екатерина посмотрела на сына с улыбкой.
— Значит, книга меняется?
— Нет, мама. Наверное, меняюсь я.
Этот короткий ответ мог бы принадлежать человеку гораздо старше. Но в нём отражается то свойство настоящего читателя, которое со временем становится и свойством настоящего писателя: способность возвращаться к знакомому произведению и каждый раз открывать в нём новые смыслы.
В детстве Акакия постепенно формировалось ещё одно важное качество — наблюдательность.
Он замечал, как разговаривают взрослые, как меняется настроение человека, когда ему приходится переживать неприятности, как радуются дети, получившие долгожданную игрушку, и как ведут себя люди, когда думают, что никто за ними не наблюдает.
Всё это ещё не превращалось в сознательные литературные наблюдения. Но будущий поэт словно собирал впечатления, которые однажды станут материалом его творчества.
Он видел, что человеческая жизнь не делится на простую череду счастливых и несчастливых дней. В ней соседствуют добро и несправедливость, щедрость и зависть, смелость и страх. Один человек способен утешить другого, а другой — причинить боль даже тому, кто ему доверяет.
Особенно остро он воспринимал различие между положением людей.
В Саване он рос вместе с детьми крестьян, делил с ними игры и повседневные заботы. В родительском доме его окружали люди, которые напоминали ему о происхождении и обязанностях княжеского рода.
Но прежняя близость не исчезала.
Можно предположить, что в душе ребёнка постепенно складывалось понимание: человеческое достоинство не определяется одним лишь богатством или происхождением.
Эта мысль позднее станет одной из важнейших в его творчестве.
Когда Акакий приблизился к школьному возрасту, вопрос об образовании приобрёл особую важность.
Семья понимала, что домашнего обучения уже недостаточно. Мальчику предстояло познакомиться с более широким миром знаний, освоить новые предметы, научиться работать с книгами и готовиться к самостоятельной жизни.
В 1852 году он начал обучение в Кутаисской классической гимназии.
Это означало, что привычный мир Схвитори постепенно уступал место новой обстановке. Впереди были школьные занятия, преподаватели, товарищи, строгие правила и столкновение с теми сторонами жизни, которых ребёнок прежде почти не знал.
Но в этот момент он ещё не мог представить, насколько непростым окажется его дальнейшее образование.
Ему предстояло узнать, что школа может не только открывать новые горизонты, но и ограничивать человека, что знания не всегда сопровождаются справедливостью, а отношение к родному языку способно стать предметом болезненных общественных противоречий.
Пока же всё это оставалось впереди.
В памяти Акакия навсегда сохранялись зелёные холмы Имеретии, шум Чихуры, старый дом в Схвитори, крестьянская семья в Саване, песни и рассказы простых людей.
Он покидал мир раннего детства, но не расставался с ним окончательно.
Много лет спустя, когда его имя станет известно всей Грузии, он будет с благодарностью вспоминать годы, проведённые среди крестьянских детей. И в этих воспоминаниях не будет высокомерия человека, который снисходительно оглядывается на простую жизнь. Напротив, в них прозвучит признание того, насколько много он получил от людей, не обладавших ни титулами, ни богатством, но умевших сохранять человеческую доброту.
Так формировался будущий Акакий Церетели.
В одном доме он получил первые уроки родного языка, в другом — первые уроки человеческого общения. От матери и сестры пришла любовь к чтению, от крестьянского детства — близость к народу, от семейных преданий — интерес к прошлому Грузии.
Эти впечатления не исчезли с годами. Они постепенно соединялись в характере человека, которому предстояло стать поэтом, чьи произведения будут знать и любить далеко за пределами Имеретии.
В Схвитори начинался его жизненный путь. Но настоящая дорога к большой литературе была ещё впереди.
Глава 3. Мир детства Ильи
После смерти матери дом в Кварели уже не мог оставаться прежним. В нём по-прежнему жили дети, звучали знакомые голоса, продолжались привычные домашние дела, но исчезло то незримое тепло, которое прежде объединяло всех вокруг Мариам. Для маленького Ильи это была первая встреча с утратой, смысл которой ребёнок ещё не способен понять до конца, но тяжесть которой чувствует всем существом.
Отец, Григол Чавчавадзе, старался сохранить порядок в семье. Человек военный, привыкший к дисциплине и ответственности, он не позволял обстоятельствам окончательно подчинить себе жизнь детей. Но суровая внешняя сдержанность не означала равнодушия. Григол понимал, что после смерти супруги на нём лежит особая обязанность: дать детям образование, воспитать их и подготовить к самостоятельной жизни.
Илья всё чаще замечал, что отец стал задумчивее. Иногда он подолгу сидел за столом, перебирая бумаги или читая, а иногда выходил во двор и останавливался у ворот, словно прислушиваясь к чему-то, чего остальные не слышали.
— Отец, ты сегодня опять уезжаешь? — мог спросить мальчик.
— Нет, Илья. Сегодня я останусь дома.
— Тогда расскажи мне что-нибудь.
Григол смотрел на сына и, возможно, вспоминал, как прежде это делала Мариам. Он умел рассказывать детям о прошлом, о людях, которые служили родине, о военных походах и судьбах семей. В его рассказах история не была перечнем дат и имён. Она представала чередой человеческих поступков, за которые одни заслуживали уважения, а другие — осуждения.
— Запомни, сын, — мог сказать он, — человек не становится достойным только потому, что родился в известной семье. Его судят по тому, что он сделал и какую пользу принёс другим.
Такие слова не обязательно были произнесены именно в этой форме. Но они соответствовали тому воспитательному миру, который Илья описал позднее в своей автобиографии: отец рассказывал детям о событиях истории и о людях, проявивших мужество, верность вере и отечеству.
В памяти мальчика постепенно складывались два разных, но одинаково важных образа. Мать открывала ему мир грузинского слова, поэзии и преданий. Отец связывал этот мир с историей, поступком и ответственностью. Илья ещё не знал, что однажды эти впечатления соединятся в его собственном творчестве, но уже впитывал их, как впитывают родную речь, не задумываясь о том, насколько она определит всю дальнейшую жизнь.
В родной Кахетии его детство проходило не только среди родственников и людей княжеского дома. Первые занятия он посещал вместе с крестьянскими детьми. В восемь лет Илья начал учиться чтению и письму на грузинском языке у сельского дьякона. Тот обладал хорошим знанием родной письменности и славился умением увлекательно рассказывать. Учёба занимала сравнительно небольшую часть дня, а остальное время дети играли и слушали истории, в которых оживали страницы грузинского прошлого.
Для Ильи это было необыкновенно важное окружение. Он видел крестьянских детей не издали, не как людей, существующих где-то за пределами княжеского двора, а как своих товарищей. Они вместе играли, вместе слушали рассказы, вместе радовались и ссорились. Различие в происхождении не мешало им быть детьми одного края.
Впоследствии Илья не раз обращался к судьбам простых людей. В его произведениях крестьянская жизнь становилась не декорацией, а самостоятельным миром со своими страданиями, достоинством, радостями и противоречиями. Возможно, истоки этого внимания следует искать именно в тех ранних годах, когда граница между его миром и миром сельских детей была гораздо тоньше, чем могла бы показаться взрослому наблюдателю.
Но детство в Кварели постепенно уходило.
Когда Илье исполнился одиннадцатый год, отец отвёз его в Тифлис. В автобиографии писатель позднее вспоминал, что Григол определил его в пансион Раевского и Гакке, который считался одним из лучших частных учебных заведений города.
Для мальчика это означало не просто перемену места жительства. Перед ним открывался совершенно другой мир. Вместо привычных сельских дорог и знакомых лиц — большой город, шумные улицы, незнакомые люди, новые правила и строгий распорядок учебного заведения.
Тифлис был городом контрастов. Здесь встречались разные народы, языки, обычаи и представления о жизни. На улицах можно было услышать грузинскую, русскую, армянскую и другие речи. Рядом существовали старые кварталы и новые здания, традиционные мастерские и учреждения имперской администрации. Город жил напряжённой жизнью, в которой прошлое постоянно сталкивалось с настоящим.
Илья должен был привыкнуть к этому пространству, научиться ориентироваться в нём и найти собственное место.
Пансион Раевского и Гакке отличался от привычной домашней обстановки. Здесь существовали правила, занятия, требования к поведению и успеваемости. Гакке, немец по происхождению, был образованным и строгим педагогом. Однако, как позднее отмечал сам Чавчавадзе, его строгость сочеталась с вниманием к воспитанникам. Он заботился не только об их учебных успехах, но и об интеллектуальном и нравственном развитии, находил время для бесед, музыки и домашних концертов.
Илья оказался среди сверстников, которым предстояло учиться в новой для него языковой и культурной среде. Ему приходилось осваивать непривычные дисциплины, привыкать к требованиям преподавателей и одновременно сохранять связь с тем миром, из которого он приехал.
Можно представить, как в первые месяцы он иногда вспоминал Кварели: дом, знакомый двор, отцовские рассказы, материнский голос, сельские дороги. Воспоминания о родине сопровождали его и тогда, когда он занимался уроками, и тогда, когда оставался один после окончания занятий.
Возможно, именно в эти годы особенно остро проявилась разница между простым знанием языка и внутренней принадлежностью к народу. В Тифлисе Илья учился в заведении, где образование давалось по правилам своего времени, но в его памяти продолжали жить грузинские рассказы, песни и исторические предания. Он не оставлял родной язык за порогом пансиона: тот оставался частью его внутреннего мира.
Годы шли. Илья становился старше, а круг его интересов расширялся. Он уже не был тем ребёнком, который слушал рассказы дьякона, сидя среди сельских товарищей. Теперь перед ним раскрывались новые книги, новые предметы и новые представления о мире. Но прежние впечатления не исчезали. Напротив, они постепенно обретали смысл.
В 1851 году Илья продолжил образование в Тифлисской гимназии, поступив в четвёртый класс. Ему было около четырнадцати лет. Ещё недавно он был учеником частного пансиона, а теперь оказался в более серьёзном учебном заведении, где от него требовались самостоятельность и настойчивость.
Казалось, жизнь постепенно входила в определённое русло. У Ильи были учёба, товарищи, книги и планы. Но судьба готовила ему ещё одно испытание.
Десятого декабря 1852 года в Кварели умер его отец Григол Чавчавадзе. Илье было пятнадцать лет.
Весть о смерти отца стала для него новым ударом. Теперь он лишился не только матери, но и человека, который оставался главным оплотом семьи. Пять осиротевших детей нуждались в заботе, и ответственность за них приняла на себя тётя Ильи — Макрине Чавчавадзе-Эристави.
Для неё это было не просто исполнением родственного долга. На её плечи легла тяжёлая обязанность поддерживать семью, заниматься воспитанием детей и помогать им продолжать образование. После смерти Григола именно Макрине стала главным человеком, на которого могли рассчитывать осиротевшие племянники.
Илья находился в Тифлисе, продолжая учиться в гимназии. Теперь его жизнь окончательно разделилась на два пространства: город, где проходили его занятия и повседневные заботы, и Кахетию, где остались могилы родителей, родной дом и память о первых годах жизни.
Трагедия сказалась и на учёбе. Вскоре после смерти отца успеваемость Ильи ухудшилась, и его оставили в том же четвёртом классе. Это было не просто школьное затруднение. За ним стояло переживание, с которым пятнадцатилетнему юноше было трудно справиться.
В те дни он обратился к стихам. Среди ранних поэтических опытов Ильи сохранилось произведение «Моткма сацклиса», название которого обычно переводят как «Плач бедняка» или «Сетование бедняка». Оно связано с тяжёлым душевным состоянием юного автора после смерти отца.
Мы не знаем всех мыслей, которые занимали Илью в те дни. Не сохранились и подробные записи его разговоров с близкими после трагедии. Но сам факт обращения к поэзии говорит о том, что переживание искало выхода в слове. Там, где обычная речь оказывалась бессильной, начинал говорить будущий поэт.
Возможно, именно тогда он впервые почувствовал, что слово может быть не только способом рассказать о мире, но и возможностью сохранить то, что уходит, выразить то, что невозможно высказать в обычном разговоре.
Макрине предстояло заменить детям родителей настолько, насколько это вообще возможно. Она не могла вернуть им ни мать, ни отца, но могла сохранить семью, поддержать детей и помочь им не потерять связь друг с другом. Илья был ей обязан многим, хотя, вероятно, далеко не всё из этого осознавал в юности.
К 1853 году положение Ильи в гимназии стало улучшаться. Он сумел преодолеть первые последствия тяжёлого потрясения и продолжил образование. Это не означало, что боль исчезла. Скорее, он постепенно учился жить с памятью об утрате, не позволяя ей окончательно остановить своё движение вперёд.
В его детстве теперь было всё больше не только светлых воспоминаний, но и тяжёлых уроков. Он узнал, что семейное благополучие может разрушиться в одно мгновение, что близкие люди не всегда остаются рядом, что взросление порой приходит не вместе с возрастом, а вместе с испытанием.
И всё же детство Ильи не было лишено света. В нём остались материнские рассказы, отцовские наставления, сельские товарищи, голос дьякона, старинные предания и первые книги. Всё это не исчезло вместе с родителями. Оно продолжало жить в его памяти и постепенно превращалось в духовную опору.
Когда позднее Илья Чавчавадзе станет одним из главных голосов грузинской культуры, в его произведениях можно будет услышать отголоски этих ранних лет. Внимание к простому человеку, любовь к родному языку, уважение к исторической памяти и убеждение, что достоинство человека определяется не происхождением, а его поступками, не возникнут внезапно. Их корни уходили в далёкое детство.
Илья ещё не знал, какой путь ему предстоит пройти. Он не знал, что впереди будут Петербург, литературные споры, общественная борьба, большие надежды и тяжёлые разочарования. Но первые испытания уже сформировали в нём способность не отступать перед жизненными трудностями.
Кварели остался позади, но не исчез из его жизни. Он продолжал существовать в памяти — как место рождения, как мир родителей, как земля, на которой впервые прозвучали слова, ставшие впоследствии основой его собственного голоса.
Мальчик, покинувший родной дом, постепенно превращался в человека, которому однажды предстояло говорить не только от собственного имени.
Глава 4. Среди простых людей
Кахетия детских лет Ильи Чавчавадзе не была для него лишь красивым краем, который позднее можно было вспоминать с ностальгией. Она была живым миром, в котором каждый день открывал что-то новое: дорога к соседнему селению, голоса людей на сельской площади, работа в поле, разговоры у дома, песни и рассказы, переходившие от старших к младшим.
Княжеский дом, в котором родился Илья, имел свои традиции и уклад. Но за его воротами начиналась другая жизнь — жизнь тех, кто обрабатывал землю, выращивал виноград, заботился о хозяйстве и нёс на себе повседневные заботы края. Для ребёнка эти миры не были разделены непреодолимой стеной. Он рос в одном пространстве с людьми, чья судьба была тесно связана с землёй Кахетии.
Когда Илье исполнилось восемь лет, его начали обучать чтению и письму на грузинском языке. Учителем стал сельский дьякон, которого будущий писатель вспоминал с особой теплотой. Он хорошо знал грузинскую письменность, умел читать священные книги и обладал редким даром рассказчика. Именно это последнее качество, по признанию самого Ильи, особенно привлекало детей.
На занятия приходили и крестьянские мальчики из родного селения. Их было всего пять или шесть, как позднее вспоминал Чавчавадзе. Все они жили дома и собирались у дьякона по утрам. Чтению и письму посвящали примерно час, а остальное время до полудня проходило в играх и рассказах.
Такое обучение было совсем не похоже на привычную картину строгой школы, где дети сидят за партами, отвечают по очереди и ждут окончания урока. Здесь учёба естественно соединялась с общением. Дети слушали одного учителя, играли вместе, спорили, радовались удачной игре и возвращались к рассказам, которые продолжали звучать в их воображении даже после занятий.
Илья принадлежал к княжескому роду, но среди этих мальчиков его происхождение не становилось главным предметом общения. В детской игре важнее были ловкость, смелость, находчивость и умение держать слово. Возможно, именно в этой естественной среде он впервые почувствовал, что человеческое достоинство нельзя измерить одним только положением семьи.
Однажды, когда дети собрались на занятие, дьякон мог предложить им рассказать, что каждый запомнил из вчерашней истории. Один мальчик вспоминал имя героя, другой — его поступок, третий пытался объяснить, почему тот не отступил перед опасностью.
— А ты, Илья, что запомнил? — мог спросить учитель.
Мальчик поднимал голову и начинал пересказывать услышанное. Он старался не пропустить важного, подобрать точные слова, передать не только событие, но и его смысл.
— Хорошо, — мог одобрить дьякон. — Только помни: рассказать о подвиге мало. Надо понять, ради чего человек его совершил.
Это воображаемый эпизод, но сама атмосфера подобных занятий подтверждается воспоминаниями Ильи. Позднее он писал, что дьякон рассказывал детям об отдельных событиях религиозной и, в особенности, гражданской истории Грузии. В его рассказах говорилось о людях, которые защищали веру и отечество, проявляли мужество, совершали добрые и достойные поступки.
Для мальчиков это были не отвлечённые уроки истории. Перед ними возникали образы людей, которые жили задолго до них, но чьи решения и поступки продолжали иметь значение. История становилась близкой, почти семейной памятью. Она входила в детское сознание через живое слово, через интонацию рассказчика, через сопереживание героям.
Некоторые из этих историй Илья запомнил на всю жизнь. В автобиографии он прямо указывал, что услышанные в детстве рассказы позднее послужили ему материалом для литературных произведений. Одним из таких сюжетов стал образ Димитрия Самопожертвователя — грузинского царя Димитрия II, вошедшего в историческую память как человек, принявший смерть ради спасения своего народа. Влияние ранних рассказов он отмечал и в «Рассказе нищего».
Так детское впечатление превращалось в художественную память. Событие, услышанное от сельского учителя, спустя годы могло обрести новую жизнь на страницах произведения. Между детским слушателем и зрелым писателем протягивалась невидимая нить.
Но не только исторические рассказы формировали Илью. Не менее важным было само окружение. Крестьянские дети приносили с собой в общение собственный опыт: они знали, как трудятся взрослые, как меняется жизнь с приходом нового времени года, что значит помогать семье и почему иногда приходится отказываться от детских развлечений ради домашних обязанностей.
Илья мог видеть, как рано многие из них включались в хозяйственную жизнь. Для одних день начинался с поручений родителей, другие помогали по дому или сопровождали старших на работу. Их детство было теснее связано с необходимостью труда, чем детство ребёнка из состоятельной семьи.
Однако это не означало, что они были лишены радости. Напротив, игры, состязания и рассказы становились особенно дорогими именно потому, что повседневная жизнь требовала от них ответственности. В их поведении сочетались непосредственность детства и привычка считаться с нуждами семьи.
Нельзя утверждать, что юный Илья уже тогда осмысливал социальные различия так, как будет осмысливать их взрослый писатель. Было бы ошибкой приписывать ребёнку готовые убеждения зрелого общественного деятеля. Но он видел людей не через отвлечённые определения, а в повседневном общении. Он знал их голоса, привычки, рассказы и характеры.
Впоследствии это знание оказалось чрезвычайно важным. Илья Чавчавадзе не ограничивался изображением красивой природы или героического прошлого. Его интересовал человек в конкретных жизненных обстоятельствах: крестьянин, бедняк, человек, вынужденный бороться с несправедливостью, сохранять достоинство и искать выход из трудного положения.
В его творчестве простые люди не превращались в безликую массу. У каждого появлялись собственная судьба, характер, слабости и сила. Писатель умел показать, как общественные обстоятельства отражаются на частной жизни человека, как нужда и зависимость могут унижать, но не обязательно уничтожают внутреннее достоинство.
В этом смысле особенно показателен «Рассказ нищего». Произведение обращается к жизни человека, чья судьба складывается в условиях социальной незащищённости и человеческой несправедливости. За литературным замыслом стоит не только наблюдательность взрослого автора, но и раннее знакомство с тем миром, в котором жили простые люди Кахетии.
Конечно, нельзя сводить всё творчество Чавчавадзе к воспоминаниям о детстве. Его мировоззрение формировалось позднее, под влиянием образования, чтения, общественных дискуссий и исторических событий. Но детские годы дали ему то, чего не могла заменить ни одна книга: непосредственное ощущение родной земли и человеческой жизни.
Возможно, именно поэтому его будущие произведения будут так тесно связаны с грузинской действительностью. Он будет писать не о народе как о красивом слове, а о людях, которых знал, чью речь слышал, чьи заботы мог представить и чьи судьбы считал достойными внимания.
В Кварели Илья впервые учился не только читать. Он учился слушать.
Слушать старших, рассказывающих о прошлом. Слушать товарищей, каждый из которых приносил в общий круг свою историю. Слушать родную речь, в которой сохранялись оттенки характера, народная мудрость, юмор и боль. Это умение слушать впоследствии станет одной из важных черт его писательского дара.
Время детства, однако, не могло продолжаться бесконечно. Смерть матери, переезд в Тифлис, новые учебные обязанности и потеря отца постепенно отдаляли Илью от привычного сельского мира. Но отдаление не означало разрыва. Родная Кахетия оставалась частью его внутренней жизни.
Впереди его ожидали годы учёбы, новые знакомства и встреча с иной культурной средой. Ему предстояло узнать, как живут люди в больших городах, как спорят образованные современники, какие идеи волнуют молодёжь и почему судьба родного языка становится вопросом судьбы целого народа.
Но прежде чем выйти на эту широкую дорогу, Илья уже получил один из самых важных уроков. Он увидел, что народ — это не отвлечённое понятие и не только страницы истории. Это конкретные люди, живущие рядом, работающие, любящие, страдающие и надеющиеся.
И когда спустя годы он станет одним из тех, кто пробуждает грузинское общественное сознание, в его слове будет слышаться не только голос образованного человека, но и отголосок тех утренних занятий в Кварели, где княжеский мальчик сидел рядом с крестьянскими детьми и слушал рассказы о своей стране.
Глава 6. Две дороги к знаниям
Тифлис встретил Илью Чавчавадзе шумом улиц, незнакомыми голосами и непривычной суетой. После тихой Кахетии город казался ему огромным и немного чужим. Здесь всё происходило быстрее: люди куда-то спешили, торговцы громко зазывали покупателей, экипажи стучали колёсами по мостовой, а над старинными кварталами поднимались крыши домов, за которыми начинался совсем другой мир.
Илья уже привык к пансиону Гакке. Строгий распорядок, занятия, книги и разговоры с воспитанниками постепенно перестали казаться ему чужими. Сам Гакке был человеком требовательным. Он не терпел небрежности, но не превращал обучение в бессмысленную муштру. Ему хотелось, чтобы ученики не просто запоминали прочитанное, а учились думать.
Вечерами, когда занятия заканчивались, в пансионе иногда звучала музыка. Гакке садился за фортепиано, и строгий наставник словно преображался. Мальчики собирались вокруг, слушали, переглядывались. Илья особенно внимательно следил за руками учителя. Музыка открывала ему ещё одну сторону мира — мир, где мысль могла выражаться не словами, а звуками.
Однажды, после такого вечера, Илья задержался возле инструмента.
— Вам понравилась музыка? — спросил Гакке.
— Да. Но я не всё понимаю.
— А разве обязательно сразу всё понимать? Иногда достаточно внимательно слушать.
Илья задумался. Он уже знал, что хорошая книга требует терпения. Теперь ему предлагали такое же отношение к музыке.
Впрочем, больше всего его занимали книги. Он тянулся к ним не только ради уроков. За страницами учебников и произведений литературы обнаруживались страны, люди и события, о которых прежде он мог лишь слышать из рассказов. Постепенно перед ним раскрывалось понимание того, насколько велик мир и как мало знает о нём человек, пока не начнёт самостоятельно искать ответы.
Но была и другая сторона этого открытия. Чем больше Илья узнавал о других народах, их истории и культуре, тем острее чувствовал собственную связь с Грузией. Он не хотел, чтобы образование отдаляло его от родной земли. Напротив, ему всё сильнее хотелось понять её прошлое и настоящее.
В те годы он ещё не мог сформулировать свою будущую общественную программу. Но в его сознании уже возникал вопрос, который впоследствии станет одним из главных в его жизни: что может сделать образованный человек для своего народа?
В это же время на западе Грузии другой мальчик входил в свой собственный мир знаний.
Акакий Церетели приехал учиться в Кутаиси в 1852 году. За ним оставались Схвитори, Саване, голоса людей, среди которых прошло его раннее детство. Там он привык к живой речи, к песням и рассказам, к непосредственному общению с простыми людьми. Теперь ему предстояло освоить совсем иной порядок жизни.
Кутаисская классическая гимназия была не просто школой. Она становилась для юноши воротами в большой мир. Здесь требовалось соблюдать дисциплину, выполнять задания, изучать языки и предметы, которые не всегда сразу находили отклик в душе ученика.
Акакий не был человеком, которому легко навязать чужой ритм. В нём жила природная независимость, а любознательность нередко уводила мысли далеко от того, что объяснял преподаватель. Но за внешней непосредственностью скрывалась способность быстро схватывать суть происходящего.
Он внимательно присматривался к товарищам, слушал разговоры, замечал особенности поведения учителей. Иногда ему было достаточно одного замечания, чтобы понять характер человека. Впоследствии эта наблюдательность поможет ему создавать живые литературные образы, наделённые человеческим теплом, юмором и внутренним противоречием.
Однажды после уроков Акакий мог задержаться с товарищами во дворе гимназии. Разговор начался с обычной школьной истории, но быстро перешёл к вопросам, которые занимали всех: кто куда хотел бы отправиться, кем собирался стать, что видел за пределами родного края.
— А ты куда поедешь, если сможешь выбирать сам? — спросил один из мальчиков.
— Туда, где узнаю что-нибудь новое, — ответил бы Акакий.
— И что же ты хочешь узнать?
— Пока не знаю. Но разве можно заранее решить, что именно тебе понадобится в жизни?
Возможно, именно так мог рассуждать юный Акакий. Его будущая дорога ещё не определилась окончательно. Он рос в среде, где семейное происхождение открывало перед ним определённые возможности, но его собственные интересы не укладывались в одни только представления о княжеском достоинстве и привычной карьере.
Ему хотелось увидеть мир, услышать другие голоса, понять, чем живут люди за пределами Имеретии. И всё же родная земля оставалась для него не просто местом рождения. Она была тем пространством, с которым он связывал собственные чувства.
Два мальчика учились в разных городах и пока не знали друг друга. Но в их жизни постепенно возникало нечто общее.
Илья рос в атмосфере строгой требовательности и раннего осознания семейной ответственности. Потеря родителей заставила его раньше времени почувствовать тяжесть жизни. Он всё чаще обращался к книгам, словно искал в них не только знания, но и ответы на вопросы, которые не решался задавать вслух.
Акакий сохранял больше непосредственности. В нём было много живого любопытства, эмоциональной свободы и природного дара к слову. Он мог увлечься разговором, рассмешить товарищей, неожиданно перевести серьёзное обсуждение в шутку. Но за этой лёгкостью уже проступала способность замечать человеческие характеры и чувствовать настроение окружающих.
Их пути были различны, но оба понимали, что учёба не должна ограничиваться школьными стенами.
В 1857 году Илья окончил полный курс Тифлисской гимназии и отправился в Петербург. Ему предстояло изучать право в университете. Дорога на север была для него не просто продолжением образования. Он покидал Грузию с сознанием, что возвращение должно будет иметь смысл.
Петербург встретил его холодом, широкими улицами и совершенно иной жизнью. Здесь находилась столица империи, здесь решались государственные дела, работали университеты, печатались книги и собирались люди, спорившие о будущем общества.
Илья поступил на юридический факультет, на камеральное отделение, где изучали вопросы государственного управления, экономики и финансов. Однако его интересы выходили далеко за пределы обязательной программы.
Он стремился читать больше, чем требовали преподаватели, знакомился с историей, политическими и общественными идеями. В Петербурге он оказался среди грузинских студентов, приехавших из разных уголков родины. Они встречались, беседовали, обсуждали прочитанные книги и положение Грузии.
В этих разговорах постепенно возникала новая интеллектуальная среда. Молодые люди начинали понимать, что их образование может стать не личным преимуществом, а средством служения родной стране.
Илья всё чаще становился одним из центров таких встреч. Его товарищи замечали серьёзность, с которой он относился к общественным вопросам, и способность связывать отдельные события с более широкими историческими процессами.
Но пока он оставался молодым студентом, которому предстояло многое узнать и многое переосмыслить.
Акакий тем временем завершал обучение в Кутаисской гимназии. За годы учёбы он повзрослел, расширил кругозор и всё отчётливее ощущал, что родной край не может быть единственным пределом его интересов.
В 1859 году он отправился в Петербург и поступил на факультет восточных языков. Его выбор отличался от выбора Ильи. Один обратился к праву и вопросам государственного устройства, другой — к языкам и культуре Востока.
Но за различием факультетов скрывалось сходство стремлений. Оба хотели получить образование, которое позволило бы им глубже понять окружающий мир. Оба несли с собой грузинскую память — родную речь, семейные предания, песни и образы людей, среди которых прошло детство.
В Петербурге их дороги наконец оказались в одном городе.
Вокруг них собирались грузинские студенты. Здесь можно было встретить людей с разным происхождением и взглядами, но объединённых общей заботой о судьбе родины. Разговоры нередко продолжались до позднего вечера. Одни спорили о литературе, другие — об истории, третьи обсуждали новые политические идеи.
Можно представить одну из таких встреч: за столом собрались молодые грузины, перед ними лежат книги, письма из дома, тетради с заметками. За окном темнеет северное небо. Кто-то говорит о европейской литературе, кто-то вспоминает грузинскую поэзию, а затем разговор неизбежно возвращается к вопросу, который волнует каждого.
— Что ждёт нашу страну? — спрашивает один из студентов.
— Это зависит и от нас, — отвечает другой.
— Но что мы можем сделать отсюда, из Петербурга?
— Учиться. Думать. Не забывать, кто мы.
Это не документально зафиксированный разговор и не попытка приписать героям конкретные слова. Так могла звучать атмосфера студенческих собраний, о которых позднее рассказывали современники Ильи.
Вскоре различия между двумя молодыми людьми могли проявиться ещё отчётливее. Илья был склонен к серьёзному анализу, к поиску общественного смысла и исторических закономерностей. Акакий обладал поэтической восприимчивостью, тонким чувством человеческой речи и умением видеть жизнь через её живые, порой смешные, порой трагические проявления.
Но стране были нужны оба дара.
Ей требовались люди, способные осмыслить её положение, и люди, способные говорить с народом языком сердца. Ей нужны были мыслители и поэты, публицисты и писатели, спорщики и мечтатели.
Петербург ещё не знал, что среди его студентов находятся два человека, которым суждено занять особое место в истории Грузии.
Илья только начинал свой университетский путь. Акакий лишь вступал в новую для себя среду. Их характеры ещё формировались, взгляды уточнялись, а литературные голоса искали собственное звучание.
Но две дороги уже сошлись в одной точке.
И впереди их ждала не просто учёба. Их ждала эпоха, в которой знания должны были превратиться в слово, слово — в поступок, а личная судьба — в часть судьбы целого народа.
Глава 7. Первые слова, первые сомнения
В жизни каждого писателя наступает минута, когда услышанное и увиденное перестаёт помещаться внутри. Человек ещё не знает, что именно с ним происходит. Он не думает о славе, не мечтает о признании и даже не всегда понимает, почему ему необходимо взять в руки перо. Просто однажды он чувствует: молчать больше нельзя.
У Ильи Чавчавадзе эта минута пришла рано.
Ему было четырнадцать лет. Он учился в Тифлисской гимназии, но летние месяцы по-прежнему связывали его с Кахетией. Здесь всё напоминало о детстве: знакомые дороги, виноградники, дома, в которых жили люди, чьи лица он знал с малых лет. Однако сам Илья уже изменился. Он смотрел на родные места не только глазами ребёнка, но и глазами человека, который начинает понимать, что за привычной красотой скрываются чужие судьбы, тревоги и надежды.
Однажды он вместе со своим товарищем Кохтой Абхазом оказался в окрестностях Кардена;хи. Дорога привела их в Чалаубани. Впоследствии Кохта вспоминал об этом происшествии с юмором: путешественники заночевали в крестьянском доме, но ночь оказалась настолько беспокойной из-за множества блох, что на рассвете они поспешили покинуть гостеприимное пристанище.
Такое приключение могло бы остаться всего лишь забавным эпизодом юности. Но для Ильи поездка в Чалаубани оказалась связана с чем-то большим.
В его памяти задержались не только неудобства ночлега, но и само селение, его жители, окружающая природа, особое настроение кахетинской земли. Он увидел знакомый край словно заново. И вскоре появились первые стихотворные строки, посвящённые Чалаубани.
Можно представить его за небольшим столом, когда товарищ уже отдыхает после дороги, а Илья всё ещё не может уснуть. Перед ним лист бумаги. За окном темнеют горы, где-то вдалеке слышится собачий лай. Юноша пытается подобрать слова, но они не сразу подчиняются ему.
Ему хочется передать не просто вид селения. Он хочет удержать в стихах то чувство, которое возникает, когда человек неожиданно замечает красоту места, к которому привык с детства.
Он пишет строку, перечитывает её, зачёркивает несколько слов и начинает снова.
Пока это ещё не голос зрелого поэта. Это голос юноши, который только учится доверять собственному чувству.
Но именно с таких попыток начинается литература.
Вскоре Илья начинает всё внимательнее относиться к слову. Он замечает, что одно и то же событие можно рассказать по-разному: сухо перечислить обстоятельства или заставить читателя почувствовать то, что пережил сам рассказчик. Ему становится интересно, почему одни строки остаются в памяти, а другие исчезают сразу после прочтения.
Он читает, сравнивает, переводит, пробует собственные силы. И постепенно перед ним открывается ещё одна возможность: грузинский язык способен говорить не только о далёком прошлом и народных преданиях. На нём можно выразить тревогу современного человека, любовь, одиночество, надежду и боль.
Илья пока не знает, каким будет его собственный литературный путь. Но он уже чувствует, что не хочет быть простым подражателем. Ему нужно найти интонацию, которая принадлежала бы только ему.
Когда в 1857 году Илья покинул Грузию и отправился в Петербург, он увозил с собой не только учебные книги и воспоминания о родине. В его багаже уже было то, чего нельзя было увидеть глазами: первые стихи, первые литературные опыты и первое ощущение ответственности перед родным словом.
В Петербурге его ждала совершенно другая жизнь.
Северная столица поражала масштабом. Здесь было многоэтажных домов, широких улиц, мостов, каналов и магазинов, в витринах которых отражался непривычный для кахетинского юноши городской свет. Здесь жили люди, для которых Грузия была далёкой окраиной огромной империи. Её история и культура далеко не всегда занимали их мысли.
Но Илья не собирался забывать, откуда приехал.
В университетские годы он всё больше погружался в литературу, историю, общественные науки. Его интересовали не только художественные произведения, но и причины, по которым одни общества развиваются, а другие теряют самостоятельность и внутреннюю силу.
В комнате, где собирались грузинские студенты, разговоры часто начинались с пустяков, но редко ими заканчивались. Кто-то приносил новую книгу, кто-то читал письмо из дома, кто-то рассказывал о событиях в Тифлисе. И вскоре разговор переходил к вопросам, которые волновали всех.
— А что происходит теперь у нас? — спрашивал один.
— Всё то же, что и прежде, — отвечал другой. — Люди живут, работают, надеются.
— Но разве этого достаточно?
Илья слушал. Иногда вступал в спор, иногда молчал. Он не любил разговоров, в которых громкие слова заменяли мысль. Ему хотелось понять, что именно нужно изменить и с чего следует начинать.
Постепенно вокруг него складывался круг грузинских студентов, для которых судьба родины становилась общей заботой. Они читали грузинские книги, обсуждали общественные вопросы, спорили о будущем страны.
Илья всё чаще обращался к перу. Петербургская жизнь не отдаляла его от творчества, а, напротив, давала новые темы и новые возможности. Здесь он мог сопоставлять грузинскую действительность с тем, что видел в русской и европейской литературе. Здесь он глубже знакомился с произведениями Шиллера, Гейне, Байрона, Пушкина и Лермонтова, пробовал переводить, искать в чужих стихах то, что могло бы прозвучать по-грузински.
Но чужое слово не должно было заслонить собственное.
В 1857 году в грузинском журнале «Цискари» появилась его переводная работа — стихотворение «Чити», «Птичка». Это была первая публикация Ильи. Она ещё не сделала его известным писателем, но стала важной вехой: его имя впервые появилось на страницах литературного издания.
Для молодого автора это, вероятно, было особенным переживанием. Между листом, исписанным в одиночестве, и печатной страницей лежала невидимая граница. Пока стихотворение существовало только в рукописи, оно принадлежало самому автору. Теперь оно отправлялось к неизвестному читателю, который мог принять его, отвергнуть или вовсе не заметить.
Илья вступал в литературу не с громким заявлением, а с первым опубликованным словом.
А на западе Грузии в это время рос другой юноша, которому также предстояло открыть для себя силу литературного слова.
Акакий Церетели с детства любил книги. Он мог возвращаться к одному и тому же произведению, перечитывать знакомые страницы и находить в них новые оттенки. «Витязь в тигровой шкуре» давно стал для него не просто книгой, которую следует прочитать по школьному заданию. Он был частью его внутреннего мира.
Но Акакий не хотел только читать. Ему хотелось самому создавать образы, придумывать строки, находить слова, которые заставляли бы других чувствовать то, что волновало его самого.
В Кутаисской гимназии он продолжал учиться и одновременно пробовал свои силы в литературе. В отличие от Ильи, который уже отправился в Петербург, Акакий пока оставался в родной стране. Его окружали знакомые голоса, грузинская речь, привычные пейзажи и люди, среди которых он вырос.
Однако и его воображение не знало границ родного города.
В 1858 году, когда Акакий ещё был учеником гимназии, в журнале «Цискари» была опубликована его первая работа — перевод стихотворения Михаила Лермонтова «Ветка Палестины». Юный автор сделал первый шаг к читателю.
Это был перевод, а не самостоятельное стихотворение. Но для молодого человека перевод тоже становился испытанием. Нужно было не просто передать содержание чужого произведения. Требовалось услышать его музыкальность, почувствовать настроение, сохранить внутреннее движение строк и найти для них естественное звучание на другом языке.
Можно представить, как Акакий впервые увидел напечатанное произведение. Он мог улыбнуться, перечитать знакомые строки и снова вернуться к началу, проверяя, не исчезло ли в печати что-то из того, что он хотел передать.
Молодой автор ещё не знал, как отнесутся к его работе читатели. Но теперь у него было доказательство того, что его литературные поиски могут выйти за пределы школьной тетради.
В этом отношении судьбы двух юношей удивительно перекликались. Илья впервые появился в «Цискари» с переводом в 1857 году. Акакий — с переводом в 1858-м. Один уже находился в Петербурге, другой ещё учился в Кутаиси. Они шли разными дорогами, но оба начинали с внимательного отношения к чужой поэзии и к возможностям родного языка.
И всё же их будущие голоса обещали быть совершенно разными.
У Ильи всё чаще возникали вопросы, которые не давали покоя. Как писать о родине, если её настоящее далеко от того величия, которое сохранилось в исторической памяти? Как говорить о народе, не идеализируя его и не закрывая глаза на его недостатки? Можно ли любить страну и одновременно беспощадно критиковать то, что мешает ей развиваться?
Эти сомнения не были слабостью. Они свидетельствовали о том, что молодой человек постепенно выходил за пределы простого восхищения прошлым. Ему предстояло научиться видеть Грузию такой, какой она была на самом деле: прекрасной и измученной, гордой и зависимой, богатой историей и нуждающейся в обновлении.
Акакий подходил к жизни иначе. Он обладал редким даром воспринимать человеческое чувство во всей его непосредственности. Его привлекали живые характеры, неожиданные повороты судьбы, народная речь, ирония и тонкие оттенки настроения. Он мог увидеть в обычном разговоре будущую сцену, в случайной встрече — начало рассказа, а в песне — целую человеческую историю.
Но и перед ним вставал непростой вопрос: как сохранить естественность народной речи и вместе с тем создать настоящую литературу? Как не превратить поэзию в красивое украшение, оторванное от жизни? Как писать так, чтобы читатель узнавал в строках самого себя?
Пока ответы только искались.
В 1860 году Акакий получил первую заметную известность благодаря опубликованному в «Цискари» стихотворению «Секретное письмо». Оно привлекло внимание читателей и стало важным шагом в становлении его литературного имени.
Илья в это время уже переживал плодотворные годы петербургской учёбы. В его творчестве появлялись произведения, в которых личное чувство всё теснее переплеталось с размышлениями о судьбе страны. Вскоре его поэтический голос станет узнаваемым, а литературные произведения начнут вызывать не только интерес, но и споры.
Однако до настоящего столкновения с литературной и общественной жизнью оставалось ещё немного времени.
Два молодых автора пока не были теми фигурами, которыми их позднее узнает Грузия. Они не стояли на вершине, не имели вокруг себя многочисленных последователей и не могли знать, какое место займут в национальной памяти.
Они просто писали.
Один — в холодном Петербурге, среди книг, университетских занятий и разговоров о будущем родины. Другой — в Кутаиси, где ещё сохранялась близость к тем людям и обычаям, которые с детства наполняли его воображение.
И каждый раз, когда перо касалось бумаги, перед ними возникал один и тот же выбор: повторить уже сказанное или рискнуть и произнести собственное слово.
Они ещё не знали, что впереди их ждёт встреча не только друг с другом, но и с целой эпохой, которая потребует от них гораздо большего, чем талант.
Грузия ждала своего слова. И это слово уже начинало рождаться.
Глава 8. Илья. Город больших надежд
Июльским днём 1857 года Петербург встретил молодого грузина сыроватым ветром, серым небом и шумом незнакомого города. После долгой дороги Илья Чавчавадзе стоял среди людей, спешивших по своим делам, и пытался понять, куда исчезла та тишина, к которой он привык на родине.
Здесь всё казалось огромным. Улицы, здания, площади, мосты через Неву. Даже небо словно было другим: низким, тяжёлым, часто затянутым облаками. В Кахетии взгляд уходил к горам, а здесь упирался в каменные фасады и бесконечные ряды окон.
Илья поправил воротник пальто и посмотрел на сопровождавшего его спутника.
— Вот мы и приехали, — произнёс тот.
— Приехали, — повторил Илья. — Теперь надо понять, зачем.
Спутник рассмеялся:
— Разве не затем, чтобы учиться?
— Учиться можно и дома. Я приехал за тем, чего дома не найти.
Он не стал объяснять дальше. Да и сам ещё не мог бы выразить всё, что привело его в северную столицу. В нём соединялись жажда знаний, желание увидеть мир и смутное, но настойчивое чувство, что однажды полученное здесь образование должно будет послужить Грузии.
Вскоре Илья успешно выдержал вступительные испытания и стал студентом Петербургского университета. Он поступил на юридический факультет, на камеральное отделение. Предметы, связанные с государственным устройством, экономикой и управлением, открывали перед ним незнакомую область человеческой жизни.
Первые университетские дни потребовали от него немалого напряжения. Новые преподаватели, лекции, книги, непривычная манера научного рассуждения — всё это заставляло работать не только память, но и самостоятельную мысль.
Однажды после лекции Илья задержался в аудитории. Преподаватель уже собирал бумаги, когда молодой грузин подошёл к нему с вопросом.
— Простите, господин профессор, если государство устанавливает законы, то кто должен следить за тем, чтобы они служили не только сильным?
Преподаватель поднял глаза.
— Вы задаёте вопрос не столько юридический, сколько общественный.
— Разве одно можно отделить от другого?
— В теории — иногда. В жизни — гораздо труднее.
Илья поблагодарил его и вышел в коридор. Ответ не удовлетворил его, но именно такие разговоры и были ему нужны. Он приехал не для того, чтобы механически усваивать готовые положения. Ему хотелось понять, как устроено общество и почему человеческая жизнь так часто зависит от решений, которые принимают люди, никогда не видевшие тех, чью судьбу определяют.
Петербург постепенно переставал быть чужим. Он открывал перед Ильёй свои книжные магазины, библиотеки, университетские аудитории, театры и шумные собрания молодёжи. Здесь спорили о политике, философии, литературе, экономике. Одни верили в скорое обновление общества, другие относились к подобным надеждам с недоверием. Но почти никто не хотел жить по-прежнему.
Илья слушал, читал, сравнивал. Его интересовали русские писатели и мыслители, европейская литература, история разных народов. Он знакомился с произведениями Пушкина и Лермонтова, Шиллера и Байрона, Гейне и других авторов, переводил отдельные произведения, всматривался в устройство чужой поэзии.
Но чем больше он узнавал, тем настойчивее возвращался мыслями к Грузии.
В ней он видел не только землю предков, старинные храмы и гордые страницы истории. Он думал о настоящем — о положении крестьян, о бедности, о недостатке образования, о судьбе грузинского языка и литературы.
Однажды вечером несколько грузинских студентов собрались в комнате одного из товарищей. На столе лежали книги, раскрытая тетрадь, письма из дома. За окном моросил дождь.
— Мне сегодня попалась книга, — сказал молодой студент, — в которой о Грузии написано так, словно это какая-то далёкая провинция, не имеющая собственной истории.
— А ты удивлён? — спросил другой. — Для многих мы именно такая провинция.
— Но ведь мы сами позволяем им так думать, если не рассказываем о себе.
Илья, до этого молча перелистывавший книгу, поднял голову.
— Рассказать о себе недостаточно, — произнёс он. — Надо ещё самим знать, кто мы.
— А разве мы не знаем?
— Мы знаем отдельные страницы прошлого. Но что мы знаем о настоящем? Как живёт народ? Чего он ждёт? Почему человек, родившийся на земле, которую называют богатой и прекрасной, нередко не может обеспечить семью самым необходимым?
В комнате стало тихо.
— Ты хочешь, чтобы мы все стали политиками? — спросил кто-то.
— Нет. Я хочу, чтобы мы перестали быть равнодушными.
Эти разговоры не были случайными. В Петербурге училось около тридцати грузинских студентов. Постепенно вокруг Ильи складывался круг молодых людей, для которых университетское образование становилось не только личным достижением, но и подготовкой к будущей деятельности на родине.
Позднее это поколение получит название «тергдалеули» — тех, кто пересёк Терек, отправившись учиться в Россию, а затем вернулся в Грузию с новым опытом и новыми идеями.
Илья не стремился командовать товарищами. Его влияние рождалось иначе: он умел поставить вопрос, который остальные предпочитали обходить, и не позволял разговору закончиться красивой фразой.
Впрочем, Петербург был для него не только университетом и общественными спорами. Здесь продолжалась его литературная жизнь.
Порой поздно вечером, когда товарищи расходились, он оставался один над рукописями. За окном шумел дождь, в комнате пахло бумагой и чернилами. Илья перечитывал написанное, менял строки, искал точное слово.
— Опять стихи? — спросил однажды вошедший товарищ.
— А что же ещё?
— Ты целый день споришь о законах, а ночью разговариваешь с музами.
— С законами я спорю потому, что они касаются жизни людей. А стихи пишу потому, что не всё в этой жизни можно объяснить законом.
Товарищ подошёл к столу.
— Дай прочитать.
Илья не сразу протянул лист. Он ещё раз взглянул на написанное, словно проверяя, не слишком ли откровенно оно выдаёт его самого.
В студенческие годы его творчество действительно стало необычайно плодотворным. Он создавал произведения, в которых всё отчётливее проявлялись национальные и общественные мотивы. Среди них были «Элегия», «Месмис, месмис», «Поэт», «Гутнисдеда», «Кавказ» и другие произведения. В этот период формировался не только поэтический стиль, но и особое понимание предназначения писателя.
Для Ильи поэт не мог быть человеком, который заботится исключительно о красоте собственных строк. Слово должно было иметь нравственную силу. Оно должно было пробуждать мысль, заставлять человека оглянуться вокруг, увидеть чужую боль и почувствовать ответственность за происходящее.
Но разве это легко?
Ведь писать о родине — значит не только восхвалять её. Иногда приходится говорить о том, что неприятно слышать. Иногда любовь требует не похвалы, а строгого разговора.
В 1859 году Илья ненадолго вернулся в Тифлис. Петербургская учёба не оторвала его от театра и литературной жизни Грузии. Напротив, он привёз с собой желание оживить культурную среду, привлечь к ней молодых людей, дать им возможность попробовать свои силы.
В Тифлисской мужской гимназии была организована постановка сцен из «Короля Лира» Шекспира и произведения «Из старого завета». Сам Илья исполнил роль короля Лира. В постановке участвовали его родственники и знакомые, среди них сестра Елизавета и представители грузинских аристократических семей.
Можно представить, как перед началом спектакля Илья стоит за кулисами, поправляя костюм. Он уже не мальчик, приехавший из Кварели. В нём чувствуется уверенность человека, который знает, чего хочет от искусства.
— Илья, ты готов? — спрашивает один из участников.
— Готов ли я? — он усмехается. — Это Лир должен быть готов.
— А если зрители не поймут?
— Тогда придётся сыграть так, чтобы поняли.
В этот вечер театр стал для него ещё одной формой общественного служения. Он видел, что грузинская сцена может быть местом встречи с мировой литературой, что национальная культура не должна замыкаться в пределах привычного, а обязана учиться, развиваться и разговаривать с миром на равных.
Вернувшись в Петербург, Илья продолжил университетские занятия. Но вокруг нарастало напряжение. Студенческая жизнь всё сильнее втягивалась в общественные конфликты. В университете происходили волнения, споры о правах студентов и отношениях с администрацией. Атмосфера становилась тревожной.
Осенью 1861 года университетские беспорядки достигли такого накала, что продолжать учёбу в прежних условиях стало невозможно. Илья находился уже на четвёртом году пребывания в университете, когда принял решение оставить его.
Это не было завершением образования в том смысле, в каком он когда-то представлял себе университетскую жизнь. Он не получил диплома, но увозил с собой нечто, чего нельзя было измерить документом: опыт интеллектуальных споров, знание общественных идей, глубокое знакомство с литературой и осознание собственной задачи.
Перед отъездом он, вероятно, ещё раз прошёл по знакомым улицам. Город, который когда-то казался чужим и холодным, теперь хранил множество воспоминаний.
Он встретил здесь друзей, пережил первые серьёзные литературные успехи, научился спорить, сомневаться и отстаивать свои убеждения. Петербург не дал ему готового ответа на вопрос о будущем Грузии. Но он помог понять, что ответ придётся искать самому.
Илья покидал университет не как человек, потерпевший поражение, а как человек, который уже чувствовал в себе обязанность действовать.
Впереди была дорога домой.
И он ещё не знал, что именно возвращение станет началом его настоящей общественной и литературной борьбы.
Глава 9. Северная дорога
В тот день, когда Илья покидал Кахетию, утро выдалось ясным. Над виноградниками ещё держалась прохлада, в садах перекликались птицы, а дальние горы казались особенно близкими. Казалось, сама земля не хотела отпускать молодого человека.
Дорога в Петербург начиналась не с первого поворота за околицей. Она начиналась гораздо раньше — в детских воспоминаниях, в отцовских рассказах, в материнском голосе, в тех книгах, которые он читал при свете лампы. Теперь всё это оставалось позади, но Илья увозил с собой нечто большее, чем память.
Он проверил дорожный багаж. В нём лежали необходимые вещи, книги и бумаги. Никакой роскоши. Впереди его ждала долгая дорога, и он понимал, что придётся привыкать к лишениям, неудобствам и чужим людям.
Тётя Макрине, заботившаяся о нём после смерти родителей, смотрела на племянника с тревогой. Она уже знала, что удержать его невозможно: решение было принято, и молодой человек должен был отправиться за образованием.
— Ты всё взял? — спросила она.
— Всё, что необходимо.
— А тёплую одежду?
— Взял.
— Деньги?
— Достаточно, тётушка.
Она помолчала, словно хотела сказать что-то ещё, но не находила нужных слов.
— Петербург далеко, Илья.
— Знаю.
— Там не будет никого из наших. Не будет привычного дома. Не будет тех, кто напомнит тебе, когда пора поесть или отдохнуть.
Илья улыбнулся.
— Значит, придётся научиться самому.
— Ты всегда отвечаешь так, будто всё уже решил.
— А разве можно отправляться в дорогу, не решив?
Макрине подошла к нему и поправила воротник. В этом простом движении было столько материнской заботы, что Илья на мгновение отвёл взгляд.
— Не забывай родной язык, — тихо сказала она.
— Как можно забыть то, на чём думаешь?
— Люди иногда забывают не язык. Они забывают, ради кого должны говорить.
Илья посмотрел на тётю. Эти слова он запомнил бы и без особого обещания.
— Я не забуду.
Он простился с родными и отправился в путь.
Первые часы дорога была знакомой. За поворотами открывались поля, селения, виноградники. Мимо проходили люди, занятые своими повседневными делами. Кто-то останавливался, чтобы поздороваться, кто-то провожал путников взглядом. Илья узнавал места, которые видел десятки раз, но теперь они казались ему другими.
Когда человек уезжает надолго, даже обычная дорога приобретает особый смысл. Он начинает замечать то, мимо чего прежде проходил не задумываясь: старый камень у обочины, дерево возле дома, знакомый силуэт горы.
— Ты что-то притих, — заметил спутник.
— Смотрю.
— На что?
— На то, что завтра уже будет далеко.
Спутник не ответил. Он, вероятно, понимал это чувство.
Путь на север оказался непростым. Дорога менялась, погода тоже. За знакомыми долинами постепенно появлялись новые пейзажи, а привычная грузинская речь звучала всё реже. Встречались путешественники, военные, торговцы, чиновники. Каждый ехал по своим делам, каждый вёз собственные надежды и заботы.
Илья наблюдал за ними с интересом. Он уже привык видеть в человеке не только его положение и одежду, но и то, что скрывалось за внешностью. Один путник был раздражителен и постоянно жаловался на дорогу. Другой, напротив, охотно делился едой и помогал тем, кто отставал. Третий почти не разговаривал, но всякий раз первым замечал опасность на пути.
В этих случайных встречах открывался тот самый мир, который не описывался в учебниках.
Однажды вечером, когда путешественники остановились на отдых, Илья достал тетрадь. Он хотел записать несколько мыслей, возникших за день.
— Опять пишешь? — спросил спутник.
— Да.
— Неужели дорога уже дала тебе тему для стихотворения?
— Дорога даёт не тему. Она заставляет думать.
— О чём же?
Илья посмотрел на огонь.
— О том, как много людей живут рядом, но почти ничего не знают друг о друге. Мы едем по одной дороге, а у каждого своя судьба.
— И ты хочешь написать обо всех?
— Нет. Но, может быть, хотя бы о некоторых.
Он снова склонился над тетрадью.
В какой-то момент путешествие вывело его к величественным горным просторам Кавказа. Здесь дорога требовала особого внимания. Высокие склоны, ущелья, резкие перемены погоды напоминали человеку о том, насколько мал он перед природой.
Илья смотрел на горы и вспоминал родную Кахетию. Там горы были частью его детства, здесь они становились границей между двумя мирами.
Позднее в его памяти этот путь мог соединиться с образом другого грузинского поэта — Григола Орбелиани. В биографической традиции сохранился выразительный образ встречи двух поколений у Кавказского перевала: старший поэт спускался с гор, а молодой Илья поднимался навстречу новой жизни. Этот образ словно заключал в себе смену эпох.
Но пока Илья не думал о символах. Он просто ехал на север.
В дороге ему встречались люди, говорившие о Петербурге как о городе больших возможностей. Одни рассказывали об университетах, другие — о театрах и библиотеках, третьи — о чиновничьей службе и карьере. Но Илью больше всего интересовало то, что нельзя было увидеть заранее: каким он сам станет после этих лет.
Однажды один из попутчиков спросил:
— Вы едете в Петербург ради службы?
— Ради учёбы.
— А потом?
— Потом вернусь.
— Все так говорят, пока не увидят столицу.
Илья повернулся к нему.
— А вы считаете, что человек обязательно должен забыть родину, если увидит большой город?
— Не обязательно. Но жизнь меняет людей.
— Тогда посмотрим, что она изменит во мне.
Попутчик усмехнулся, не продолжая спор.
Дни пути сменяли друг друга. Впереди оставалась огромная страна, и Илья постепенно привыкал к мысли, что теперь ему придётся жить среди людей, для которых Грузия будет лишь названием на карте.
Но именно поэтому он должен был узнать больше. Ему предстояло изучать законы, общество, историю, литературу, знакомиться с людьми и идеями. Он хотел вернуться не с пустыми словами, а с настоящим знанием.
Когда вдали наконец открылся Петербург, молодой путешественник долго смотрел на его очертания.
Город встретил его непривычным небом и шумом. Здесь начиналась новая глава жизни, но Илья уже понимал: он приехал не для того, чтобы стать другим человеком любой ценой.
Он приехал, чтобы узнать мир и лучше понять свою родину.
И пока за окнами экипажа проплывали незнакомые улицы, в его памяти оставался один образ — кахетинская дорога, уходящая между виноградниками к горам. Именно оттуда начинался его путь.
Глава 10. Акакий покидает родные края
В доме Церетели в те дни было непривычно многолюдно. Одни приходили проститься с Акакием, другие приносили советы, третьи просто хотели увидеть молодого человека перед его отъездом. Все знали, что он отправляется далеко, в Петербург, где ему предстоит продолжить образование.
Для семьи это было важное событие. Сын княжеского рода отправлялся в столицу империи, чтобы получить знания, которые могли открыть перед ним широкие возможности. Но сам Акакий воспринимал предстоящую поездку несколько иначе. Его манил не только университет. Его влекло неизвестное.
Он уже достаточно повзрослел, чтобы понимать: за пределами родных мест существует огромный мир, о котором можно прочитать в книгах, но который невозможно по-настоящему узнать, не увидев собственными глазами.
Вечером перед отъездом он вышел во двор. Воздух был наполнен запахом земли и деревьев. Где-то неподалёку слышались голоса людей. Акакий остановился возле знакомого места, прислушался и невольно улыбнулся.
— Опять задумался? — раздался голос за спиной.
Он обернулся. Рядом стоял один из близких ему людей.
— Слушаю.
— Что именно?
— Родные голоса. Завтра они будут далеко.
— Ты ведь ненадолго уезжаешь.
— Разве можно заранее знать, насколько долгой окажется дорога?
Собеседник посмотрел на него внимательнее.
— Ты рад, что едешь?
Акакий не ответил сразу.
— Рад. И немного тревожно.
— Чего опасаешься?
— Не дороги. Себя.
— Себя?
— Здесь меня знают. Знают, чей я сын, где учился, с кем дружил. А там придётся начинать почти с нуля. Никто не станет интересоваться, каким я был в Кутаиси.
— Может быть, это и хорошо. Там ты сможешь показать, каким станешь.
Акакий задумался.
— Наверное, ты прав.
Он снова посмотрел в сторону дома. В окнах горел свет, и за ними двигались знакомые тени. Там оставались люди, которые заботились о нём, спорили с ним, радовались его успехам и беспокоились из-за его шалостей. Он привык к этому миру, хотя не всегда умел ценить его спокойствие.
Теперь всё должно было измениться.
Утром приготовления возобновились. Дорожные вещи были собраны, необходимые бумаги лежали отдельно. Родные ещё раз проверяли, не забыто ли что-нибудь важное.
— Не торопись, — сказала мать. — В дороге всякое бывает.
— Я буду осторожен.
— И не забывай писать.
— Буду.
— Не только о том, как учишься. Рассказывай, что видишь, с кем знакомишься, что тебя удивляет.
— Хорошо.
Она внимательно посмотрела на сына.
— Ты ведь знаешь, что здесь тебя будут ждать.
Акакий попытался улыбнуться, но улыбка вышла не такой беззаботной, как обычно.
— Знаю.
Прощание оказалось труднее, чем он ожидал. Когда близкие люди произносят обычные слова, за ними иногда скрывается всё то, что не удаётся сказать вслух. Акакий не любил долгих прощаний. Он предпочитал шутку, лёгкую фразу, попытку отвлечь собеседника. Но в этот раз даже привычное чувство юмора не сразу приходило на помощь.
Наконец он покинул родной дом.
Первые часы дороги прошли в молчании. Он смотрел на поля, селения, деревья, на людей, встречавшихся путникам. Каждый знакомый вид вызывал воспоминания. Ему казалось, что он видит всё это впервые, хотя многие места были ему хорошо знакомы.
Когда дорога приблизилась к одному из селений, Акакий попросил остановиться.
— Зачем? — спросил сопровождавший его человек.
— Хочу немного пройтись.
Он вышел, сделал несколько шагов и остановился у обочины. Вокруг стояла обычная сельская жизнь. Женщина несла корзину, мужчина разговаривал с соседом, неподалёку играли дети.
Акакий смотрел на них с особым вниманием. В детстве он сам был одним из тех мальчиков, которые собирались у крестьянского дома, слушали рассказы взрослых и играли до наступления вечера. Теперь ему предстояло уехать далеко, но эти воспоминания не отпускали.
— Пора, Акакий, — напомнил спутник.
— Иду.
Он ещё раз оглянулся и вернулся к дороге.
Впереди был Петербург.
Путешествие требовало терпения. Менялись дороги, места для ночлега, люди и пейзажи. Иногда приходилось долго ждать, иногда — мириться с неудобствами. Акакий наблюдал за всем с любопытством. Он обращал внимание на то, как разговаривают незнакомцы, как ведут себя в дороге, что вызывает у них раздражение и что заставляет улыбаться.
Однажды вечером, когда путники остановились на ночлег, он разговорился с человеком, который тоже направлялся на север.
— Вы впервые едете в Петербург? — спросил тот.
— Впервые.
— Учиться?
— Да.
— На кого?
— Пока я сам не знаю, кем стану. Но собираюсь изучать восточные языки.
— Значит, вам предстоит много читать.
— Я и так читаю.
— Книги — это одно. Университет — другое.
— А разве университет не состоит из книг и людей?
Незнакомец рассмеялся.
— Смотрю, вы не из робких.
— Просто не люблю заранее соглашаться с тем, чего ещё не знаю.
Разговор продолжался. Собеседник рассказывал о столице, о её учреждениях, об университетской жизни, о холодах и высоких ценах. Акакий слушал внимательно, но не принимал каждое слово за истину. Он хотел увидеть всё сам.
В пути ему всё чаще приходила мысль о языке. Он вспоминал грузинские песни, услышанные в детстве, рассказы крестьян, старинные слова и выражения. В Петербурге ему предстояло изучать языки Востока, знакомиться с культурами, которые существовали задолго до его рождения. Но не потеряется ли среди них то, что он привёз из Грузии?
Однажды он достал тетрадь и начал писать. Несколько строк были зачёркнуты, затем появились новые. Он не стремился немедленно закончить стихотворение. Ему хотелось сохранить настроение дороги, ощущение расставания и странную смесь тревоги с радостью.
— Опять стихи? — спросил попутчик.
— А что же ещё делать в дороге?
— Смотреть по сторонам.
— Я и смотрю.
— Но ты ведь пишешь.
— Иногда лучше записать то, что увидел, пока оно не исчезло.
Он закрыл тетрадь.
Вскоре за разговорами и дорожными заботами пришли новые впечатления. Акакий всё дальше удалялся от родных мест. Он понимал, что прежняя жизнь уже не сможет продолжаться в точности так, как прежде. Даже если он вернётся через несколько лет, сам он будет другим.
И всё же в этом расставании не было окончательного прощания. Он не уезжал от Грузии — он уезжал учиться, чтобы однажды вернуться с новыми знаниями и возможностями.
Когда наконец показался Петербург, Акакий долго смотрел на город. Его поразили размеры улиц, величественные здания, мосты и непривычная архитектура. Всё было настолько иным, что первые минуты он почти не находил слов.
— Ну что, господин студент, — произнёс сопровождавший его спутник, — вот и ваша столица.
— Большая, — ответил Акакий.
— И холодная.
— Это мы ещё проверим.
— Смотри, не разочаруйся.
Акакий улыбнулся.
— Разочароваться можно и дома. А здесь я хотя бы узнаю что-нибудь новое.
Он произнёс это легко, но внутри уже чувствовал серьёзность предстоящего испытания.
В 1859 году Акакий поступил на факультет восточных языков Петербургского университета. Перед ним открывалась новая страница жизни. Он должен был изучать незнакомые языки, знакомиться с историей других народов и одновременно продолжать собственные литературные поиски.
Впереди его ожидали встречи с грузинскими студентами, новые знакомства, споры и первые серьёзные испытания самостоятельной жизни. Там же, в Петербурге, его путь пересечётся с дорогой Ильи Чавчавадзе.
Но в тот день, когда Акакий впервые увидел северную столицу, он ещё не знал, насколько важной окажется эта встреча.
Он приехал в город как молодой студент, полный любопытства и надежд. В его душе жили воспоминания о Схвитори, Саване и Кутаиси, а в дорожной тетради оставались первые строки, которым ещё предстояло найти своего читателя.
Петербург стал для него не концом родной дороги, а её продолжением.
И теперь два молодых грузина, приехавшие с разных концов своей страны, оказались в одном городе. Один уже успел пройти через университетские споры и литературные поиски. Другой только вступал в эту жизнь.
Впереди их ждало знакомство, которое станет частью большой истории грузинского слова.
Глава 11. Среди чужих и своих
Петербург не сразу принимал приезжих. Он словно испытывал каждого, кто переступал его порог: холодом, ветром с Невы, непривычной широтой улиц, шумом экипажей и той особенной торопливостью, с какой люди проходили мимо друг друга, не замечая чужих лиц. Здесь можно было прожить целую неделю среди тысяч людей и ни разу не услышать родного слова.
Для Ильи Чавчавадзе этот город давно перестал быть совершенно чужим. Он приехал сюда ещё в 1857 году, успел узнать университетские коридоры, студенческие квартиры, шумные разговоры и долгие вечера, когда за окном темнело, а спор внутри комнаты только разгорался. Но даже спустя два года Петербург не стал для него родным. Родина оставалась далеко, и чем больше он узнавал о России, тем острее чувствовал расстояние между её огромной столицей и маленькой Грузией.
Осенью 1859 года в городе появился Акакий Церетели.
Он приехал из Кутаиси, окончив гимназию, с тем особенным волнением, которое испытывает молодой человек перед новой жизнью. Петербург представлялся ему местом больших возможностей, но первые впечатления оказались противоречивыми. Город поражал величием и одновременно казался холодным. В его улицах было много движения, но мало того человеческого тепла, к которому Акакий привык дома.
В первые дни он больше наблюдал, чем говорил. Присматривался к людям, слушал незнакомую речь, пытался разобраться в университетском распорядке. Вечерами, оставшись один, вспоминал Схвитори, мать, сестру Анну, знакомые лица и мягкий свет родного дома.
Однажды ему сообщили, что среди петербургских студентов есть немало грузин и что многие из них собираются вместе. Имя Ильи Чавчавадзе Акакий уже знал. Оно было связано с литературными публикациями и с тем кругом молодых людей, которые не желали ограничиваться разговорами о собственном благополучии.
Встреча двух молодых людей в Петербурге не была случайностью в более широком смысле. Они принадлежали к одному поколению, вышли из разных уголков Грузии, но привезли с собой общую тревогу — тревогу за судьбу родного языка и народа.
Вечер, когда Акакий впервые оказался среди грузинских студентов, был сырым и ветреным. В комнате горела лампа. На столе лежали книги, тетради, несколько газет. Кто-то спорил о лекциях, кто-то рассказывал о последних новостях из Тифлиса. За окном шумел большой город, а здесь, в небольшой комнате, звучала грузинская речь.
— Так это вы, Акакий Церетели? — спросил один из студентов, поднимаясь навстречу гостю.
— Я самый, — ответил Акакий с улыбкой. — Надеюсь, вы не ожидали увидеть человека гораздо важнее?
В комнате засмеялись.
— Важность здесь не требуется, — заметил другой студент. — Нам бы человека, который умеет говорить о Грузии и не забывает о ней, когда речь заходит о собственных делах.
Акакий оглядел присутствующих. Его взгляд остановился на Илье.
Илья был не слишком многословен при первом знакомстве. В нём чувствовалась внутренняя собранность, которая иногда могла показаться суровостью. Он не стремился занимать всё пространство разговором, но, когда говорил, его слушали.
— Вы уже успели привыкнуть к Петербургу? — спросил Илья.
— К его улицам, пожалуй, нет. А к мысли, что здесь придётся жить, уже начинаю привыкать.
— Улица — дело привычки. К городу труднее привыкнуть сердцем.
— Значит, вы до сих пор не привыкли?
Илья слегка улыбнулся.
— Я привык к тому, что скучаю по дому.
Разговор быстро перешёл к учёбе. Акакий рассказывал о своих занятиях, о трудностях первых дней, о том, как непросто было оставить привычный круг людей. Илья расспрашивал его о Кутаиси, о литературной жизни, о том, что читают и обсуждают на родине.
— А вы пишете? — спросил кто-то.
— Иногда, — ответил Акакий.
— Иногда? — переспросил Илья. — Значит, стихи появляются у вас только тогда, когда вы свободны от занятий?
— Нет, — рассмеялся Акакий. — Чаще они появляются именно тогда, когда от занятий свободен не бываю.
— Это уже похоже на правду.
В комнате снова засмеялись.
Но за лёгкой беседой постепенно проступала тема, которая волновала каждого из них. Что может сделать молодой человек для своей страны, находясь за тысячи вёрст от неё? Достаточно ли учиться, получить образование, вернуться домой и заняться собственным устройством? Или от образованного человека требуется нечто большее?
— Мы часто говорим о том, что Грузии нужны перемены, — произнёс один из студентов. — Но перемены не начинаются от одних разговоров.
— И не заканчиваются одним желанием, — добавил Илья. — Нельзя требовать от народа того, чего мы сами не готовы для него сделать.
Акакий слушал внимательно. Ему была близка эта мысль, хотя он, возможно, выразил бы её иначе.
— Народ не станет другим только потому, что мы вернёмся с университетскими знаниями, — сказал он. — Надо, чтобы он услышал нас. Чтобы наши слова были ему понятны.
— Именно, — ответил Илья. — Иначе мы будем говорить друг с другом, а не с народом.
Акакий задумался.
— Но ведь народ не всегда хочет слушать наставления. Иногда ему нужна песня. Иногда рассказ. Иногда достаточно одного слова, которое напомнит ему о самом себе.
Илья посмотрел на него с интересом.
— Вы, кажется, больше доверяете поэзии, чем рассуждениям.
— А вы, кажется, больше доверяете рассуждениям, чем поэзии.
— Не совсем. Просто поэзия тоже должна знать, зачем она существует.
— А разве она не знает этого сама? — улыбнулся Акакий.
Вопрос остался в воздухе. Он не был спором, в котором один должен был победить другого. Скорее, это было первое обнаружение различия, которое со временем могло стать источником взаимного уважения.
Илья смотрел на литературу как на серьёзную общественную силу. Его занимали не только красота слова, но и ответственность писателя перед читателем, перед языком, перед будущим страны. Акакий же обладал редкой способностью чувствовать настроение человека и передавать его простым, живым словом. Он не любил, когда поэзию превращали в холодное наставление. Ему хотелось, чтобы она входила в человеческое сердце естественно, словно знакомая мелодия.
В последующие месяцы грузинские студенты встречались не раз. Их собирали не только университетские дела. Они читали книги, обсуждали новости, спорили о будущем Грузии, вспоминали родные места. Иногда разговоры становились горячими, иногда кто-нибудь пытался примирить спорщиков шуткой. Но даже в самых несерьёзных беседах присутствовало чувство общей судьбы.
Илья всё чаще становился человеком, вокруг которого объединялись молодые грузины. Его уважали за самостоятельность мысли, за серьёзное отношение к общественным вопросам, за умение видеть дальше сегодняшнего дня. Он не стремился быть вождём, но его убеждения и поступки естественным образом притягивали единомышленников.
Акакий привносил в этот круг другое настроение. Он умел оживить беседу, разрядить напряжение, неожиданно перевести спор в шутку, а затем одной фразой вернуть всех к тому, о чём они говорили с самого начала. Его присутствие напоминало друзьям, что национальное возрождение не должно быть лишено человеческой радости.
Однажды после долгого разговора студенты вышли на улицу. Ветер гнал по мостовой мелкий дождь. Фонари отражались в мокром камне, а над рекой висел тяжёлый туман.
— Странно, — сказал Акакий, застёгивая пальто. — Чем дальше от Грузии, тем чаще я о ней думаю.
— Это не странно, — ответил Илья. — Просто здесь особенно ясно понимаешь, что именно оставил дома.
— А вы никогда не думали, что, вернувшись, мы можем обнаружить совсем другую страну? Что многое изменится без нас?
— Изменения всё равно будут происходить. Вопрос в том, кто будет их направлять и ради чего.
Они некоторое время шли молча.
— Знаете, Илья, — произнёс наконец Акакий, — мне иногда кажется, что мы слишком серьёзно относимся к будущему.
— А вы предпочли бы относиться к нему легкомысленно?
— Нет. Я предпочёл бы, чтобы у нас хватало сил не только думать о будущем, но и жить сегодня.
Илья остановился и посмотрел на него.
— Это тоже необходимо, Акакий. Человек, который забывает жить, едва ли сможет научить жизни других.
Так они и продолжили путь — каждый со своими мыслями, но уже не совершенно одинокий в чужом городе.
Их характеры не были одинаковыми. Они по-разному чувствовали слово, по-разному смотрели на человека, по-разному выражали тревогу за родину. Но в главном их пути постепенно сближались. Оба понимали, что Грузии нужны не только образованные люди, но и люди, способные пробудить в обществе самоуважение, вернуть языку его достоинство, заставить новое поколение задуматься о собственном предназначении.
Петербург дал им возможность увидеть мир шире, чем позволяли родные города и деревни. Но он же заставил понять, что знания сами по себе ничего не решают. Их нужно было принести домой и превратить в дело.
В ту пору никто из молодых студентов не мог знать, какую роль им предстоит сыграть в истории Грузии. Они ещё только учились, спорили, писали первые серьёзные произведения, ошибались, сомневались и искали собственный путь.
Однако уже тогда, среди чужих улиц и незнакомых голосов, складывался круг людей, которым предстояло стать частью нового грузинского движения.
Илья и Акакий ещё не были теми именами, перед которыми спустя десятилетия будут склонять головы. Они были молодыми людьми, которым не давала покоя судьба родины.
И, возможно, именно это беспокойство оказалось прочнее всех различий между ними.
Глава 12. Первые литературные голоса
В Петербурге у молодого человека было много причин молчать. Учёба требовала времени, незнакомый город отнимал силы, а расстояние от родины порой превращало самые простые воспоминания в источник тоски. Но для Ильи Чавчавадзе и Акакия Церетели молчание становилось всё более трудным.
Они уже знали, что слово может быть не только способом выразить чувство. Оно способно сохранить память, поставить неудобный вопрос, обнажить несправедливость, заставить человека взглянуть на привычную жизнь иначе. И чем больше они думали о Грузии, тем яснее понимали: писать для них — значит нести ответственность.
Илья работал над стихами и поэмами, которые постепенно приобретали собственное лицо. В его произведениях уже не было одного лишь любования прошлым или привычного восхищения героическими образами. Его всё настойчивее занимали настоящие противоречия жизни: бедность, бесправие, равнодушие, утрата национального достоинства, разрыв между славной исторической памятью и сегодняшним положением народа.
Он не хотел писать так, будто Грузия существует только в красивых воспоминаниях. Ему хотелось увидеть её живой — со всеми её ранами, слабостями и надеждами.
В один из вечеров Илья сидел у стола, склонившись над рукописью. Лампа освещала исписанные листы. За окном стояла петербургская темнота. Он перечитал несколько строк, зачеркнул слово, заменил его другим, затем отодвинул рукопись.
В дверь постучали.
— Не помешал? — спросил вошедший знакомый студент.
— Если ты пришёл не проверять мои знания по университетской программе, то не помешал.
— Тогда я спасён. Я принёс тебе письмо из Тифлиса.
Илья сразу поднял голову.
— От кого?
— От знакомых. Пишут о домашних делах, о городе, о литературных новостях.
Он взял письмо и некоторое время молча читал. В нескольких строках перед ним возникли знакомые улицы, голоса, лица. Даже обычные бытовые подробности казались теперь дорогими.
— Что-нибудь интересное? — спросил гость.
— Всё интересно, когда приходит из дома.
Когда студент ушёл, Илья снова вернулся к рукописи. Но теперь он думал уже не о том, насколько удачно построена строка. Ему представлялись люди, которые будут читать её в Грузии. Поймут ли они, что он хотел сказать? Узнают ли в написанном собственную боль? Или слова останутся красивым упражнением, не затронувшим ничьей жизни?
В эти годы создавались произведения, определившие дальнейшее направление его творчества. Поэма «Призрак», известная также под названием «Ачрдили», обращалась к исторической памяти и судьбе родины. В «Картлис деда» — «Мать Грузии» — звучала тревога за будущее страны. В стихотворении «Поэт» всё отчётливее проявлялось понимание писательского призвания как служения.
Но Илья не хотел превращать литературу в собрание громких обещаний. Ему было важно, чтобы за каждым словом стояла мысль, а за мыслью — человеческая правда.
Акакий шёл к своему литературному голосу несколько иначе.
В нём было больше непосредственного чувства, музыкальности, способности услышать в обычной речи то, что другой человек мог бы пропустить. Он не стремился всякий раз поднимать читателя на вершины отвлечённых рассуждений. Ему хотелось говорить о любви, сожалении, доброте, человеческой слабости и надежде так, чтобы читатель узнавал самого себя.
Однажды Акакий показал Илье несколько листов.
— Посмотри, если найдёшь время.
— Время для стихов всегда найдётся, — ответил Илья.
Акакий сел напротив, стараясь скрыть волнение. Для человека, который уже привык сочинять, но ещё только начинал открываться широкой публике, мнение другого поэта имело особое значение.
Илья прочитал рукопись внимательно. Не торопился. Иногда возвращался к началу строки, словно проверял, не ускользнул ли от него её настоящий смысл.
— Что скажешь? — спросил Акакий.
— У тебя есть свой голос.
— Это хорошо или плохо?
— Хорошо, если ты сумеешь его сохранить.
— А если он кому-нибудь не понравится?
— Тогда у тебя будет возможность узнать, что ты написал не для всех одинаково.
Акакий рассмеялся.
— Ты умеешь поддержать человека так, что он начинает сомневаться ещё сильнее.
— Сомнение иногда полезнее похвалы.
— Но не всегда приятнее.
— Это уже другой вопрос.
Они оба улыбнулись. Однако за шуткой скрывалось нечто серьёзное. Молодые авторы понимали, что публикация произведения не заканчивается появлением его на журнальной странице. С этого момента текст начинает жить самостоятельно. Его читают, обсуждают, одобряют, отвергают, толкуют по-разному. И автору приходится принимать не только похвалу, но и чужое непонимание.
Особое место в судьбе Акакия заняла публикация стихотворения «Секретная записка» — «Сайдумло барати». Оно было написано в Петербурге в 1859 году и напечатано в журнале «Цискари» в январе 1860 года. Именно эта публикация принесла молодому поэту известность.
Когда Акакий узнал, что стихотворение появилось в журнале, его радость была смешана с удивлением. Он ведь не рассчитывал, что несколько страниц, написанных вдали от дома, так скоро найдут дорогу к читателям.
— Значит, напечатали? — спросил один из друзей.
— Напечатали.
— И под твоим именем?
— Под моим.
— Теперь ты настоящий литератор!
Акакий покачал головой.
— Не торопись. Одно опубликованное стихотворение ещё никого не делает большим поэтом.
— А что делает?
— Наверное, то, что человек напишет после него.
Он не произнёс этого как наставление. Просто не хотел обманывать ни себя, ни друзей. Известность могла обрадовать, но она не освобождала от необходимости продолжать работу.
Вскоре литературный мир преподнёс ему ещё один интересный случай. В журнале «Цискари» появился отрывок из произведения Ильи «Ачрдили», опубликованный под названием «Арагви». Акакий откликнулся на него стихотворением «Амо;а дзебна» — «Напрасные поиски». В истории грузинской литературы этот отклик сохранился как один из ранних поэтических ответов одного будущего классика другому.
Встреча двух поэтических голосов произошла не за университетским столом и не во время дружеской беседы. Их соединили страницы журнала.
Представим себе, как мог выглядеть тот вечер, когда Акакий узнал о публикации своего отклика. Он держал в руках свежий номер, перечитывал строки и улыбался. В его стихотворении не было желания унизить другого автора или доказать собственное превосходство. Скорее, это был живой разговор, в котором один поэт услышал другого и ответил ему на языке искусства.
— Ты снова пишешь? — спросил вошедший товарищ.
— А разве после публикации человеку полагается перестать писать?
— Я думал, теперь ты будешь принимать поздравления.
— Поздравления быстро заканчиваются. А стихотворения, как видишь, продолжаются.
Он положил журнал на стол.
— Вот здесь Илья написал об Арагви. Я прочитал и не смог оставить это без ответа.
— Вы с ним теперь литературные соперники?
Акакий посмотрел на собеседника с лёгким удивлением.
— Если один человек отвечает другому стихотворением, это ещё не означает, что они враги.
В этой фразе было многое из того, что впоследствии станет важной чертой их литературного взаимодействия. Различие взглядов не обязательно должно вести к вражде. Спор может быть продолжением уважительного разговора, а ответное произведение — признанием того, что чужое слово оказалось достойным внимания.
Илья, по свидетельству, связанному с этой историей, прочитал отклик Акакия и одобрительно отозвался о нём. В одном из пересказов его реакция передаётся короткими словами: «Хорошо». Возможно, именно лаконичность этой оценки лучше всего передаёт характер Ильи: он не нуждался в длинных похвалах, если видел в произведении подлинное достоинство.
Но впереди обоих ждало гораздо более трудное испытание — встреча с литературной средой самой Грузии.
Журнал «Цискари» был одним из важнейших мест, где разворачивалась литературная жизнь того времени. На его страницах встречались разные поколения, разные художественные вкусы и разные представления о будущем грузинского языка. Старшие авторы дорожили привычными формами и традициями. Молодые всё настойчивее искали новые способы говорить о жизни.
Вопрос заключался не только в том, какие слова употреблять и как строить стихотворение. Речь шла о том, какой должна стать литература в меняющемся обществе.
Однажды Илья, читая очередную публикацию, задержался на нескольких строках. Он отложил журнал и задумался.
— Что тебя рассердило? — спросил Акакий.
— Не рассердило. Заставило подумать.
— Это ещё хуже. Когда ты думаешь, нам всем приходится ждать.
— Послушай, Акакий. Если литература будет только повторять то, что уже сказано, она перестанет развиваться.
— Но ведь и новое не всегда бывает лучше старого.
— Конечно. Я не предлагаю выбрасывать всё прежнее. Я хочу, чтобы язык жил, чтобы он мог говорить о настоящем.
— А я хочу, чтобы он оставался близким людям, — ответил Акакий. — Иногда мы так увлекаемся поиском нового, что забываем, для кого пишем.
— Значит, нам обоим есть над чем работать.
— Это верно. Только не заставляй меня писать так, как пишешь ты.
— И не собирался.
Они рассмеялись. Но в этом коротком обмене репликами уже угадывалось будущее напряжение литературной эпохи: как соединить уважение к традиции с необходимостью обновления, как сделать литературу современной, не лишив её национальных корней, как сохранить красоту слова и одновременно заставить его служить жизни.
Для Ильи поэзия всё явственнее становилась формой гражданского действия. Для Акакия она оставалась прежде всего живым человеческим голосом, способным объединять людей через чувство и память. Эти направления не исключали друг друга. Напротив, в них постепенно раскрывались две стороны одного культурного пробуждения.
Их ранние произведения ещё не давали ответа на все вопросы. Они были поиском, иногда смелым, иногда противоречивым, иногда неуверенным. Но именно в этой неуверенности заключалась подлинная молодость их творчества. Они не повторяли готовые истины, а пытались самостоятельно понять, что происходит с их страной и что может сделать для неё писатель.
Вдали от Грузии, в холодном Петербурге, на страницах журналов и в рукописях, которые ещё предстояло прочитать многим людям, начинали звучать два самостоятельных литературных голоса.
Один был требовательным, тревожным, обращённым к совести общества.
Другой — тёплым, музыкальным, способным проникать в человеческое сердце без громких призывов. И оба были нужны Грузии.
Глава 13. Возвращение Ильи
Петербург провожал Илью холодным апрельским утром. Небо над городом было низким, ветер гнал по улицам остатки зимней сырости. На вокзале шумели пассажиры, носильщики перекликались между собой, кто-то торопливо прощался с родными. Илья стоял возле своего багажа и смотрел на людей, спешивших по своим делам.
Ещё недавно он и сам был одним из тех, кто торопился на лекции, задерживался в университетских коридорах, проводил вечера в разговорах с друзьями. Теперь всё это оставалось позади.
— Значит, всё-таки уезжаешь? — услышал он знакомый голос.
К нему подошёл один из грузинских студентов, с которым они не раз спорили о будущем родины.
— Уезжаю.
— А университет? Ты ведь столько лет потратил на учёбу. Неужели нельзя было дождаться окончания?
Илья посмотрел на него внимательно.
— Думаешь, дело только в дипломе?
— Нет. Но ты же понимаешь, что образование могло бы пригодиться тебе и дома.
— Оно и пригодится. Только не всякое знание приобретается на университетской скамье.
Собеседник помолчал, затем спросил:
— Ты действительно считаешь, что там, в Грузии, сможешь что-нибудь изменить?
Илья не ответил сразу. Он посмотрел на вокзальные часы, потом на дорогу, уходившую за городские здания.
— Я не знаю, что именно смогу изменить. Но знаю другое: если останусь здесь только потому, что мне удобно продолжать учёбу, то однажды мне придётся объяснять самому себе, почему я не вернулся тогда, когда был нужен дома.
— Ты говоришь так, словно уже приготовился к борьбе.
— Нет, — тихо ответил Илья. — Я приготовился к работе. А будет ли она похожа на борьбу, решит сама жизнь.
Прозвучал сигнал отправления. Друзья обменялись рукопожатием.
— Передавай привет нашим, — сказал студент.
— Передам. И ты не забывай, ради чего мы здесь собирались.
Илья поднялся в вагон. Когда поезд тронулся, Петербург медленно поплыл за окном. Он смотрел на удалявшиеся здания, пока они не растворились в дымке.
Ему было жаль оставлять город. Здесь прошли четыре года его молодости. Здесь он впервые так близко познакомился с большими общественными идеями, здесь прочитал множество книг, здесь понял, насколько тесно связаны судьбы отдельных людей с судьбой целого народа. Но ещё сильнее было желание вернуться туда, где эти мысли могли получить настоящее применение.
Дорога оказалась долгой. За окном сменялись станции, города, леса и поля. Иногда Илья доставал книгу, но вскоре откладывал её. Мысли снова и снова возвращались к Грузии.
Он вспоминал разговоры с товарищами. Вспоминал стихи, которые писал в Петербурге, и страницы, оставшиеся в рукописях. Вспоминал мать, умершую, когда он был ещё ребёнком, отца, которого потерял совсем молодым, тётку Макрине, взявшую на себя заботу о сиротах.
«Как встречу я свою страну?» — думал он. — «Узнает ли она во мне своего сына? И сумею ли я сам узнать её настоящую, а не ту, которую столько лет носил в памяти?»
Когда дорога приблизилась к Кавказу, волнение стало сильнее. Горы, знакомые очертания перевалов, воздух, который казался ему совсем другим, чем петербургский, — всё напоминало о детстве.
Наконец Илья ступил на грузинскую землю.
Он не произнёс торжественных слов. Просто остановился и долго смотрел вдаль.
— Что, господин, устали с дороги? — спросил человек, помогавший с багажом.
— Устал, — ответил Илья. — Только не от дороги.
— А от чего же?
— От того, что слишком долго был вдали от дома.
Человек улыбнулся:
— Теперь уж недалеко. Скоро будете среди своих.
Илья кивнул. Он хотел сказать, что родина — это не только место, куда возвращаются. Это ещё и люди, которым нужно быть полезным. Но решил промолчать.
В апреле 1861 года он действительно вернулся в Грузию. Впереди лежал путь в родные края, в Кахетию, в Кварели, где прошло его детство.
Когда он увидел знакомые места, сердце неожиданно сжалось. Вот дорога, по которой когда-то ходил мальчиком. Вот дома, крыши которых казались ему теперь ниже, чем в детстве. Вот люди, лица которых он узнавал, хотя годы изменили их.
У дома его встретили близкие. Разговоры начались сразу, один перебивал другого.
— Илья! Наконец-то! Как же долго тебя не было!
— Дорога оказалась длинной, — ответил он, обнимая родных.
— А мы всё ждали. Пиши хоть иногда, чтобы знать, как ты там.
— Буду писать.
— Ну рассказывай, как Петербург? Большой город? Правда, что там улицы такие широкие, что конца не видно?
Илья улыбнулся.
— Улицы широкие. Только человеку от этого не всегда становится просторнее.
— Опять ты со своими рассуждениями! — засмеялся кто-то из родных. — Сначала поешь, отдохни, а потом будешь рассуждать сколько угодно.
За столом разговор продолжился. Его расспрашивали об учёбе, о знакомых, о жизни в столице. Илья отвечал, иногда смеялся, но время от времени замолкал, прислушиваясь к знакомым голосам.
— А университет ты окончил? — спросил один из родственников.
— Нет.
— Как это — нет? Столько лет учился и не окончил?
— Я ушёл с четвёртого курса.
— Почему?
— В университете начались волнения. Студенческая жизнь изменилась. Я решил вернуться.
— Но разве нельзя было подождать?
Илья отложил ложку.
— Можно было. Но я всё чаще спрашивал себя: зачем мне продолжать учёбу, если я не знаю, когда смогу применить полученные знания дома? Грузии нужны люди, которые не только читают книги, но и думают о том, как живут её жители.
— А разве ты один сможешь что-нибудь сделать?
— Один — немного. Но если каждый будет ждать, пока всё сделает кто-нибудь другой, ничего не изменится.
За столом наступила тишина. Старший родственник внимательно посмотрел на него.
— Ты вернулся очень серьёзным, Илья.
— Я и уезжал не для развлечения.
— А теперь что собираешься делать?
Илья задумался.
— Сначала хочу увидеть страну такой, какая она есть. Поговорить с людьми. Послушать, что они думают, чего боятся, на что надеются. А потом станет ясно, с чего начинать.
— Значит, опять будешь ходить и расспрашивать всех подряд?
— А как иначе узнаешь правду?
В последующие дни он много времени проводил вне дома. Встречался со знакомыми, посещал соседние селения, разговаривал с крестьянами, прислушивался к их рассказам. Он замечал то, чего прежде мог не замечать: как тяжело трудятся люди, как мало у них возможностей, как часто они смиряются с тем, что кажется неизбежным.
Однажды он остановился возле крестьянина, который чинил старую повозку.
— Добрый день, — поздоровался Илья.
Мужчина поднял голову.
— Добрый день, господин.
— Давно работаешь?
— С самого утра. Колесо совсем рассыпалось.
— А новое купить нельзя?
Крестьянин усмехнулся.
— Купить? На что? Если бы у меня были деньги на новое колесо, я бы не сидел здесь с этим старым.
Илья присел рядом.
— Тяжело живётся?
— А кому легко? Работаем, сколько можем. Земля много не даёт, а повинности никто не отменял.
— И что же вы думаете делать?
Мужчина пожал плечами.
— Что делать? Работать. За нас никто ничего не сделает.
Эти слова задели Илью сильнее, чем жалоба. В них была не только усталость, но и привычка к беспомощности.
— А если бы появилась возможность изменить ваше положение?
Крестьянин посмотрел на него с недоверием.
— Возможность? Такие слова мы уже слышали. Господин, не обижайтесь, но люди вроде нас давно привыкли верить не словам, а тому, что можно увидеть своими глазами.
Илья поднялся.
— И правильно делаете. Слова должны подтверждаться делом.
— Вот когда подтвердятся, тогда и поговорим.
Он пошёл дальше, но долго помнил этот разговор. Человек, который не читал философских книг и не рассуждал о судьбах народов, сказал ему простую и очень важную вещь: доверие нельзя потребовать, его нужно заслужить.
Летом Илья всё чаще оставался в Кварели. Здесь, среди родных мест, он пытался разобраться в собственных мыслях. В его комнате снова лежали книги и рукописи. Но теперь он писал иначе. Петербургские впечатления, воспоминания о детстве и увиденная жизнь родного края постепенно соединялись в одно целое.
Однажды к нему заглянул знакомый молодой человек.
— Илья, опять за письменным столом? Ты ведь только вернулся. Неужели уже нашёл себе работу?
— Нашёл.
— Какую?
— Пытаюсь заставить перо говорить правду.
Гость засмеялся:
— Хорошая работа. Только кто за неё платит?
— Иногда никто.
— Тогда ты скоро разоришься.
— Возможно. Но молчание обходится дороже.
Молодой человек подошёл к столу и увидел исписанные страницы.
— Что это?
— Новое стихотворение.
— Дай почитать.
Илья протянул ему лист. Тот пробежал глазами несколько строк и задумался.
— Ты пишешь о самом себе?
— Не только.
— Тогда о ком?
— О каждом, кто однажды понял, что его слово должно кому-то служить.
В августе и октябре 1861 года в Кварели появились два новых произведения Ильи — «Мас ахет, раки шендами вцан ме сикварули» и «Чемо каламо». Особенно важно второе, обращённое к собственному перу. В нём всё яснее звучала мысль о писательском призвании, которое не может существовать отдельно от судьбы народа.
Однажды вечером, когда гость ушёл, Илья снова взял рукопись. За окном темнели кахетинские горы. Он провёл пальцами по краю листа, словно хотел почувствовать не бумагу, а саму дорогу, которая привела его сюда.
— Ну что же, моё перо, — тихо произнёс он, — теперь посмотрим, на что мы способны.
Он продолжил писать.
Постепенно вокруг него стали собираться молодые люди, вернувшиеся из России и получившие там образование. Они приносили с собой новые книги, новые взгляды, новые вопросы. Им хотелось говорить о будущем Грузии, о школе, языке, литературе, хозяйственной жизни, положении крестьян. Они не всегда соглашались друг с другом, но уже не желали оставаться равнодушными наблюдателями.
Однажды в разговоре один из молодых людей сказал:
— Нам нужно что-то предпринять. Нельзя бесконечно собираться, читать и спорить.
— Согласен, — ответил Илья. — Но прежде чем что-то предпринимать, нужно понять, что именно необходимо стране.
— Мы и так знаем. Нужны образование, новые порядки, свобода.
— Это хорошие слова. Но кто будет учить детей? Кто станет писать книги? Кто будет говорить с крестьянином о его нуждах? Кто возьмётся за работу, когда исчезнет первоначальный энтузиазм?
— Значит, ты предлагаешь начинать с малого?
— Я предлагаю начинать с настоящего. Маленькое дело, сделанное честно, иногда полезнее большой речи.
— А если нас не поймут?
— Тогда придётся объяснять. Если не услышат — искать другой способ. Но нельзя заранее отказываться от дела только потому, что оно трудно.
Молодые люди слушали его. В этих разговорах постепенно рождалось новое общественное движение, которое позднее получит название «Первой группы» — «Пирвели даси». Молодое поколение, известное как тергдалеулеби, стремилось пробудить грузинское общество, обновить национальную культуру и вернуть родному языку его достойное место.
Илья не был человеком, который верил в мгновенные победы. Он понимал, что впереди долгие годы труда, сопротивления и разочарований. Но теперь он находился дома, среди своих, и мог начинать.
Однажды, оставшись вечером один, он подошёл к окну. За деревьями уже поднималась луна. Где-то вдали звучала песня, и её мелодия напомнила ему детство.
Он подумал о Петербурге, о друзьях, о годах учёбы, о людях, которых встретил на дороге. Всё пережитое постепенно складывалось в одну мысль.
Он вернулся не для того, чтобы просто жить на родной земле. Он вернулся, чтобы отдать ей всё, что мог.
И пока на столе лежало его перо, пока оставалась возможность писать, говорить, убеждать и действовать, он не собирался отступать.
Так начиналась новая жизнь Ильи Чавчавадзе — жизнь писателя и гражданина, для которого любовь к родине переставала быть только чувством и становилась ежедневным трудом.
Глава 14. Возвращение Акакия
Петербург оставался позади медленно.
Сначала исчезли знакомые улицы, по которым Акакий столько раз ходил в одиночестве, размышляя над прочитанными книгами. Потом остались позади университетские здания, шумные разговоры студентов, библиотеки и те бесконечные споры, в которых молодые люди пытались разобраться не только в науке, но и в устройстве человеческого общества.
Он уезжал уже не тем юношей, каким когда-то покинул Имеретию.
За годы, проведённые в северной столице, он успел многое увидеть и пережить. Учёба на факультете восточных языков Петербургского университета дала ему возможность глубже познакомиться с языками и литературой разных народов. Но не меньшее значение имели встречи с людьми, разговоры о свободе, справедливости, общественном устройстве и будущем родины.
В Петербурге он научился смотреть на мир шире. И всё же чем дальше оставался Кавказ, тем сильнее его тянуло домой.
Однажды, когда поездка уже была решена, один из знакомых спросил его:
— Неужели ты не жалеешь, что покидаешь Петербург? Здесь ещё столько можно увидеть, столько узнать.
Акакий улыбнулся.
— Узнать можно многое. Но ведь не для того человек учится, чтобы всю жизнь оставаться возле книг.
— А для чего же?
— Чтобы потом проверить, чего стоят его знания там, где он родился.
— Ты думаешь, на родине тебя ждут?
— Не знаю. Но я знаю, что там есть люди, которым не хватает не моих обещаний, а моего присутствия.
Собеседник посмотрел на него с некоторым удивлением.
— Ты говоришь так, словно уже решил всю свою жизнь.
— Нет, — ответил Акакий. — Всю жизнь решить невозможно. Но можно решить, куда сделать следующий шаг.
Впереди была дорога домой.
Путешествие оказалось долгим. Менялись станции, города, лица попутчиков. Иногда Акакий смотрел в окно и пытался представить, каким предстанет перед ним родной край после нескольких лет отсутствия. Ему вспоминались детские дороги, зелёные склоны, знакомые голоса, просторные дворы и деревенские вечера.
Особенно часто он вспоминал Саване — то место, где прошли первые годы его детства среди простых крестьянских людей. Там он впервые услышал народные песни не как литературный материал, а как часть повседневной жизни. Там понял, что человеческая радость и человеческое горе не зависят от титулов и богатства.
Теперь он возвращался взрослым человеком, но в глубине души всё ещё оставался тем мальчиком, который когда-то слушал рассказы старших и не хотел, чтобы вечер заканчивался.
Когда перед ним наконец появились знакомые грузинские горы, Акакий долго не отрывал взгляда от окна.
— Узнаёшь? — спросил один из попутчиков.
— Разве такое можно забыть?
— Давно не был дома?
— Достаточно давно, чтобы понять, как сильно по нему скучаешь.
Он произнёс это негромко, почти шёпотом. И больше ничего не добавил.
Схвитори встретило его не торжественными приветствиями, а обычной жизнью. Дом, двор, деревья, знакомые тропинки — всё это казалось одновременно прежним и новым. Он замечал мелочи, на которые прежде не обращал внимания: старую ограду, потемневшую от времени дверь, тень от дерева на стене.
Казалось, само пространство хранило память о его детстве.
Кто-то из домашних первым узнал его. За приветствиями последовали вопросы, объятия, разговоры, которые невозможно было вместить в несколько минут.
— Какой ты стал! — услышал он.
— А разве я должен был вернуться прежним мальчишкой?
— Мы ждали тебя.
— Я тоже ждал этого дня.
— Рассказывай, как там, далеко?
Акакий оглянулся на дом.
— Расскажу. Только не сегодня. Сегодня мне хочется просто посидеть здесь и послушать, как шумят деревья.
Вечером он вышел во двор. Воздух был совсем не таким, как в Петербурге. В нём чувствовались запах земли, травы и близость гор. Где-то неподалёку разговаривали люди. Доносился голос женщины, звавшей ребёнка домой.
Акакий остановился.
Ему вдруг показалось, что именно здесь, среди этих простых звуков, заключено то, чего он так долго искал в книгах и университетских рассуждениях. Не потому, что книги были бесполезны, а потому, что любая мысль должна однажды вернуться к человеку.
На следующий день он отправился по знакомым местам. Встречались люди, которых он помнил с детства, и те, кто за годы его отсутствия успел вырасти. Некоторые узнавали его сразу, другие присматривались.
— Это Акакий вернулся? — спросил один из крестьян.
— Он самый.
— Говорят, учился в Петербурге.
— Учился.
— Значит, теперь большой учёный?
Акакий рассмеялся.
— До большого учёного мне ещё далеко.
— А зачем тогда столько лет там пробыл?
— Чтобы лучше понимать людей и мир.
— А нас теперь понимаешь лучше?
Вопрос был задан без насмешки. В нём слышалось обычное человеческое любопытство.
Акакий не сразу ответил.
— Надеюсь, что лучше. Но это ещё надо доказать.
— Чем докажешь?
— Тем, что буду слушать вас, а не только говорить сам.
Крестьянин одобрительно кивнул.
— Вот это правильно. Слушать люди умеют не все.
Этот короткий разговор мог бы показаться незначительным, но Акакий запомнил его. В нём было то, что он ценил особенно: прямота человека, не привыкшего прикрывать мысль красивыми словами.
Постепенно возвращение переставало быть для него только семейным событием. Оно превращалось в начало нового жизненного этапа.
Перед ним открывалась возможность поступить на государственную службу, воспользоваться своим происхождением, образованием и связями. Для человека его положения такая дорога могла показаться естественной. Она обещала определённость, положение в обществе, привычный порядок жизни.
Но Акакий не чувствовал, что именно этого ему хочется.
Однажды ему задали вопрос:
— Ты ведь теперь можешь занять достойное место. Образование получил, происхождение у тебя соответствующее. Почему бы не подумать о службе?
— А если я не хочу?
— Не хочешь служить?
— Я не сказал, что не хочу служить. Я сказал, что не хочу тратить жизнь только на должность.
— Но ведь должность тоже может приносить пользу.
— Может. Но не всякая должность делает человека полезным.
— А что же ты собираешься делать?
Акакий посмотрел на лежавшие перед ним листы бумаги.
— Писать.
Собеседник усмехнулся:
— Одними стихами сыт не будешь.
— Я не собираюсь кормиться одними стихами.
— Тогда зачем тебе это?
— Потому что есть вещи, о которых нельзя молчать. И есть люди, чью жизнь нельзя оставлять без внимания.
В этом ответе заключалось решение, которое он постепенно принимал для себя. Акакий не собирался превращать литературу в занятие для свободных часов. Писательство становилось его призванием и способом служения обществу.
Он всё чаще обращался к народной жизни. Его интересовали не только судьбы княжеских семей и образованных людей, но и те, чьи имена редко попадали в книги. Он помнил крестьянский двор, песни, сказки, простые разговоры и то особенное чувство достоинства, которое встречал среди людей, не имевших ни богатства, ни высокого положения.
Ему хотелось, чтобы грузинская литература говорила с этими людьми на понятном им языке и не стыдилась их жизни.
При этом он не собирался отказываться от поэтической красоты. Напротив, ему казалось, что настоящее искусство должно соединять красоту с правдой. Стихотворение не обязано превращаться в проповедь, но оно не должно быть равнодушным к человеческому существованию.
В Петербурге Акакий приобрёл знания и расширил свой кругозор. На родине ему предстояло понять, как применить всё это в литературе, которая только начинала обретать новые формы.
Илья Чавчавадзе уже шёл собственным путём. Его возвращение, литературная критика и общественные взгляды становились заметным явлением в грузинской жизни. Акакий не был его копией и не собирался им становиться. У него был собственный голос, собственная интонация, собственное понимание того, как обращаться к народу.
Но время всё настойчивее подводило этих людей к общей исторической задаче.
Акакий снова открыл свои записи. Некоторые строки, написанные вдали от родины, теперь казались ему недостаточными. Он перечитывал их, откладывал, начинал заново. За окном медленно темнело. В доме становилось тихо.
Он взял перо.
Возможно, именно в этот вечер он впервые по-настоящему почувствовал, что возвращение завершилось. Дорога привела его не просто в родительский дом, а к той работе, ради которой он и покинул Петербург.
Он больше не был студентом, который мечтает о будущем. Теперь ему предстояло самому создавать его — строка за строкой, произведение за произведением, обращаясь к людям, среди которых вырос.
И если Илья видел в слове оружие против равнодушия и духовной неподвижности, то Акакий всё яснее ощущал в нём голос, способный соединить человека с человеком.
Два пути постепенно приближались к одной исторической вершине.
Глава 15. Акакий. Поэзия, обращённая к народу
Акакий Церетели никогда не считал, что поэт должен стоять выше людей, о которых пишет.
Ему были чужды представления о литературе как о занятии избранных, предназначенном для узкого круга образованных читателей. Он вырос среди крестьянских детей, слышал их песни, видел их труд и знал, что за простыми словами часто скрывается такая глубина переживаний, которую не всегда удаётся передать даже самому искусному стихотворцу.
Петербург дал ему знания, но не заменил того, что он вынес из детства. И чем больше он узнавал о других странах и культурах, тем яснее понимал: собственный народ нельзя познать только по книгам.
Однажды, беседуя со знакомым литератором, Акакий услышал:
— Ты слишком часто обращаешься к простому человеку. Разве литература не должна поднимать читателя над повседневностью?
— А ты уверен, что простая человеческая жизнь находится где-то внизу? — спросил Акакий.
— Я говорю о высоких предметах.
— Разве любовь матери к ребёнку — низкий предмет? Разве труд человека, который кормит семью, не достоин внимания? Разве страдание крестьянина менее важно, чем переживания князя?
— Но поэзия должна быть возвышенной.
— Конечно. Только возвышенность не измеряется происхождением героя.
Собеседник задумался, но спорить дальше не стал.
Акакий не стремился превращать каждое стихотворение в общественный манифест. Он понимал, что литература не может жить одним призывом. Ей необходимы музыка языка, образ, чувство, человеческая правда. Однако он всё чаще замечал, что за красивой картиной природы или за личной любовной печалью может скрываться гораздо более широкое переживание.
Вспоминались детские годы в Саване. Там он видел, как люди встречали рассвет, уходили на работу, возвращались усталыми, но находили силы для песни. Иногда песня была весёлой, иногда печальной. В ней говорили о любви, разлуке, тяжёлой доле, о том, что человек не всегда способен изменить, но никогда не перестаёт чувствовать.
Он помнил голоса, хотя не мог восстановить каждую услышанную когда-то мелодию. Но само ощущение народной песни осталось с ним навсегда.
Однажды он услышал, как пожилой крестьянин напевал знакомый мотив, работая во дворе.
— Ты всё поёшь, дедушка? — спросил Акакий.
— А что же ещё делать? Работа без песни становится длиннее.
— О чём песня?
— Разве ты не слышишь?
— Слышу мелодию. Но хочу знать, что у тебя на душе.
Старик усмехнулся.
— Если рассказывать всё, что на душе, никакой песни не хватит.
Акакий засмеялся.
— Значит, песня умеет говорить короче человека?
— И иногда лучше него.
Эти слова могли бы показаться обычной шуткой, но Акакий уловил в них важную мысль. Народная поэзия не нуждалась в объяснении собственной ценности. Она жила потому, что была необходима людям.
Постепенно в его стихах всё отчётливее проявлялось внимание к тем, кто прежде редко становился центральным героем литературы. Его интересовали не только красота родной земли и память о прошлом, но и судьба человека, который каждый день сталкивается с несправедливостью.
В стихотворении «Мешури», обращённом к тяжёлому положению крестьян, уже звучала социальная тревога. Акакий не отворачивался от болезненной стороны жизни. Он видел, что за привычным словом «народ» стоят конкретные люди — с именами, семьями, заботами, надеждами и обидами.
Однажды в разговоре кто-то заметил:
— Если ты будешь писать о бедности и несправедливости, тебя перестанут считать поэтом.
— Кто перестанет? — спросил Акакий.
— Те, кто привык видеть в стихах только красоту.
— А разве правда не может быть красивой?
— Правда бывает жестокой.
— Именно поэтому от неё нельзя отворачиваться.
Он не повышал голоса. Ему не требовалось побеждать собеседника. Акакий знал, что убедительность поэтического слова определяется не громкостью, а тем, насколько глубоко оно проникает в человеческое сознание.
Впрочем, его поэзия не была лишена юмора. Он умел смеяться над человеческими слабостями, замечать смешное в привычках и поступках, высмеивать самодовольство и глупость. Но за этой лёгкостью нередко стояло серьёзное отношение к жизни. Смех у Акакия не всегда был развлечением; иногда он становился способом сказать человеку неприятную правду так, чтобы тот хотя бы на мгновение перестал защищаться.
Илья Чавчавадзе шёл к общественному пробуждению через требовательность, критику и размышление о судьбе страны. Акакий чаще обращался к чувству, к образам, близким народному сознанию. Их литературные темпераменты различались, но оба понимали: грузинское слово должно оставаться живым.
Они не раз могли смотреть на одну и ту же проблему с разных сторон. И в этом не было беды. Страна, переживающая культурное пробуждение, нуждалась не в однообразии, а в многообразии талантов.
Акакий продолжал писать. В его стихах появлялись разные интонации: то нежная лирика, то насмешка, то боль, то горячее обращение к родине. Он не хотел, чтобы читатель воспринимал поэта как человека, который лишь наблюдает за жизнью со стороны. Поэт, по его убеждению, должен был чувствовать себя частью этой жизни.
Однажды молодой человек, только начинавший писать, принёс ему несколько стихотворений.
— Прочти, пожалуйста, — попросил он. — Я хочу знать, есть ли во мне настоящий дар.
Акакий просмотрел листы.
— Ты умеешь складывать слова, — сказал он.
— Значит, у меня есть способности?
— Возможно. Но ответь мне: зачем ты пишешь?
Юноша смутился.
— Потому что мне нравится поэзия.
— Это хорошее начало. А что ты хочешь сказать людям?
— Пока не знаю.
— Тогда не торопись объявлять себя поэтом. Слушай людей, смотри на жизнь, читай хорошие книги. И не думай, что красивое слово само по себе делает тебя большим писателем.
— А как понять, что я нашёл свою тему?
Акакий улыбнулся:
— Когда перестанешь подбирать тему ради стихотворения и почувствуешь, что стихотворение само требует быть написанным.
Юноша забрал листы, но уходил уже не таким уверенным, каким пришёл.
Акакий проводил его взглядом и снова склонился над собственными бумагами.
Он понимал, что литература не может решить все общественные противоречия. Поэт не способен одним стихотворением изменить устройство государства, прекратить несправедливость или избавить людей от страданий. Но он может сделать нечто другое: заставить человека увидеть то, мимо чего тот прежде проходил равнодушно.
В этом заключалась сила его призвания.
Грузия нуждалась в голосах, которые не забывали бы о простом человеке. Ей нужны были произведения, в которых народ узнавал бы самого себя, свои чувства, свою историю и свою надежду.
Акакий не хотел говорить за народ так, будто сам народ не способен говорить. Он хотел услышать его и помочь этому голосу прозвучать громче.
И постепенно его поэзия становилась именно такой — обращённой к людям, рождённой из живого чувства родины и человеческой судьбы.
Глава 16. Спор поколений
Прошло несколько лет, и первоначальные разногласия между молодыми грузинскими литераторами и представителями старшего поколения приобрели совершенно иной характер.
Теперь спорили уже не только о переводах, отдельных стихотворениях или достоинствах литературного языка. За каждым новым выступлением всё яснее проступал вопрос, который невозможно было решить одним журнальным ответом: каким должно быть будущее Грузии и кто имеет право определять его направление?
Старшее поколение жило памятью о прошлом. Многие его представители прошли через военную службу, государственные должности, сложные политические обстоятельства. Они привыкли рассматривать служение родине через понятия чести, верности традиции, сословного достоинства и личной преданности.
Молодые смотрели на те же вещи иначе. Они не отрицали заслуг предшественников, но не желали считать прошлое единственным образцом для настоящего. Их тревожили состояние образования, положение крестьян, судьба грузинского языка, отставание общественной жизни и равнодушие тех, кто обладал возможностью что-то изменить.
Однажды Илья оказался в обществе, где разговор вновь коснулся молодого поколения.
— Вы слишком строги к своим отцам, — заметил один из присутствующих. — Они жили в другое время. Им пришлось переносить такие испытания, о которых вы знаете только из рассказов.
— Я не отнимаю у них пережитого, — ответил Илья.
— Но вы постоянно указываете на их ошибки.
— Разве уважение к человеку требует соглашаться со всеми его взглядами?
— По крайней мере, требует осторожности.
— Осторожность необходима, когда мы говорим о человеке. Но когда речь идёт о судьбе страны, молчание может оказаться гораздо опаснее резкого слова.
Кто-то из присутствующих попытался перевести разговор на другую тему, но Илья продолжил:
— Мы не можем жить только воспоминаниями о том, что наши предшественники совершили. Мы должны спросить себя, что делаем сегодня.
— Ты хочешь, чтобы молодые учили старших, как служить родине?
— Нет. Я хочу, чтобы каждый спрашивал прежде всего с себя.
Ответ прозвучал спокойно, но примирения не принёс.
В молодом кругу Ильи всё заметнее становились люди, которые хотели не просто писать стихи и статьи, но и участвовать в общественной жизни. Среди них были Нино Николадзе, Георгий Церетели, Яков Гогебашвили и другие представители нового поколения грузинской интеллигенции. Их взгляды не всегда совпадали, характеры различались, а представления о способах преобразования общества порой вступали в противоречие.
Но их объединяло убеждение, что грузинская культура не должна оставаться в стороне от перемен, происходивших вокруг.
В эти годы Илья всё чаще обращался к сатире. Ему казалось, что иногда прямое нравоучение бессильно перед самодовольством и привычкой. Человек может не услышать серьёзного предостережения, но узнает себя в насмешливом портрете и, возможно, впервые почувствует неловкость.
Так появились его сатирические зарисовки «Загадки» — «Гамоцанеби». В них были затронуты представители грузинского дворянства, которые гордились своим происхождением и прошлым, но не всегда проявляли деятельную заботу о настоящем.
Илья не собирался высмеивать саму историю грузинского дворянства. Его раздражало другое: когда высокое происхождение становилось заменой реальному поступку, а разговоры о чести и родине не сопровождались ответственностью перед людьми.
Один из молодых друзей, прочитав зарисовки, спросил:
— Ты понимаешь, что они не простят тебе этого?
— Не обязательно прощать меня.
— Ты ведь задеваешь людей, которые старше тебя и обладают большим влиянием.
— Если я ошибся, пусть докажут мою ошибку.
— А если они просто обидятся?
Илья отложил рукопись.
— Тогда мы узнаем, что для них важнее: правда или собственное спокойствие.
— Ты всегда так решительно настроен?
— Нет. Иногда я сомневаюсь. Но сомнение не должно превращаться в отказ от мысли.
Друг внимательно посмотрел на него.
— А ты допускаешь, что и молодые могут ошибаться?
— Разумеется. Возраст не гарантирует правоты. Молодость тоже не является доказательством ума.
Эти слова были важны. Илья не хотел, чтобы новое поколение просто поменяло местами старые и новые авторитеты. Он требовал не привилегии для молодых, а права на свободное обсуждение общественных и литературных вопросов.
Однако насмешка оказалась болезненной для тех, кого она затронула.
Особенно остро на выступления Ильи отреагировал Григол Орбелиани — поэт старшего поколения, человек с военным прошлым и большим авторитетом в грузинском обществе. Для него родина была связана с понятиями чести, воинской доблести, исторической памяти и верности традиции.
Он не мог спокойно смотреть на то, как молодые люди подвергают сомнению прежние представления о служении стране. Ему казалось, что за их критикой скрывается неблагодарность по отношению к тем, кто прежде защищал родную землю.
В ответ на выступления младшего поколения Орбелиани написал стихотворение «Ответ сыновьям». В нём он выразил несогласие с теми, кто, по его мнению, слишком легко судил старших и недостаточно ценил их заслуги.
Представим себе кабинет, в котором пожилой поэт сидит над листом бумаги. За окном тихо. На столе лежат рукописи, а рядом — книги, к которым он возвращался много лет.
Он перечитывает строки, написанные молодыми.
— Они думают, что мы ничего не сделали, — произносит он наконец.
Его собеседник, находящийся неподалёку, осторожно отвечает:
— Не все так думают, ваше сиятельство.
— Но они смеются над тем, что для нас было святыней.
— Возможно, они хотят, чтобы святыня не оставалась только в воспоминаниях.
Орбелиани поднимает глаза.
— А разве память о прошлом не имеет значения?
— Имеет. Но молодые спрашивают, что делать сегодня.
Старый поэт некоторое время молчит.
— Сегодня... — повторяет он. — Они ещё не знают, сколько стоит служение.
— Может быть, узнают по-своему.
Орбелиани снова склоняется над бумагой.
Этот разговор является художественным образом, а не свидетельством реальной встречи. Но в нём отражено главное противоречие, разделившее два поколения: каждый из участников спора по-своему понимал верность родине и опасался, что другой путь приведёт к утрате чего-то важного.
Илья тоже не мог не чувствовать тяжести происходящего. Он понимал, что спор затрагивает людей, которых нельзя вычеркнуть из истории. Среди представителей старшего поколения были настоящие патриоты, образованные люди и талантливые поэты. Он знал их произведения и не собирался отрицать их значение.
Но он не мог принять мысль, что уважение к прошлому должно остановить развитие настоящего.
В одной из бесед молодой литератор спросил его:
— Значит, мы должны отказаться от романтизма?
— Почему?
— Ведь именно романтическую литературу вы часто критикуете.
— Я критикую не чувство и не красоту. Я критикую привычку смотреть на жизнь через готовые представления, когда сама жизнь требует новых ответов.
— Но разве романтики не любили Грузию?
— Любили. И мы должны быть благодарны им за это. Но любовь к родине не может навсегда оставаться одинаковой. Каждое поколение обязано выразить её по-своему.
— А если наши произведения окажутся хуже?
Илья улыбнулся.
— Тогда их будут критиковать. И, возможно, справедливо. Мы не просим для себя неприкосновенности. Мы просим только права работать.
В этой фразе заключалась сущность его позиции.
Акакий Церетели наблюдал за происходящим с собственным пониманием литературного призвания. Он не был человеком, которому чужды общественные споры, но не стремился превращать всякое разногласие в личное столкновение. Его собственная поэзия искала дорогу к читателю иначе — через народную интонацию, юмор, лирическое чувство и обращение к человеческой совести.
Однажды в разговоре о споре поколений его спросили:
— Ты на стороне молодых или старших?
Акакий задумался.
— А разве нужно выбирать сторону только по возрасту?
— Но ведь спор идёт именно между ними.
— Возраст не делает человека ни правым, ни виноватым. Я могу уважать старого человека и не соглашаться с ним. Могу ценить молодого и видеть его ошибку.
— Значит, ты не поддерживаешь Илью?
— Я поддерживаю право говорить правду. А с Ильёй мы можем спорить о том, как её лучше выразить.
Он произнёс это с улыбкой, но без легкомыслия.
Акакий понимал, что дружба и единство не означают одинаковости взглядов. Он не хотел, чтобы грузинская литература превратилась в строй одинаково мыслящих авторов. Настоящая культура должна выдерживать спор, не разрушая при этом уважения между людьми.
К началу 1870-х годов противостояние стало уже не просто литературной дискуссией. Оно отражало глубокие перемены в общественном сознании. Молодое поколение требовало обновления языка, расширения образования, реалистического изображения жизни и более активного участия интеллигенции в судьбе народа.
Старшие отвечали, что нельзя разрушать традицию ради новизны и забывать заслуги предшественников.
И в этом споре были не только правые и неправые. Были человеческие судьбы, личная гордость, обиды, искреннее чувство родины и страх перед будущим, которое никто не мог предсказать.
Илья продолжал работать. Акакий писал свои стихи. Их товарищи обсуждали книги, общественные вопросы, театр и образование. Жизнь не останавливалась из-за литературных разногласий.
Но в грузинской культуре уже происходил важный перелом.
Новое поколение переставало быть просто группой молодых авторов. Оно постепенно становилось силой, способной влиять на общественную мысль.
И спор, начавшийся вокруг языка и литературы, всё больше превращался в спор о том, какой должна быть сама Грузия.
Глава 17. Две дороги — одна цель
У каждого большого призвания есть своя дорога. Иногда она начинается с книги, иногда — с пережитой несправедливости, иногда — с воспоминания, которое человек несёт через всю жизнь. У Ильи Чавчавадзе и Акакия Церетели эти дороги начинались по-разному, но постепенно приводили их к одному вопросу: что может сделать человек, чтобы его народ не утратил себя?
Илья был человеком внутренней требовательности. Он редко удовлетворялся первым ответом и не любил оставлять без внимания то, что считал общественной ошибкой. В нём соединялись горячее чувство родины и почти болезненная потребность разобраться в причинах происходящего. Он хотел не только говорить о любви к Грузии, но и искать практические способы изменить её жизнь.
Акакий обладал другой душевной организацией. Он мог быть весёлым, насмешливым, общительным, но за внешней лёгкостью скрывалась глубокая привязанность к родной земле. Он умел услышать в обыденном разговоре то, что другой человек пропускал мимо ушей, и превращал услышанное в поэтический образ.
Илья нередко начинал с вопроса: почему мы живём именно так?
Акакий мог начать с другого: что чувствует человек, которому приходится так жить?
Оба вопроса были необходимы.
В Тифлисе всё чаще обсуждали новое литературное поколение. Молодые авторы стремились выйти за пределы привычных тем и форм. Они спорили о языке, о назначении печати, о положении крестьян, об образовании и о том, как вернуть грузинской культуре деятельную роль в жизни общества.
Илья понимал, что одних журнальных дискуссий недостаточно. Нужна была собственная площадка, где можно было бы свободнее обсуждать литературные, политические и общественные вопросы. В 1863 году он основал журнал «Сакартвелос моамбе» — «Вестник Грузии».
Это предприятие потребовало не только литературного таланта, но и организаторской энергии. Нужно было находить авторов, собирать материалы, работать с рукописями, преодолевать цензурные ограничения и решать финансовые вопросы. Журнал просуществовал всего год, однако его значение оказалось гораздо больше продолжительности его существования.
Представим редакционную комнату, в которой Илья склонился над очередной рукописью. На столе лежат письма, корректуры, исписанные листы. За дверью слышны голоса сотрудников.
— Опять не хватает материалов, — замечает один из них.
— Значит, будем искать авторов, — отвечает Илья.
— А если они не захотят связываться с новым журналом?
— Тогда придётся объяснить, зачем он нужен.
— Не все хотят говорить о таких вещах открыто.
— Я понимаю. Но если мы будем печатать только то, что никого не тревожит, зачем вообще открывать редакцию?
— Ты хочешь, чтобы журнал стал голосом целого поколения?
Илья на мгновение задумался.
— Нет. Пусть он станет местом, где разные голоса смогут быть услышаны.
Акакий не обязательно разделял каждую редакционную позицию Ильи, но понимал значение подобного предприятия. Для литературы было важно иметь пространство, где произведения могли встречаться с читателем, где авторы могли спорить и где грузинское слово не оставалось случайным гостем на страницах печати.
Его собственный путь проходил прежде всего через поэзию. Он не стремился строить вокруг себя строгую систему взглядов. Ему было ближе живое человеческое чувство, которое нельзя загнать в рамки одной программы. Он мог писать о любви, природе, родине, человеческом достоинстве и социальной несправедливости, не превращая каждую тему в одинаковое по тону обращение.
Однажды в разговоре о литературном служении кто-то спросил:
— Что важнее для страны: сильная мысль или сильное чувство?
Акакий улыбнулся:
— А разве можно отделить одно от другого?
— Илья, вероятно, выбрал бы мысль.
— Не думаю, что он лишён чувства.
— Но выражает его иначе.
— Да. И в этом его сила.
— А ты?
— Я не хочу, чтобы мои стихи только убеждали. Я хочу, чтобы человек, прочитав их, почувствовал: речь идёт о нём самом.
— Значит, ты рассчитываешь на сердце читателя?
— На сердце, которое умеет думать.
В этой короткой беседе, как и во многих подобных разговорах, проявлялось различие их творческих характеров. Но оно не превращалось в непреодолимую границу.
Грузии нужны были и мысль, и чувство. Ей требовались люди, способные анализировать общественные противоречия, и поэты, умеющие передать человеческую боль так, чтобы она перестала быть чужой.
Илья постепенно становился организатором нового общественного движения. Акакий укреплял своё положение как один из наиболее самобытных поэтов поколения. Они не были руководителями одной одинаково устроенной школы. Их объединяла более широкая задача — пробуждение национального самосознания через культуру, литературу и общественную деятельность.
И всё же впереди их ждали разные испытания.
Илье предстояло столкнуться с практическими противоречиями сельской жизни, с тяжёлыми последствиями крепостной зависимости и с необходимостью принимать решения, от которых зависели судьбы конкретных людей. Акакию — искать такие формы поэтического слова, которые могли бы проникать в сознание народа и оставаться в его памяти.
Один всё чаще обращался к общественному устройству. Другой — к человеческой душе. Но общество состоит из людей, а человеческая душа не существует отдельно от окружающей жизни.
Их дороги пересекались в главном.
Они оба понимали, что нельзя любить родину только на словах. Нельзя восхищаться её прошлым и оставаться равнодушным к её настоящему. Нельзя требовать от народа сохранения языка, если не заботиться о том, чтобы этот язык жил в книгах, школах, театре и повседневной речи.
Возможно, именно поэтому их имена так естественно оказались рядом в истории грузинской культуры. Не потому, что они всегда думали одинаково, а потому, что каждый по-своему отвечал на один и тот же исторический вызов.
Две дороги не стали одной дорогой. Они сохранили свою самостоятельность, свой темп и свой характер.
Но направление у них было общее. И впереди уже виднелась страна, которая ждала не красивых обещаний, а перемен.
Глава 18. Страна, ожидающая перемен
В Грузии середины XIX века существовало множество вещей, которые давно привыкли считать неизменными. Человек рождался в определённой семье, занимал отведённое ему место в обществе и зачастую заранее знал, какие возможности ему доступны, а какие останутся недостижимыми. Особенно тяжело приходилось крестьянам, чья жизнь во многом зависела от землевладельца.
В городах говорили о новых книгах, образовании и европейских идеях. В деревнях же продолжался привычный труд. Земля требовала ухода, семья — пропитания, дети — заботы. Для человека, который с рассвета до темноты работал на чужом участке, разговоры о преобразовании общества могли показаться далёкой мечтой.
Но перемены уже приближались.
Крепостная зависимость становилась предметом всё более острых обсуждений. В Российской империи реформа 1861 года освободила помещичьих крестьян от личной крепостной зависимости, однако её проведение на окраинах империи имело свои особенности. В Грузии процесс освобождения развивался позднее и сопровождался сложными спорами о земле, повинностях и правах бывших крепостных.
Для Ильи Чавчавадзе эти вопросы перестали быть отвлечённой темой.
Он видел, что общественная несправедливость не исчезает оттого, что о ней перестают говорить. Напротив, молчание закрепляет её. Если человек лишён возможности распоряжаться результатами собственного труда, если его судьба зависит от чужой воли, то никакие рассуждения о национальном достоинстве не будут иметь достаточной силы.
Однажды, наблюдая за работой крестьян, Илья обратил внимание на пожилого мужчину, который с трудом поднимал тяжёлую корзину.
— Давно работаешь? — спросил он.
— Сколько себя помню, столько и работаю.
— И земля твоя?
Мужчина посмотрел на него с осторожностью.
— Земля? Нет. Работаю на земле хозяина.
— А что остаётся тебе?
Крестьянин пожал плечами.
— Что останется после расчётов. Так заведено.
— А если расчёты несправедливы?
Старик усмехнулся.
— Молодой барин, вы спрашиваете так, будто сами можете их изменить.
Илья не сразу нашёл ответ.
— Я хочу понять, как они устроены.
— Понять — это хорошо. Только от понимания хлеб на столе не появляется.
Эти слова не были обращены к нему с враждебностью. В них звучала усталость человека, который слишком долго жил в обстоятельствах, где обещания редко превращались в реальные улучшения.
Илья продолжил разговор, но не стал убеждать крестьянина в том, что всё скоро изменится. Он понимал: доверие нельзя получить красивыми словами.
Когда в 1864 году Илья был направлен в Имеретию для участия в работе, связанной с подготовкой крестьянской реформы, перед ним открылась возможность непосредственно соприкоснуться с этой действительностью. Ему предстояло разбираться в отношениях между землевладельцами и крестьянами, изучать условия их жизни и участвовать в обсуждении преобразований.
Это была работа совсем другого рода, чем литературная полемика.
Здесь нельзя было ограничиться убедительной статьёй. За каждым решением стояли человеческие судьбы.
Представим себе комнату, в которой собрались представители разных сословий. На столе лежат документы, перед чиновниками — люди, ожидающие решения.
Один из землевладельцев говорит:
— Нельзя менять всё сразу. Земля принадлежит владельцу, и его права должны быть защищены.
Другой возражает:
— А разве права крестьянина ничего не значат?
— Крестьянин получает возможность работать и содержать семью.
— Но на каких условиях?
— На тех, которые установлены порядком.
Илья слушает, не перебивая.
Наконец он произносит:
— Порядок не становится справедливым только потому, что существует давно.
В комнате наступает тишина.
— Вы предлагаете отнять у землевладельцев всё? — спрашивает один из присутствующих.
— Я предлагаю разобраться в положении людей, которые десятилетиями работали на этой земле.
— Но нельзя разрушать хозяйство.
— И нельзя считать хозяйством такое устройство, при котором один человек не имеет достаточных прав на результат собственного труда.
Эта сцена является художественной реконструкцией, но сама проблема была совершенно реальной. Илья выступал за освобождение крестьян и поддерживал предоставление им земли. Его позиция вызывала сопротивление среди части дворянства, поскольку затрагивала привычные имущественные отношения и сословные интересы.
В этой борьбе проявилась ещё одна сторона его характера. Он мог быть резким в литературном споре, но теперь ему приходилось не только высказывать убеждения, но и искать решения в обстоятельствах, где каждое решение имело цену.
Акакий Церетели тоже не мог оставаться равнодушным к происходившему. Его поэтическое восприятие мира было тесно связано с жизнью простого народа. Он видел, что за словами «крестьянский вопрос» скрываются не отвлечённые категории, а семьи, детские судьбы, тяжёлый труд и человеческое достоинство.
Однажды, обсуждая положение крестьян, один из знакомых сказал ему:
— Ты всё время говоришь о народе. Но разве поэт может изменить его положение?
— Один поэт не может изменить всё, — ответил Акакий.
— Тогда зачем писать об этом?
— Потому что человек должен хотя бы знать, что его страдание замечено.
— Но ему нужны не стихи, а земля.
— Разумеется. Земля, справедливость, возможность жить своим трудом. Но разве это означает, что мы должны молчать?
Собеседник покачал головой.
— Ты надеешься на слишком многое.
— А ты, выходит, уже ни на что не надеешься?
Акакий произнёс это с улыбкой, но вопрос был серьёзным.
Он понимал, что поэзия не заменит реформу, закон или справедливое решение. Но она может изменить отношение человека к другому человеку. Может разрушить равнодушие, напомнить о достоинстве того, кого привыкли не замечать.
Илья и Акакий по-разному подходили к одной и той же проблеме. Первый стремился воздействовать на общественные механизмы, второй — на сознание и чувства людей. Однако в их творчестве и деятельности всё чаще обнаруживалась общая мысль: национальное возрождение невозможно без человеческого достоинства.
В это время в Грузии росло значение образования. Всё больше людей понимали, что без школ, книг и подготовленных учителей невозможно преодолеть культурную отсталость. Грузинский язык нуждался не только в литературных произведениях, но и в широком присутствии в повседневной жизни. Он должен был звучать в школе, становиться языком знания, общественной дискуссии и современного мышления.
Молодые просветители всё чаще говорили о необходимости дать детям возможность учиться независимо от происхождения и материального положения семьи.
Один из таких разговоров мог бы состояться в кругу людей, которые обсуждали будущее грузинского образования.
— Мы говорим о возрождении народа, — заметил один из участников, — но как оно возможно, если ребёнок не имеет возможности получить образование?
— Нужно создавать школы, — ответил другой.
— А где взять средства?
— Значит, надо искать.
— И кто будет заниматься этим?
— Те, кто понимает, что без образования мы не сможем двигаться дальше.
Илья внимательно слушал подобные рассуждения. Он всё яснее видел, что литература, общественная деятельность и просвещение не могут существовать отдельно друг от друга.
Страна нуждалась в переменах не только в политическом или хозяйственном смысле. Ей необходимо было восстановить уверенность в собственных силах, научиться ценить образование и труд, дать человеку возможность чувствовать себя не бесправным исполнителем чужой воли, а участником общей жизни.
Вечерами, когда рабочие разговоры заканчивались, Илья возвращался к рукописям. В его произведениях всё чаще возникали образы людей, чья судьба была связана с землёй, бедностью и несправедливостью. Он не хотел писать о народе издалека. Ему важно было показать человека со всеми его слабостями, достоинствами, надеждами и противоречиями.
Акакий продолжал искать собственный поэтический язык. Он знал, что читателю не нужны одни призывы. Ему нужны слова, в которых он узнает себя, свою любовь, свою боль, свою землю.
Однажды, глядя на вечерний пейзаж, Акакий произнёс:
— Странная вещь, Илья. Мы говорим о переменах, а земля каждый год остаётся той же.
— Земля остаётся, — ответил Илья. — Но люди не должны оставаться прежними, если их жизнь требует другого.
— А если перемены окажутся труднее, чем мы думаем?
— Тогда придётся работать дольше.
— Ты никогда не устаёшь?
Илья усмехнулся:
— Устаю. Только усталость не является доказательством того, что дело ненужное.
Это короткое художественно реконструированное общение отражает различие их характеров: Илья был склонен превращать тревогу в задачу, Акакий — искать в ней человеческий смысл. Но ни один из них не считал, что можно просто отвернуться от происходящего.
Грузия стояла на пороге долгих перемен. Впереди были новые общественные движения, борьба за образование, развитие печати, создание культурных учреждений и тяжёлые споры о том, каким путём должна идти страна.
Многое ещё оставалось неизвестным. Не все надежды оправдаются, не все начинания окажутся успешными. Но прежняя неподвижность уже не могла казаться естественной.
В деревнях люди ждали справедливости. В городах молодые люди искали знания. Писатели и поэты пытались найти слова для нового времени. А страна, казалось, прислушивалась к собственному будущему.

Глава 19. Илья в Душети
Душети встретил Илью Чавчавадзе совсем не так, как встречал его Петербург или Тифлис. Здесь не было университетских аудиторий, шумных литературных собраний и редакционных комнат, где спорили о будущем грузинского слова. Небольшой город жил собственным размеренным порядком. Люди знали друг друга, новости быстро расходились по улицам, а за внешним спокойствием повседневности скрывались заботы, которые редко попадали на страницы газет.
Илья прибыл сюда не ради отдыха и не ради новых литературных знакомств. С 1868 года он служил в Душетском уезде, сначала в качестве мирового посредника, а затем мирового судьи. Эта работа продолжалась до 1873 года и стала одним из важных периодов его жизни.
Ему предстояло разбираться в спорах, слушать жалобы, рассматривать дела, в которых за сухими формулировками документов стояли человеческие обиды, имущественные интересы и порой многолетняя вражда.
В первые дни Илья особенно внимательно присматривался к людям. Он знал, что служебное положение само по себе не даёт человеку способности быть справедливым. Для этого требовалось другое — умение слушать, не торопиться с выводами и не позволять чужому влиянию подменять собственное суждение.
Однажды к нему пришли два крестьянина. Они спорили из-за участка земли, граница которого давно стала причиной взаимных обвинений.
Первый говорил громко, перебивая второго:
— Он передвинул межу! Я всю жизнь знал, где проходит наша граница!
— Ты знаешь только то, что выгодно тебе, — отвечал другой. — Земля принадлежала моему отцу ещё до того, как ты здесь появился!
Илья поднял руку.
— По очереди. Если вы будете говорить одновременно, я не услышу ни одного из вас.
Оба замолчали.
— Начинай ты, — обратился он к первому.
Тот подробно изложил свою версию. Затем заговорил второй. В его словах тоже были убедительные доводы, но каждый из спорщиков старательно обходил то обстоятельство, которое могло оказаться неудобным именно для него.
Илья задал несколько вопросов, попросил представить документы и выяснить, кто из соседей помнит прежнюю границу.
— Вы хотите, чтобы мы снова пришли завтра? — недовольно спросил один из крестьян.
— Если потребуется, придёте.
— Но у нас работа!
— А у меня работа — разобраться в вашем споре. Если я вынесу решение, не выяснив обстоятельств, кому от этого станет легче?
Мужчины переглянулись. Один опустил глаза, другой перестал сердито постукивать пальцами по столу.
— Мы ведь не враги, — произнёс наконец старший.
— Тогда не превращайте землю в причину ненависти, — ответил Илья. — Земля переживёт вас обоих. Важно, как вы будете жить рядом после этого решения.
Разумеется, этот разговор — художественная реконструкция, а не запись конкретного судебного дела. Но подобные ситуации были частью той повседневности, с которой Илья сталкивался в Душети.
Он видел, что закон не всегда способен устранить человеческую жадность, подозрительность или стремление воспользоваться чужой слабостью. Однако именно поэтому судья должен был быть особенно осторожен. Одно несправедливое решение могло разрушить доверие людей не только к нему, но и к самому правосудию.
Вне служебного кабинета жизнь Душети открывалась ему с другой стороны. Он встречал людей на дорогах, видел крестьянскую работу, слушал рассказы о семейных несчастьях, неурожаях и долгах. Иногда ему казалось, что официальные документы рассказывают о жизни лишь малую её часть.
Человек приходил в суд с жалобой на соседа, но за этой жалобой нередко стояла целая история. Кто-то не мог выплатить долг, кто-то лишился земли, кто-то считал себя обманутым, а кто-то просто не умел защитить свои права.
Илья всё чаще убеждался, что общественное устройство нельзя оценивать только по законам и распоряжениям. Его истинное лицо открывается в том, как живёт человек, не имеющий ни богатства, ни влиятельных покровителей.
Но служебная работа не поглотила его писательскую жизнь. Напротив, Душети стало для него местом, где многие литературные замыслы получили новую глубину.
Он продолжал работать над произведениями, в которых соединялись наблюдения над жизнью, размышления о человеческом достоинстве и тревога за судьбу родины. В эти годы были созданы или завершены важные произведения: «Путевые письма» («Мгзаврис цэрили»), «Рассказ нищего» («Глакхис наамбоби»), сатирические стихи и публицистические произведения.
Особое место занимала работа над «Путевыми письмами». Это было не просто описание дороги и встреч. Путешествие становилось способом увидеть собственную страну со стороны, сравнить её жизнь с другими общественными порядками и понять, что мешает Грузии двигаться вперёд.
Вечерами Илья возвращался к рукописям. За окном темнели горы, вдалеке затихали голоса. Он мог часами сидеть над одной фразой, пока не находил выражение, которое казалось ему достаточно точным.
Однажды знакомый спросил:
— Ты ведь целый день занят делами. Когда успеваешь писать?
— Когда остаётся время.
— Но ты мог бы отложить литературу. Служба требует сил.
— Если я отложу всё, ради чего живу, что останется от меня самого?
— Неужели ты считаешь, что писатель обязан постоянно вмешиваться в общественные дела?
Илья отложил перо.
— Писатель не обязан заниматься всем. Но он не должен закрывать глаза на то, что происходит вокруг него.
— А если это мешает творчеству?
— Тогда, возможно, нужно пересмотреть само представление о творчестве.
Он снова склонился над рукописью.
В Душети Илья не был окружён постоянным вниманием литературной среды. Здесь его оценивали прежде всего по тому, как он выполнял служебные обязанности, как относился к людям и насколько справедливо разбирал их дела. Возможно, именно это помогало ему яснее видеть разницу между общественным положением человека и его нравственной ценностью.
В 1871 году он работал над сатирическими произведениями, в которых всё острее высмеивал пустое самолюбие и общественную беспечность. В том же году появились новые редакции и публикации его произведений, а в 1872 году продолжилась работа над «Ачрдили» и «Рассказом нищего».
Но за литературными образами стояла не отвлечённая фантазия. Илья видел людей, слышал их речь, наблюдал их поведение и понимал, насколько сложен путь от красивого общественного лозунга до реального изменения жизни.
В 1873 году его служба в Душети подошла к концу. Он передал дела преемнику. Местное общество устроило ему прощальный обед. В числе присутствовавших был Платон Иоселиани, который высоко оценил годы его работы в уезде.
Можно представить, как после официальных речей и благодарностей Илья на мгновение остался в стороне от общего разговора. Перед ним лежал уже знакомый город, в котором прошли годы его жизни. Здесь он не только исполнял должностные обязанности, но и многое узнал о людях, чьи судьбы редко становились предметом литературных бесед.
Он покидал Душети с новым опытом.
Служба не сделала его чиновником по духу. Она дала ему возможность увидеть, как общественные противоречия отражаются в повседневной жизни и как трудно бывает восстановить справедливость там, где несправедливость давно стала привычной.
Впереди его ждали новые дела — создание финансовых и просветительских учреждений, общественная деятельность, дальнейшая литературная работа.
Но годы в Душети останутся в его биографии не просто служебной страницей.
Это было время, когда писатель ежедневно встречался с жизнью без литературных декораций — с её нуждой, достоинством, слабостями и надеждами.
И, возможно, именно поэтому его последующие произведения будут звучать так убедительно: он не только размышлял о народе, но и учился слышать отдельных людей.
Глава 20. Акакий и театр
Акакий Церетели любил театр не только за возможность увидеть на сцене чужую жизнь. Его привлекало нечто гораздо более важное: способность искусства собирать людей в одном пространстве и заставлять их переживать одну и ту же историю.
Книга обращалась к читателю наедине. Стихотворение могло сопровождать человека в дороге, возвращаться к нему спустя годы, звучать в памяти в самые неожиданные минуты. Театр же создавал особое событие. Здесь человек видел перед собой живого актёра, слышал его голос, наблюдал его жесты и вместе с другими зрителями смеялся, тревожился, негодовал или плакал.
Для Акакия это было искусством непосредственного общения с народом.
В Кутаиси, где в определённый период проходила значительная часть его общественной и литературной деятельности, он сблизился с поэтом Рафaэлом Эристави. Тот служил мировым судьёй и разделял интерес к развитию грузинской сцены. Их знакомство стало важным событием для местной театральной жизни.
Вокруг них образовался драматический кружок любителей сцены. Это были не профессиональные артисты, а люди, которые хотели играть, ставить спектакли и приобщать публику к театральному искусству.
Работа требовала немалых усилий. Нужно было найти помещение, подготовить сцену, подобрать пьесу, распределить роли, договориться с участниками и привлечь зрителей. Не хватало профессионального оборудования, декораций, костюмов, а главное — людей, которые могли бы регулярно заниматься театром.
Но энтузиазм оказался сильнее препятствий.
В государственном доме устроили сцену. Представления стали проходить по воскресеньям и в праздничные дни. Публика приходила охотно, и зал нередко заполнялся до отказа.
Акакий участвовал в этой работе не только как автор и организатор, но и как актёр и режиссёр. Ему приходилось одновременно думать о литературной стороне спектакля и о том, как произведение будет выглядеть перед зрителем.
Однажды перед очередной репетицией участники кружка собрались в помещении, где готовилась постановка.
— Сцена слишком мала, — заметил один из них.
— Тогда не будем загромождать её лишними предметами, — ответил Акакий.
— А костюмы?
— Обойдёмся тем, что есть.
— Но публика привыкла видеть настоящий спектакль, а не домашнее представление.
Акакий улыбнулся:
— Настоящий спектакль начинается не с костюма. Он начинается тогда, когда актёр верит в то, что говорит.
— А если зритель не поверит?
— Значит, мы плохо сыграли.
Он подошёл к одному из участников, который всё ещё держал в руках текст.
— Ты произносишь эту фразу так, словно читаешь объявление.
— Но я же правильно произношу слова.
— Слова — это ещё не роль. Ты должен понять, почему твой герой говорит именно так. Чего он боится? Чего хочет? Кому пытается что-то доказать?
— А если он сам этого не понимает?
— Тогда тем более тебе придётся понять его за него.
Участник засмеялся, но текст перечитал внимательнее.
Акакий умел работать с людьми без излишней строгости. Он мог пошутить, передразнить неудачную интонацию, сам показать нужное движение. Но за его внешней непринуждённостью скрывалось серьёзное отношение к сценическому искусству.
Он не считал, что любительский театр должен быть небрежным только потому, что его участники не получили профессионального образования. Напротив, он хотел, чтобы зритель чувствовал уважение к себе и к тому произведению, которое ему показывают.
Особенно важным для него было то, что представления приносили не только культурную пользу. Их доходы направлялись на содержание бесплатной женской школы. Таким образом, театральная деятельность становилась частью более широкого просветительского дела.
Для Акакия в этом заключалась особая красота: люди приходили смотреть спектакль, получали удовольствие от искусства, а собранные средства помогали детям получать образование.
— Выходит, мы сегодня играем не только ради зрителей? — спросил однажды один из участников.
— А разве этого недостаточно? — ответил Акакий.
— Нет, я имею в виду школу.
— Именно. Если после нашего представления несколько девочек смогут учиться, значит, вечер прошёл не напрасно.
— Но ведь зрители приходят ради пьесы.
— Пусть приходят ради пьесы. Необязательно каждому объяснять всё, что стоит за занавесом.
Постепенно кутаисский драматический кружок приобрёл известность. Представления собирали многочисленную публику, а участники чувствовали, что делают нечто важное для родного города.
Но театральная жизнь не ограничивалась Кутаиси.
Кружок совершил поездку в Тифлис, где была представлена пьеса «Кваркваре Атабаги». Акакий позднее вспоминал, что тогда железная дорога ещё не была завершена, а представление вызвало большой интерес публики.
Можно представить, какое волнение испытывали участники перед выступлением в столице. Для них это была возможность показать, что грузинский театр способен привлекать внимание не только в небольшом городском кругу.
Перед выходом на сцену один из актёров спросил Акакия:
— А если публика примет нас холодно?
— Тогда будем играть лучше в следующий раз.
— Ты совсем не волнуешься?
— Волнуешься, когда тебе небезразлично.
— А если мы забудем текст?
Акакий рассмеялся:
— Тогда постарайтесь забыть его выразительно, чтобы зритель хотя бы поверил, будто так и было задумано.
Напряжение немного спало. Актёры улыбнулись, и вскоре спектакль начался.
Тифлисская публика приняла постановку с большим интересом. Для Акакия это стало ещё одним подтверждением того, что грузинский театр способен объединять людей и привлекать их к национальной культуре.
С годами его театральная деятельность приобретала всё более профессиональный характер. Он понимал, что одной любви к сцене недостаточно. Необходимы подготовленные актёры, сильные пьесы, грамотная режиссура, постоянная работа над репертуаром и материальная основа театра.
Особенно его занимала проблема актёрского мастерства. Он считал, что артист не должен ограничиваться произнесением текста. Его задача — оживить литературный образ, сделать его понятным и убедительным для зрителя.
В своих театральных рассуждениях Акакий подчёркивал особую общественную роль актёра. Он сравнивал его с наставником народа, с помощником писателя, который переносит литературные образы в живую действительность.
Эта мысль была для него принципиальной.
Писатель может создать прекрасного героя, но на сцене этот герой должен обрести человеческое лицо, голос, движения и характер. И если актёр не способен почувствовать внутренний мир персонажа, никакие декорации не спасут спектакль.
В 1880 году по инициативе Ильи Чавчавадзе Акакий взял на себя управление грузинским театром в качестве импресарио. Это стало новым этапом его театральной деятельности. Теперь речь шла не только об отдельных постановках и любительском кружке, но и об организации театральной работы на более широком уровне.
Илья понимал, что для развития грузинской культуры необходим не только литературный журнал, не только школа и книга, но и полноценный национальный театр. Акакий был одним из тех людей, кто мог вложить в это дело свой талант, энергию и знание сцены.
Их сотрудничество в театральной сфере было закономерным продолжением общего служения культуре.
Они по-разному воспринимали искусство, но оба понимали его воспитательное и общественное значение. Илья уделял особое внимание нравственным и эстетическим задачам театра, чистоте языка и содержанию произведений. Акакий был глубоко погружён в практическую жизнь сцены, актёрское мастерство, режиссуру и театральную критику.
Вместе они помогали создавать более требовательное отношение к грузинскому театральному искусству.
Акакий всё больше убеждался, что театр должен принадлежать не только образованному меньшинству. Он должен быть доступен людям разных сословий, разных возрастов и профессий. Зритель мог не знать литературной теории, но он должен был понимать происходящее на сцене, узнавать в героях знакомые человеческие черты и задумываться над тем, что увидел.
Однажды после представления молодой участник кружка спросил его:
— Как ты думаешь, что самое трудное в театре?
— Не забыть текст?
— Нет, серьёзно.
— Самое трудное — заставить зрителя поверить тебе.
— Даже если он знает, что всё происходящее выдумано?
— Именно поэтому. Он знает, что перед ним актёр, но на несколько минут должен забыть об этом и увидеть человека.
— А если зритель после спектакля ничего не вспомнит?
Акакий задумался.
— Значит, мы не сумели оставить в его душе след.
В театре он видел не просто развлечение и не только продолжение литературы. Для него это было пространство, где народ мог узнавать собственную историю, переживать нравственные конфликты и учиться различать добро и зло.
Постепенно грузинская сцена становилась важной частью национального культурного движения. Она объединяла писателей, актёров, музыкантов, общественных деятелей и зрителей. Театр помогал грузинскому языку звучать перед широкой публикой, а литературным произведениям — выходить за пределы книжных страниц.
Акакий продолжал писать стихи и прозу, но теперь его творческая жизнь была тесно связана с театральным делом.
Он мог провести день за рукописями, затем отправиться на репетицию, обсуждать постановку, спорить с актёром о характере роли и возвращаться домой поздно вечером. Усталость накапливалась, но сцена давала ему особое ощущение живого общения с людьми.
Когда занавес поднимался, а зрительный зал затихал, он видел перед собой не безликую публику, а людей, ради которых и существовало искусство.
И Акакий понимал: поэзия может говорить с человеком наедине, театр — говорить с целым залом, но цель у них одна — пробудить в человеке способность чувствовать, думать и оставаться человеком.


21. Земля, язык и память
В те годы Илья Чавчавадзе всё чаще убеждался: судьба народа решается не только на площадях, в кабинетах чиновников и на страницах газет. Она решается и там, где человек каждое утро выходит в поле, где мать учит ребёнка первым словам, где старик рассказывает внуку о прошлом, а школьный учитель пытается объяснить детям, почему нельзя стыдиться языка своих отцов.
Грузия жила на своей древней земле, но распоряжаться её будущим самостоятельно не могла. Земельные отношения менялись, старые сословные порядки постепенно уступали место новым, однако крестьянин по-прежнему зависел от урожая, погоды, долгов и чужих решений. Для Ильи это была не отвлечённая общественная тема. Он видел за ней человеческие судьбы.
Однажды, возвращаясь из поездки по окрестным селениям, он задержался у небольшого дома. На пороге сидел пожилой крестьянин и чинил деревянную упряжь. Рядом играли двое мальчиков.
— Тяжёлый нынче год? — спросил Илья.
Старик поднял голову.
— Год как год, господин. Земля не виновата. Она даёт, сколько может. Только человеку всё труднее получить своё.
Илья присел рядом.
— А что труднее всего?
— Чтобы дети не ушли отсюда навсегда. Чтобы у них была возможность учиться. Чтобы они не считали, будто честный труд — удел тех, кому ничего другого не осталось.
Мальчики перестали играть и прислушались. Один из них держал в руках тонкую деревянную палочку и чертил ею по земле.
— А читать они умеют? — спросил Илья.
— Старший немного. Учитель в соседнем селении занимается с ребятами. Младший пока только буквы знает.
— Пусть учатся, — сказал Илья. — Земля кормит человека, но без знания он не всегда понимает, как защитить собственный труд.
Старик посмотрел на него с недоверием, в котором, однако, уже теплился интерес.
— Красивые слова, князь. Только школа сама по себе хлеба не даст.
— Не даст, — согласился Илья. — Но человек, который умеет читать, считать и думать, уже не так беспомощен перед теми, кто привык решать за него всё.
Он уехал, а старик ещё долго смотрел вслед экипажу. Разговор этот не был историческим событием, о котором писали бы газеты. Но именно из таких встреч складывалось понимание страны, ради которой Илья работал.
Он всё яснее видел, что культурное возрождение невозможно без экономической опоры. Нельзя бесконечно призывать народ к просвещению, если у него нет средств содержать школы, поддерживать учителей, издавать книги и газеты. Поэтому его участие в создании Тифлисского дворянского земельного банка было для него не просто служебной обязанностью и не поиском общественного положения. Он стремился превратить финансовое учреждение в инструмент, который мог бы поддерживать хозяйственную жизнь и культурные начинания.
В 1875 году банк начал работу. Илья, стоявший во главе его правления, видел в нём возможность направлять часть средств на нужды образования и национальной культуры. Он понимал, что деньги сами по себе ничего не возрождают. Всё зависело от того, на что их употребят и кому они послужат.
В его кабинете могли лежать бумаги о кредитах и залогах, а рядом — рукопись статьи или стихотворение. Между этими бумагами не было для него противоречия. В его представлении хозяйственная самостоятельность и духовная жизнь страны поддерживали друг друга.
Но была ещё одна сила, без которой всё остальное теряло смысл. Это был родной язык.
Илья знал, как легко человек, лишённый уважения к собственной речи, начинает сомневаться и в собственной истории. Язык не был для него только средством общения. В нём сохранялись интонации предков, названия родных мест, народная мудрость, песни, молитвы, шутки и печали. В нём жила память, которую нельзя было заменить чужими словами.
Однажды в беседе с молодым учителем он услышал жалобу на то, что дети всё чаще стесняются говорить по-грузински в присутствии людей, считающих другой язык более престижным.
— Они думают, что так скорее станут образованными, — сказал учитель. — Некоторые родители сами требуют, чтобы дома дети говорили иначе.
Илья долго молчал.
— Образованность не должна заставлять человека отрекаться от своего дома, — произнёс он наконец. — Пусть изучает другие языки, пусть читает мировую литературу, пусть открывает для себя новые знания. Но если он потеряет собственный язык, то однажды обнаружит, что ему нечем рассказать детям, кто он и откуда пришёл.
— Значит, надо начинать со школы?
— Со школы, с книги, с семьи, с театра, с газеты. И с самого отношения к родному слову. Нельзя требовать от ребёнка любви к тому, что взрослые сами считают второстепенным.
Илья не был человеком, который верил в спасение народа одними призывами. Он понимал, что язык должен жить в современной литературе, в науке, в общественной дискуссии, в повседневной жизни. Его следовало не только хранить, но и развивать, освобождая от искусственной тяжеловесности и возвращая ему способность говорить о новых явлениях.
Акакий Церетели шёл к той же цели другим путём. Он чувствовал язык как поэт, как человек, выросший среди народных песен и рассказов. В его стихах слышалась не отвлечённая торжественность, а дыхание живой речи. Он знал, что народ может не запомнить сложного рассуждения, но песня, однажды коснувшаяся сердца, остаётся с человеком на всю жизнь.
Акакий не стремился превращать каждое стихотворение в общественную программу. Он доверял эмоциональной силе поэзии. В ней человек узнавал собственную радость, тоску, любовь, одиночество и надежду. Через это узнавание он начинал чувствовать себя частью чего-то большего.
В один из вечеров, когда разговор зашёл о судьбе грузинской литературы, кто-то заметил, что поэзия не способна изменить хозяйственную жизнь страны.
— Конечно, стихотворение не распашет поле, — ответил Акакий. — Но оно может заставить человека вспомнить, ради чего он трудится и что не имеет права потерять.
Илья, присутствовавший при разговоре, поддержал его мысль, хотя выразил бы её иначе.
— Народ нуждается и в хлебе, и в слове. Одно не должно унижать другое.
В этих двух взглядах проявлялось различие их характеров. Илья искал прочные общественные формы, пытался соединить идеи с учреждениями, видел необходимость в организации и последовательной работе. Акакий чаще обращался непосредственно к человеческому сердцу. Он доверял песне, образу, интонации, силе поэтического переживания.
Однако в главном они сходились. Земля не должна была становиться для народа только местом тяжёлого труда, язык — пережитком прошлого, а память — украшением праздничных речей. Всё это должно было оставаться живой основой будущего.
Когда в 1877 году появилась газета «Иверия», она стала ещё одной площадкой для такого служения. На её страницах обсуждались вопросы народного образования, школы, учителей и культурной жизни. Вокруг издания постепенно собирались писатели, публицисты и общественные деятели, для которых грузинское слово было не музейной ценностью, а инструментом современного мышления.
Илья понимал, что газета не сможет заменить ни школу, ни книгу, ни театр. Но она могла связать людей, живших в разных уголках страны, дать им возможность услышать друг друга, увидеть общие беды и общие надежды.
Однажды он задержался в редакции после окончания работы. За окном уже темнело. На столе лежали исписанные листы, корректуры, письма из разных мест. Он провёл рукой по одному из них и подумал, сколько людей ждут ответа, сколько вопросов ещё не поставлено и сколько слов так и не дошло до тех, кому они предназначались.
Он поднял голову и сказал одному из сотрудников:
— Нам нельзя писать только для тех, кто уже согласен с нами. Надо писать так, чтобы нас услышали и те, кто ещё не задумался.
Это была трудная задача. Но Илья не искал лёгких дорог.
В ту же эпоху Акакий продолжал обращаться к читателю через поэзию, театр и публицистику. Его голос не был похож на голос Ильи, но оба голоса принадлежали одной стране. И если Илья стремился выстроить для неё опоры, то Акакий напоминал, ради чего эти опоры нужны.
Земля, язык и память — три слова, которые в их сознании неразрывно соединялись. Земля давала человеку корни, язык позволял передать пережитое, память удерживала связь поколений. Потеря любого из этих начал ослабляла всё остальное.
Они ещё не знали, какие испытания принесёт Грузии следующий век. Но оба понимали: народ, который помнит собственное имя, способен пережить многое. А народ, который перестаёт слышать свой язык и уважать свою землю, может потерять себя даже тогда, когда внешне продолжает существовать.


22. Друзья, единомышленники и соперники
Ни один большой человек не живёт в одиночестве, даже если ему порой кажется, что он один противостоит целой эпохе. Вокруг Ильи Чавчавадзе и Акакия Церетели постепенно складывался круг людей, без которых культурное пробуждение Грузии было бы невозможно представить. Одни становились их близкими соратниками, другие спорили с ними, третьи шли собственным путём, но все они участвовали в общем движении, которое меняло духовный облик страны.
Встречи этих людей редко напоминали торжественные собрания, где каждый заранее знает, что должен сказать. Чаще это были долгие разговоры в редакциях, небольших комнатах, театральных закулисьях и частных домах. Кто-то приходил с рукописью, кто-то приносил свежую газету, кто-то хотел обсудить новую пьесу или спорную статью. Иногда беседа начиналась с литературы, а заканчивалась вопросами о школе, народном хозяйстве или будущем грузинского языка.
Илья умел слушать, но не любил пустых рассуждений. Он мог терпеливо разбирать чужую мысль, задавать вопросы, возвращаться к сказанному, однако, если чувствовал уклонение от сути, становился резким. Его уважали за серьёзность и внутреннюю собранность, но не каждый находил с ним общий язык. Некоторые считали его слишком требовательным, другие — чрезмерно уверенным в собственной правоте.
Акакий производил иное впечатление. В нём было больше непосредственности, живого юмора, лёгкости в общении. Он мог оживить утомлённую беседу одной меткой фразой, рассказать историю, рассмешить собеседников. Но за этой внешней непринуждённостью скрывались глубокая требовательность к литературе и болезненное чувство несправедливости.
Они не были одинаковыми людьми, и именно поэтому их союз имел особую ценность. Каждый видел в другом то, чего не хватало ему самому.
Вокруг Ильи собирались люди, для которых общественная работа была продолжением литературного служения. Среди них были публицисты, педагоги, писатели и организаторы культурных учреждений. Якоб Гогебашвили посвятил себя просвещению и созданию учебной литературы. Его «Дэда эна» — «Родная речь» — стала важнейшим событием для грузинского школьного образования. Для Ильи подобный труд имел особое значение: будущее народа начиналось не с громких речей, а с ребёнка, который впервые учился читать на родном языке.
Нико Николадзе принадлежал к другому складу общественных деятелей. Он был острым публицистом, энергичным мыслителем, человеком, внимательно следившим за европейской общественной и политической жизнью. Его интересовали практические преобразования, экономическое развитие, новые формы общественной организации. В разговорах с людьми своего круга он мог выдвигать идеи, которые казались слишком смелыми или непривычными.
Георгий Церетели, писатель и публицист, также был заметной фигурой грузинской печати. Его деятельность связывала литературу с общественными вопросами, а его собственные издательские начинания показывали, насколько важным становилось для новой интеллигенции право говорить с читателем напрямую.
Рафаэль Эристави был человеком старшего поколения, поэтом, драматургом и знатоком народной жизни. Его творчество соединяло литературную традицию с интересом к простому человеку. Для Акакия он был не просто знакомым по литературному миру: их связывала и театральная деятельность, и общая забота о развитии грузинской сцены.
Каждый из этих людей приносил в общее дело собственный опыт и собственное понимание задач. Не все соглашались друг с другом. Споры могли быть горячими, иногда болезненными. Но само наличие споров свидетельствовало о том, что грузинская общественная мысль переставала быть тихим отражением чужих решений. Она искала собственные ответы.
В редакции «Иверии» это ощущалось особенно остро. Газета, основанная Ильёй в 1877 году, постепенно становилась местом встречи разных голосов. Здесь сотрудничали Акакий Церетели, Якоб Гогебашвили, Рафаэль Эристави, Важа-Пшавела, Александр Казбеги и другие литераторы. У каждого был свой характер, свой стиль, свои художественные пристрастия.
Представим один из таких вечеров. За окном шумел город, в комнате горела лампа. На столе лежали рукописи, а несколько человек обсуждали, каким должен быть литературный язык.
— Если мы будем писать так, как говорят только в узком кругу образованных людей, — произнёс один из молодых сотрудников, — нас поймут немногие.
— Но нельзя и упрощать язык до бедности, — возразил другой. — Литература обязана поднимать человека, а не только повторять его повседневную речь.
Акакий слушал спор, улыбаясь.
— Язык не следует ни наряжать в чужую одежду, ни лишать его собственной красоты, — сказал он. — Он уже живёт среди народа. Надо только уметь услышать его.
Илья, который до этого просматривал рукопись, поднял глаза.
— И не забывать, что язык развивается. Если мы хотим, чтобы на нём говорили о современности, он должен быть способен выразить современную мысль.
— Значит, спорить всё-таки придётся, — заметил кто-то.
— Конечно, — ответил Акакий. — Пока мы спорим о словах, мы ещё не потеряли интерес к тому, что за ними стоит.
Разговор мог продолжаться до глубокой ночи. И не каждый участник уходил с тем же мнением, с которым пришёл. Но в этом и заключалась ценность подобной среды: никто не обязан был мыслить совершенно одинаково, чтобы работать ради общего культурного дела.
Особое место в отношениях двух титанов занимало взаимное признание таланта. Илья высоко ценил Акакия и видел в нём не просто популярного поэта, а человека, чьё слово обладало редкой властью над сердцами. Акакий, в свою очередь, понимал значение литературного и публицистического труда Ильи. Он видел в нём не только общественного деятеля, но и большого поэта, чьи произведения имели собственную силу.
Это уважение не означало отсутствия разногласий. Они могли по-разному оценивать литературные явления, выбирать разные способы обращения к обществу, по-разному реагировать на происходящее. Однако между ними существовало более глубокое согласие: судьба грузинской культуры не могла быть делом одного человека или одной группы.
В конце 1885 года, когда Илья задумал преобразовать «Иверию» в ежедневную газету и собрать вокруг неё единомышленников, он обратился к ряду грузинских общественных деятелей. В этом решении проявилась его потребность в широком сотрудничестве. Ему нужна была не редакция, состоящая из исполнителей, а круг людей, готовых разделить ответственность за общественное слово.
Акакий был среди тех, чьё участие имело особое значение. Его популярность среди читателей, поэтический авторитет и умение говорить с народом делали его естественным союзником такого начинания.
Впрочем, дружба и единомыслие не превращали их в людей без собственного характера. Акакий не становился продолжением Ильи, а Илья не пытался раствориться в поэтической стихии друга. Их различия сохранялись. И, возможно, именно благодаря им их совместное служение не сводилось к однообразному повторению одних и тех же мыслей.
С годами вокруг них появлялись новые имена. Молодые писатели приносили в литературу свежие интонации, новые темы и иной взгляд на общественную жизнь. Одни восхищались старшими, другие стремились доказать, что прежние способы уже недостаточны. Иногда молодость была несправедлива к предшественникам, иногда старшие слишком строго судили молодых. Но движение не останавливалось.
Илья понимал, что нельзя требовать от нового поколения полного повторения собственных взглядов. Если каждый следующий писатель будет только подражать предшественнику, литература перестанет развиваться. Акакий тоже чувствовал, что молодым необходимо дать возможность говорить своим голосом, даже если этот голос не всегда совпадает с голосами старших.
Однажды, после особенно горячего спора, один из молодых участников беседы спросил Акакия:
— Разве не опасно позволять каждому писать по-своему? Ведь так можно потерять общее направление.
Поэт задумался.
— Общее направление не означает одинаковых шагов, — ответил он. — Важнее, чтобы каждый понимал, ради чего идёт.
Илья, услышав эти слова, одобрительно кивнул.
Время от времени в литературной среде возникали соперничество, самолюбие, обиды. Кто-то болезненно воспринимал критику, кто-то считал себя обойдённым, кто-то не мог простить успеха другому. Большая культурная эпоха не отменяла человеческих слабостей. Напротив, чем заметнее становились писатели, тем острее могли ощущаться их личные амбиции.
Но Илья и Акакий знали: если позволить личным обидам заслонить общее дело, выиграют только те силы, которым грузинская культура была безразлична или даже нежелательна. Они стремились удерживать общество от внутренней вражды, искать согласие там, где оно ещё было возможно.
Не все их попытки были успешными. Не каждый спор заканчивался примирением. Не каждый талант находил достойное признание при жизни. Однако круг единомышленников продолжал расширяться, а грузинская печать, литература, школа и театр становились всё более заметными участниками общественной жизни.
Илья и Акакий не создавали вокруг себя закрытого братства, где существовало одно разрешённое мнение. Они помогали формироваться среде, в которой разные люди могли спорить, творить, ошибаться и снова возвращаться к работе.
Так постепенно становилось ясно, что эпоха двух титанов была не только историей двух выдающихся личностей. Это была история целого поколения — писателей, педагогов, публицистов, актёров и общественных деятелей, которые в разных обстоятельствах и разными средствами пытались ответить на один вопрос: каким должно быть будущее Грузии?
Их пути не всегда совпадали. Их характеры не были похожи. Но там, где речь заходила о достоинстве народа, о языке, образовании и праве культуры на собственную жизнь, они находили общий язык.
Именно поэтому рядом с двумя великими именами должны остаться и имена тех, кто шёл вместе с ними. Ни одна вершина не возникает в пустоте. За ней всегда стоит целый горный хребет.


23. Илья. Дело всей жизни
К середине восьмидесятых годов XIX века Илья Чавчавадзе уже не нуждался в том, чтобы доказывать окружающим серьёзность своих намерений. Его имя знали в Грузии, его статьи обсуждали, его литературные произведения читали, а созданная им «Иверия» стала одним из важнейших голосов грузинской общественной жизни. Но сам Илья, казалось, всё меньше думал о собственном признании. Перед ним стояли дела, которые нельзя было завершить одной удачной статьёй или одним сильным стихотворением.
Он видел вокруг себя страну, которой требовались не только вдохновляющие слова, но и учреждения, способные работать годами. Школа не должна была зависеть от случайной щедрости одного состоятельного человека. Газета не могла существовать лишь благодаря энтузиазму редактора. Банк не должен был служить только интересам тех, кто и без того располагал богатством. Илья хотел, чтобы общественная энергия превращалась в устойчивую силу.
В этом проявлялась особенность его характера. Он мог быть поэтом, публицистом, критиком, но не ограничивался миром литературы. Его интересовало, как идея становится делом, как доброе намерение получает организацию, как созданное сегодня продолжает служить людям завтра.
Особенно много сил он отдавал Тифлисскому дворянскому земельному банку. С 1875 года Илья возглавлял его правление. За этим сухим названием скрывалась огромная работа: заседания, расчёты, переговоры, рассмотрение прошений, споры о кредитах и ответственности за чужие средства. Его рабочий день не был похож на жизнь поэта, который свободно распоряжается временем. Но Илья не считал эту деятельность отступлением от своего призвания.
Он видел в банке средство поддержать людей, способных трудиться, но лишённых необходимого капитала. Ещё важнее было то, что доходы банка могли направляться на образование. При его участии и под его руководством финансовое учреждение стало поддерживать частную гимназию с пансионом для детей из малоимущих семей и сельскохозяйственную школу. В этих учебных заведениях могли получать образование дети разных сословий.
В одном из разговоров о деятельности банка его спросили, не слишком ли много общественных задач возлагается на одно финансовое учреждение.
— Банк не должен становиться ни благотворительной кассой, ни орудием наживы, — ответил Илья. — Он должен помогать человеку, который способен работать, но не имеет возможности начать или продолжить своё дело. А если учреждение приносит доход, то общество обязано спросить себя, какую пользу может принести этот доход стране.
— Но ведь каждый будет требовать помощи для себя.
— Именно поэтому нужны правила. Иначе добрые намерения быстро превратятся в несправедливость.
В его словах была не только практическая осторожность. Илья понимал, что общественное доверие легко потерять. Деньги, собранные для общего дела, требовали строгого отношения. Нельзя было оправдывать небрежность высокими словами о патриотизме.
Не меньшее значение имела для него деятельность Общества по распространению грамотности среди грузин. Общество было основано в 1879 году при участии Дмитрия Кипиани, Григола Орбелиани, Якоба Гогебашвили, самого Ильи и других деятелей. С 1885 года Илья стал его председателем.
Это была работа другого рода. Здесь не существовало быстрых результатов. Нужно было заботиться об открытии школ, поддержке учителей, учебниках, распространении книг, сборе средств. Иногда самое важное дело начиналось с простого вопроса: найдётся ли в селении человек, который сможет учить детей читать и писать?
Илья хорошо понимал, что образование не должно оставаться привилегией городских семей. Если грузинский ребёнок в далёком селении не имел возможности учиться на родном языке, если школа была недоступна или не имела необходимых книг, то никакие разговоры о национальном возрождении не могли считаться завершёнными.
Его товарищи по обществу порой видели перед собой множество препятствий: недостаток средств, равнодушие местных властей, трудности с помещениями, нехватку учителей. Илья не отрицал этих трудностей, но требовал не превращать их в оправдание бездействия.
— Мы не можем открыть школу в каждом селении за один год, — говорил он. — Но мы можем сделать так, чтобы через год школ стало больше, чем сегодня. Если каждый будет ждать, когда появятся идеальные условия, не появится ничего.
В этих словах заключался его метод: не ждать чудес, а создавать возможность для перемен.
Важнейшим инструментом оставалась печать. «Иверия» была для Ильи не просто местом публикации литературных произведений. Она должна была сообщать о жизни страны, поднимать вопросы образования, хозяйства, культуры, общественной справедливости. В 1886 году, после закрытия газеты «Дроэба» по распоряжению властей, Илья вновь преобразовал «Иверию» в газету. Это решение имело особое значение: грузинская общественная мысль нуждалась в постоянном печатном голосе.
Редакция жила напряжённой жизнью. Рукописи приходили одна за другой, материалы требовали проверки, спорные статьи — обсуждения. Не всякий автор соглашался с редактором, не всякая публикация проходила без разногласий. Илья мог долго работать над текстом, возвращать его на исправление, спорить с автором из-за одной неточной мысли.
Он не хотел, чтобы газета становилась сборником красивых фраз. Ему нужна была точность, ответственность и ясное понимание того, к кому обращено слово.
При этом он оставался писателем. В 1880-е годы продолжалась его художественная работа. В 1887–1888 годах в «Иверии» появилась повесть «Вдова из дома Отар», произведение, в котором судьбы людей раскрывались через нравственные противоречия и столкновение общественных обстоятельств. Для Ильи художественная литература никогда не была простым украшением общественной деятельности. Она позволяла увидеть то, чего не могли передать отчёты и газетные передовицы: внутренний мир человека, его достоинство, слабость, любовь, страх и ответственность.
Иногда после долгого дня он оставался один над рукописью. На столе лежали документы банка, письма из Общества грамотности, редакционные материалы. Он отодвигал их и снова обращался к литературному тексту. В такие минуты общественный деятель словно уступал место человеку, который слышал голоса своих героев и не мог оставить их без ответа.
Его жизнь всё больше напоминала труд нескольких людей, соединённый в одном человеке. Но он не стремился казаться незаменимым. Напротив, его беспокоило, что слишком многое зависит от немногих. Он хотел, чтобы созданные учреждения жили не благодаря личному присутствию одного руководителя, а благодаря ответственности целого поколения.
К концу века Илья стал для многих символом неустанной общественной работы. Однако за этим образом нельзя забывать живого человека: уставшего после заседаний, раздражённого небрежностью, способного радоваться удачному начинанию и переживать из-за неудачи. Он не был свободен от сомнений. Бывали дни, когда результаты казались слишком скромными по сравнению с затраченными усилиями.
Но стоило ему увидеть школьников, выходивших из класса с книгами в руках, получить письмо от сельского учителя или узнать, что очередная общественная инициатива получила поддержку, как он вновь возвращался к работе.
Однажды его спросили, какое из многочисленных дел он считает главным.
Илья не сразу ответил.
— Нельзя отделить одно от другого, — сказал он наконец. — Школа учит человека думать. Книга помогает ему понимать мир. Газета связывает его с обществом. Хозяйственная самостоятельность даёт возможность жить не только ожиданием чужой помощи. Всё это части одного дела.
Он посмотрел на собеседника и добавил:
— Я не знаю, что из сделанного нами окажется самым долговечным. Но хочу, чтобы после нас людям было легче продолжать начатое.
Возможно, именно в этом и заключалось главное дело его жизни. Не в одной должности, не в одной газете, не в одном литературном произведении, а в стремлении создать для Грузии условия, в которых культура, образование и общественная самостоятельность могли бы развиваться не случайно, а постоянно.


24. Акакий. Поэт без чинов и должностей
Акакий Церетели никогда не стремился устроить свою жизнь так, чтобы окружающие видели в нём прежде всего важного человека. Его стихами восхищались, его имя становилось всё известнее, его выступлений ждали, но сам он не любил представлять своё призвание через должности и официальные звания. Он был поэтом. И этого, казалось, ему было достаточно.
Впрочем, за этой простотой скрывалась непростая судьба. Жизнь литератора редко бывает спокойной, особенно если он не желает отделять своё творчество от происходящего вокруг. Акакий писал стихи, поэмы, пьесы, рассказы, выступал как публицист, занимался театром, общался с читателями и участвовал в культурной жизни страны. Он мог быть ироничным, насмешливым, порой беспощадным в оценках, но оставался человеком, для которого литература была не профессией в узком смысле, а способом существования.
Его узнавали не только по книгам. Он обладал редким даром общения: мог заговорить с образованным собеседником о литературе, а через несколько минут оказаться в кругу простых людей, где беседа шла о житейских заботах, песнях и семейных историях. Он не нуждался в торжественной обстановке, чтобы почувствовать себя на своём месте.
В одном из таких разговоров молодой литератор спросил его:
— Акакий Ростомович, не думаете ли вы, что поэту следовало бы занять какое-нибудь официальное положение? Тогда у него было бы больше возможностей влиять на общественную жизнь.
Акакий улыбнулся.
— А если должность начнёт влиять на поэта сильнее, чем поэт на должность?
Молодой человек рассмеялся, но Акакий продолжил уже серьёзнее:
— Я не говорю, что всякая служба плоха. Есть люди, которые умеют честно исполнять обязанности и приносить пользу. Но поэт должен остерегаться того, чтобы его голос стал зависеть от того, кто сегодня разрешает ему говорить.
Эта мысль многое объясняла в его характере. Он не был равнодушен к общественной жизни и не стремился уклониться от ответственности. Напротив, он остро реагировал на несправедливость, выступал с публицистическими статьями, поддерживал театр и просвещение. Но его главным оружием оставалось слово, которое должно было сохранять внутреннюю свободу.
К этому времени его литературное наследие становилось всё разнообразнее. Акакий обращался к историческим сюжетам, стремясь через прошлое показать характер народа, его достоинство и способность противостоять испытаниям. В поэме «Баграт Великий» он обращался к образу исторического правителя, в «Торнике Эристави» — к эпохе воинской доблести и исторической памяти. В произведениях «Рассказ Киколы» и «Натэла» продолжал исследовать мир человеческих чувств, нравственного выбора и национального характера.
История для него не была холодной последовательностью событий. Она становилась пространством, где человек встречался с испытанием, где проявлялись верность, предательство, любовь, мужество и страх. Акакий не стремился только перечислить подвиги предков. Ему было важно, чтобы читатель почувствовал: прошлое продолжает жить в настоящем.
В 1890-е годы он много работал над прозой. Особое место заняла историческая повесть «Баши-Ачуки», посвящённая борьбе Кахетинского царства против Сефевидского Ирана в начале XVII века. Работа над произведением продолжалась в 1895–1896 годах. Акакий стремился передать не только драматизм исторического столкновения, но и человеческие характеры, через которые раскрывалась судьба страны.
Его интересовала и античная история. Обращение к образу Медеи позволяло ему выйти за пределы национального сюжета и затронуть вечные вопросы страсти, предательства и трагической ответственности. В январе 1896 года «Медея» была опубликована в журнале «Кребули».
Однако широкая известность Акакия держалась не только на исторических поэмах и прозе. Его лирика находила путь к сердцам людей с удивительной лёгкостью. В ней не требовалось специальной подготовки, чтобы почувствовать тоску, нежность или радость. Поэт умел говорить о сложном простыми словами, не обедняя при этом содержание.
Летом 1895 года появилось стихотворение, которому суждено было стать одним из самых известных произведений грузинской поэзии. Оно называлось «Сулико».
В этих строках звучал голос человека, который ищет любимую душу, обращаясь к природе, к цветам, к птицам, к звукам окружающего мира. Стихотворение было проникнуто нежностью и печалью, но в его основе лежала не безысходность, а надежда на узнавание и возвращение.
Музыку к стихотворению написала Варвара Церетели, родственница поэта. И вскоре «Сулико» перестало быть только литературным произведением. Песня начала жить собственной жизнью, выходя за пределы книжных страниц. Её пели в домах, на встречах, в дороге. Она становилась частью народной памяти.
Акакий, вероятно, не мог заранее представить, насколько далеко разойдётся его песня. Поэт создавал стихотворение, обращаясь к читателю, но в какой-то момент уже не он один определял его судьбу. Люди принимали песню как собственную, вкладывали в неё свои чувства, воспоминания и личные истории.
Именно в этом заключалась особая сила его дара. Он не просто писал для народа — народ узнавал себя в написанном им.
В 1895 году состоялось и другое важное событие грузинской культурной жизни. По инициативе Акакия было организовано чествование Рафаэля Эристави по случаю пятидесятилетия его литературной и общественной деятельности. Праздник превратился в большое общественное торжество. Акакий умел ценить чужой талант и понимал, насколько важно не только создавать собственные произведения, но и сохранять уважение к тем, кто трудился до тебя.
Он не относился к старшим литераторам как к людям, чьё время уже прошло. Для него культурная традиция была живой цепью, в которой каждое поколение должно было знать своих предшественников.
В 1897 году Акакий начал издавать собственный литературный ежемесячник — «Акакис твиури кребули», то есть «Ежемесячный сборник Акакия». Издание продолжалось до 1900 года. На его страницах находили место литературные произведения, материалы о народной поэзии и культурной жизни. Поэт стремился поддерживать интерес к национальной литературе и давать читателям возможность знакомиться с разными её проявлениями.
Это была непростая работа. Издание журнала требовало времени, средств, постоянного поиска авторов и материалов. Но Акакий не привык ограничиваться только собственным творчеством. Он хотел, чтобы литература развивалась как общее дело, в котором участвуют разные голоса.
Иногда его спрашивали, зачем ему столько хлопот, если он мог бы посвятить всё время стихам.
— А где же будут жить стихи, если вокруг них не будет читателей? — отвечал он. — Книга должна найти дорогу к человеку. Иначе она останется разговором автора с самим собой.
В эти годы он продолжал сотрудничать с грузинскими периодическими изданиями, выступал как публицист и театральный деятель. Его связь со сценой не ослабевала. Театр оставался для него пространством, где литература встречалась с живым человеческим голосом, движением и переживанием. Он понимал, что спектакль способен воздействовать на зрителя иначе, чем книга: здесь мысль становится видимой, а чувство передаётся непосредственно.
Порой Акакий мог быть недоволен постановкой, спорить с исполнителями, требовать большей выразительности. Но его раздражение было связано не с желанием самоутвердиться, а с убеждением, что театр обязан относиться к зрителю серьёзно.
Постепенно известность поэта вышла далеко за пределы литературных кругов. Его пятидесятилетие творческой деятельности в 1895 году стало заметным событием для грузинского общества. Люди воспринимали его уже не просто как автора отдельных произведений, а как человека, чья жизнь была связана с историей национальной культуры.
Но торжества и признание не меняли главного. Акакий оставался человеком, который мог отложить официальное приглашение ради разговора с простым знакомым, пошутить в неподходящий, казалось бы, момент, а затем неожиданно произнести несколько слов, заставлявших собеседника задуматься.
Он не был безупречным памятником, каким его иногда изображает позднейшая память. У него были свои слабости, свои обиды, свои противоречия. Он мог горячиться, спорить, принимать близко к сердцу несправедливую критику. Но именно эта человеческая непосредственность делала его близким людям.
Илья Чавчавадзе строил учреждения, создавал общественные опоры, стремился организовать национальную жизнь. Акакий Церетели не менее настойчиво наполнял эту жизнь поэзией, песней, театром и литературой. Их пути различались, но ни один из них не был менее важен.
К концу XIX века имя Акакия уже принадлежало не только литературе. Оно становилось частью народного представления о самой Грузии. В песне «Сулико» люди слышали собственную тоску и надежду, в исторических произведениях узнавали силу прошлого, в публицистике — живой отклик на события настоящего.
Он не занимал высокого государственного поста и не нуждался в официальном титуле, чтобы его слово имело вес. Его признание рождалось не в кабинетах и не в указах. Оно приходило от читателей, зрителей и слушателей.
И, быть может, именно поэтому Акакий так дорожил своей свободой. Он хотел оставаться человеком, которому не нужно спрашивать разрешения у должности, чтобы сказать то, что он считает правдой.
Поэт без чинов и должностей — но с огромной ответственностью перед словом и народом. Таким он и входил в новый век.


25. На перекрёстке веков
На пороге нового столетия Тифлис жил тревожным ожиданием перемен. Город рос, менялся его облик, на улицах становилось больше экипажей, магазинов, вывесок и газетных киосков. Из разных концов Российской империи сюда приезжали чиновники, торговцы, инженеры, учителя, студенты. В кофейнях спорили о политике, в редакциях обсуждали новые книги, а в университетских аудиториях молодые люди всё чаще задавали вопросы, на которые старшее поколение ещё не успело найти ответы.
Но за внешним оживлением скрывалось беспокойство. Старые порядки теряли устойчивость, новые ещё не обрели ясных очертаний. Одни мечтали о постепенных преобразованиях, другие требовали решительных действий. Одни надеялись на возможность договориться с властью, другие уже не верили в подобную возможность.
Илья Чавчавадзе вступал в новый век человеком, чьё имя давно стало частью общественной жизни Грузии. Но годы не проходили бесследно. Здоровье, подорванное напряжённой работой, всё чаще напоминало о себе. В 1900 году Илья отправился на лечение в Европу, посетив Германию и Австрию.
Перед отъездом он долго собирался в дорогу. Ольга Николаевна проверяла вещи, складывала необходимые бумаги, следила, чтобы муж не забыл лекарства. Илья же то и дело возвращался к письменному столу, где оставались документы, письма и незаконченные заметки.
— Ты опять думаешь о работе? — спросила Ольга.
— А о чём же ещё?
— Хотя бы о том, что тебе необходимо отдохнуть.
Он посмотрел на неё с привычной мягкой улыбкой.
— Я постараюсь. Только не сердись, если иногда буду вспоминать о делах.
— Я давно перестала надеяться, что ты сумеешь оставить их дома.
Илья усмехнулся, но ничего не ответил. Он знал, что жена говорит правду. Даже вдали от Тифлиса его мысли будут возвращаться к Грузии, к «Иверии», к банку, к школам, к людям, которые привыкли обращаться к нему за советом.
Европа встретила его иным ритмом жизни. В немецких и австрийских городах он видел благоустроенные улицы, учреждения, организованную общественную жизнь. Его интересовали не только архитектура и техника, но и то, как устроено образование, как действуют общественные организации, какую роль играют печать и местное самоуправление.
Он не собирался бездумно переносить чужой опыт на грузинскую почву. Но сравнение было неизбежным.
Однажды во время прогулки Ольга заметила, что муж снова задумался.
— Что ты ищешь в этих городах, Илья?
— Не то, чего у нас нет, — ответил он после короткого молчания. — Скорее, пытаюсь понять, что мешает нам самим создать то, что необходимо.
— И ты думаешь, что это возможно?
— Если бы не думал, не стоило бы возвращаться.
В его ответе не было прежнего юношеского пыла, зато появилась особая сдержанная твёрдость человека, который слишком хорошо знает цену усилиям.
Вернувшись на родину, Илья ещё некоторое время продолжал руководить «Иверией», но постепенно отходил от ежедневной редакционной работы. 5 декабря 1901 года он передал редакторские обязанности Александру Сараджишвили. За ним оставалось издательское участие, однако прежняя тесная связь с газетой уже ослабевала.
Для человека, который более четверти века жил среди рукописей, корректур и редакционных споров, это было непростое решение.
В один из вечеров он задержался в редакции. На столе лежал свежий номер. Молодой сотрудник, заметив его взгляд, спросил:
— Вам трудно расставаться с газетой?
— С газетой расстаться можно, — ответил Илья. — Труднее расстаться с мыслью, что она должна быть нужна людям.
— Но ведь «Иверия» продолжает выходить.
— Именно поэтому я и хочу, чтобы она продолжала жить без моей постоянной руки.
Он провёл ладонью по обложке номера и добавил:
— Учреждение, которое держится только на одном человеке, ещё не стало настоящим учреждением.
В этих словах было и удовлетворение, и печаль. Он понимал, что наступает время, когда другие должны принимать на себя ответственность за дело, которое создавалось годами.
Акакий Церетели встречал новый век иначе. Он не имел за плечами таких административных обязанностей, как Илья, и не стремился к ним. Его миром оставались литература, театр, общественные встречи и бесконечные разговоры с людьми. Он продолжал писать, выступать, откликаться на события, хотя возраст и пережитые трудности тоже давали о себе знать.
В его присутствии люди нередко забывали о возрасте. Он мог оживлённо спорить, шутить, вспоминать старые истории, а затем внезапно становился серьёзным, если разговор касался будущего Грузии.
В один из таких дней к нему пришёл молодой человек с тетрадью, исписанной стихами.
— Я принёс вам несколько произведений, — сказал он. — Хотелось бы услышать ваше мнение.
— А ты сам доволен ими?
Молодой человек замялся.
— Не совсем. Но мне кажется, что в них есть что-то новое.
— Новое — это хорошо. Только не путай новизну с желанием удивить. Что ты хотел сказать?
— Я хочу писать о времени, в котором живу.
Акакий взял тетрадь и стал перелистывать страницы.
— Тогда смотри на людей, — произнёс он. — Не только на тех, кто выступает с речами. Посмотри на человека, который возвращается вечером домой после тяжёлой работы. На мать, которая ждёт сына. На старика, который боится, что молодые забудут его язык. Там тоже живёт время.
Он поднял глаза.
— И ещё одно. Не старайся писать как я. И не старайся писать как Илья. Если у тебя есть собственный голос, не заглушай его чужим.
Молодой автор слушал внимательно. Возможно, он ожидал услышать замечания о рифмах и размере, но получил совет, который относился к самой сути творчества.
Для Акакия наступление нового века было не только сменой календаря. Он видел, как вокруг него появляется поколение, которому недостаточно прежних ответов. Молодые люди читали европейскую литературу, следили за политическими движениями, обсуждали социальные теории. Некоторые из них были убеждены, что старые общественные деятели слишком осторожны, что время компромиссов прошло.
Илья тоже замечал эту перемену. Он не отвергал молодёжь, но настороженно относился к увлечению крайними средствами. Ему казалось опасным, когда политическая страсть начинала оправдывать пренебрежение человеческой жизнью и нравственными принципами.
Однажды в разговоре с близким человеком он заметил:
— Молодые хотят изменить всё сразу. Я понимаю их нетерпение. Но страна не становится свободной только оттого, что кто-то громко произнёс это слово.
— А если ждать слишком долго?
— Ждать нельзя. Нужно работать. Но работа и разрушение — не одно и то же.
В 1903 году Илья принял участие в создании нового учебного заведения в Гагре. Даже когда он уже не руководил «Иверией» так, как прежде, его внимание оставалось обращённым к просвещению. Он видел в школе одну из тех опор, без которых общество не может уверенно смотреть в будущее.
Тем временем в стране нарастало общественное напряжение. Рабочие конфликты, крестьянские волнения, политические требования и споры о национальных правах постепенно превращались в общую бурю. В газетах появлялись всё более резкие статьи. В городах обсуждали события, происходившие далеко за пределами Грузии, но каждое из них отзывалось здесь собственным вопросом: что будет с нашей страной?
Илья и Акакий смотрели на происходящее каждый со своей стороны. Один стремился понять, какие общественные решения способны сохранить страну и дать ей возможность развиваться. Другой прислушивался к человеческому голосу, к надеждам и тревогам тех, кто не умел выражать свои мысли политическими формулами.
Но оба чувствовали: старый век уходит, оставляя после себя нерешённые вопросы.
Однажды они встретились после долгого перерыва. Разговор начался с обычных новостей, затем перешёл к литературе, а вскоре — к будущему Грузии.
— Время стало беспокойным, Акакий, — заметил Илья.
— А разве оно когда-нибудь было спокойным для нашей страны?
— Сейчас люди особенно торопятся.
— Может быть, потому, что слишком долго ждали.
Илья задумался.
— Торопиться можно по-разному. Иногда человек спешит построить дом, а иногда — поджечь старый.
Акакий посмотрел на него внимательно.
— Но если старый дом уже трещит?
— Тогда его надо укреплять или строить новый. Только прежде следует подумать, где будут жить люди, пока мы занимаемся перестройкой.
Акакий улыбнулся.
— Ты всё ещё думаешь как строитель.
— А ты всё ещё отвечаешь как поэт.
Они рассмеялись. В этой короткой шутке было больше взаимного понимания, чем в длинных рассуждениях.
За окном продолжал шуметь город. На улицах встречались люди, которые ещё вчера не интересовались политикой, а сегодня уже спорили о будущем страны. Новый век не обещал лёгких решений. Но он требовал от каждого поколения ответа на вопросы, которые прежнее поколение оставило незавершёнными.
Илья и Акакий понимали: их время не закончилось с последним годом XIX столетия. Оно продолжалось — в книгах, в газетах, в школах, в людях, которые учились думать и говорить самостоятельно.
Однако теперь им предстояло увидеть, как молодое поколение будет распоряжаться этим наследием.


26. Два титана и молодое поколение
Время не спрашивает у старшего поколения, готово ли оно уступить место молодым. Оно просто приводит новых людей, новые идеи и новые требования. И если вчерашние ученики ещё внимательно прислушивались к голосам своих учителей, то сегодня они уже хотели говорить самостоятельно, спорить, возражать и доказывать, что способны изменить привычный порядок вещей.
В Грузии начало XX века стало временем особенно заметного столкновения поколений. Молодая интеллигенция росла в иной обстановке, чем её предшественники. Она видела развитие промышленности, расширение городов, распространение европейских идей, политические волнения и борьбу различных общественных движений. Для многих молодых людей литература уже не могла оставаться единственным способом выражения общественных стремлений. Они хотели видеть за словом немедленное действие.
Илья Чавчавадзе относился к этому с пониманием, но не без тревоги. Он сам когда-то был молодым человеком, которому старшее поколение не всегда доверяло. Он помнил литературные споры, обвинения в чрезмерной смелости, сопротивление новым художественным и общественным взглядам. Поэтому он не собирался требовать от молодых безусловного почтения к себе.
Но он хотел, чтобы свобода мысли не превращалась в свободу от ответственности.
В его кабинете однажды состоялась беседа с несколькими молодыми людьми, пришедшими обсудить общественные вопросы. Один из них говорил особенно горячо:
— Мы слишком долго занимаемся просвещением, господин Илья. Народ нуждается не только в книгах и школах. Ему нужны реальные перемены.
— А вы полагаете, что книги и школы не являются реальными переменами? — спросил Илья.
— Я говорю о политической свободе, о праве народа самому решать свою судьбу.
— Это важнейший вопрос. Но скажите, кто будет принимать решения, если люди не подготовлены к самостоятельной жизни? Кто защитит их интересы, если они не умеют отличить обещание от обмана?
Молодой человек не сразу нашёл ответ.
— Вы хотите, чтобы мы сначала воспитали весь народ, а потом начали борьбу?
— Нет, — спокойно ответил Илья. — Я хочу, чтобы борьба не уничтожила то, ради чего она ведётся.
Другой участник беседы вмешался:
— Но ведь старые методы уже не работают. Молодёжь не желает ждать.
Илья внимательно посмотрел на него.
— Молодость имеет право на нетерпение. Но она не имеет права считать всякую осторожность трусостью, а всякое несогласие — предательством.
Разговор продолжался долго. Не все ушли убеждёнными сторонниками Ильи. Некоторые продолжали считать его взгляды слишком умеренными. Но он не пытался добиться единогласия. Ему было важнее, чтобы молодые люди научились спорить, не теряя уважения к человеческому достоинству.
В литературе происходило нечто похожее. Новые авторы стремились выйти за пределы привычных форм, обращались к жизни простого человека, к социальной несправедливости, к внутренним противоречиям общества. Среди них были писатели, уже завоевавшие известность, и те, кому ещё только предстояло найти собственное место.
Особое положение занимал Важа-Пшавела. Его поэзия и проза открывали читателю мир горных общин, суровой природы и человеческих характеров, связанных с древними представлениями о чести, свободе и долге. Он не подражал ни Илье, ни Акакию. Его художественная вселенная обладала собственной мощью и особой философской глубиной.
Илья ценил Важу. Он понимал, что перед ним не просто талантливый продолжатель литературной традиции, а самостоятельный художник, способный расширить представление о грузинской литературе.
Акакий тоже внимательно относился к молодым авторам. Ему было интересно, какие темы они выбирают, каким языком говорят, что считают важным. Он не требовал, чтобы каждый новый поэт писал так, как писал он сам.
— Если молодой человек повторяет мои стихи, — говорил он в одной из бесед, — значит, он ещё не нашёл себя. Пусть лучше напишет неловко, но по-своему, чем безупречно повторит чужую строку.
Один из молодых литераторов спросил:
— А если новое произведение покажется старшим слишком резким?
— Тогда пусть старшие объяснят, почему они с ним не согласны. Но не надо запрещать молодому человеку думать только потому, что его мысли кому-то неприятны.
В этих словах проявлялась его внутренняя щедрость. Он понимал, что литературная жизнь не может развиваться без несогласия. Но ему хотелось, чтобы спор не превращался в разрушение самой культуры.
Вокруг нового поколения формировались разные литературные и общественные направления. Одни продолжали традицию национально-либерального просвещения, другие всё больше интересовались социалистическими идеями, рабочим движением и социальным переустройством. Появлялись новые политические организации, издания, кружки. Молодые люди всё чаще говорили о необходимости коренных перемен.
Особенно заметным было распространение социал-демократического движения. Его представители стремились привлечь рабочих и крестьян к политической борьбе, объясняли общественные противоречия через классовые отношения. В грузинской среде эти идеи находили сторонников, но вызывали и серьёзные разногласия.
Илья не мог принять те методы, которые, по его убеждению, ставили политическую цель выше человеческой жизни и национальных интересов. Он опасался, что революционная риторика способна превратить общество в поле непримиримой борьбы, где исчезнет уважение к личности.
— Вы хотите освободить человека, — говорил он молодым спорщикам, — но разве можно начинать освобождение с того, что человеку отказывают в праве думать иначе?
Ему возражали:
— Но существующий порядок сам лишает людей свободы.
— Тогда нужно бороться с несправедливостью. Только не надо создавать новую несправедливость под другим названием.
Эти споры не всегда заканчивались мирно. Молодые оппоненты могли считать Илью представителем старого общественного мира, а он видел в некоторых из них людей, слишком увлечённых политическими схемами. Но даже при расхождении взглядов он продолжал обращаться к ним как к людям, от которых зависело будущее страны.
Акакий, со своей стороны, чаще пытался понять настроение молодёжи через её человеческие переживания. Он видел, что за политической резкостью нередко скрываются настоящая боль, бедность, унижение и желание изменить жизнь. Но и он не считал, что благородная цель автоматически оправдывает любые средства.
Однажды, услышав спор двух молодых людей, он вмешался:
— Вы оба говорите о народе, словно он находится где-то далеко и ждёт, пока вы решите его судьбу. А вы спросили его самого, чего он хочет?
Один из спорщиков ответил:
— Народ не всегда понимает собственные интересы.
Акакий посмотрел на него с удивлением.
— Тогда кто дал вам право считать, что вы понимаете их лучше всех?
В комнате на несколько мгновений стало тихо.
Поэт не любил высокомерия, особенно когда оно прикрывалось заботой о простом человеке. Он слишком хорошо знал народную жизнь, чтобы соглашаться с мыслью, будто люди являются лишь материалом для чужих политических замыслов.
К 1905 году напряжение в Российской империи достигло особой силы. Революционные события, начавшиеся после январского расстрела демонстрации в Петербурге, всколыхнули разные части страны. Забастовки, митинги и политические столкновения затронули и Грузию. Старые механизмы управления уже не могли удерживать прежнее спокойствие.
Илья, которому было почти семьдесят лет и здоровье которого оставалось слабым, вновь оказался перед необходимостью говорить о будущем страны. Он выступал за политическую автономию Грузии, считая, что народ должен получить возможность самостоятельно решать важнейшие вопросы своей жизни.
Это была не внезапная перемена его взглядов. Он давно связывал национальное развитие с образованием, общественной самостоятельностью и уважением к историческим правам народа. Теперь же политическая ситуация требовала более ясного и определённого выражения этих требований.
Вокруг него собирались люди разных убеждений. Одни поддерживали его предложения, другие считали их недостаточно радикальными. Но имя Ильи по-прежнему обладало огромным общественным весом.
Акакий также не оставался в стороне от происходящего. Он продолжал быть человеком, к которому обращались за словом поддержки, за советом, за участием в общественных событиях. Его поэзия давно перестала принадлежать только литературным кругам. Для многих грузин она была частью национального самосознания.
Всё чаще молодые люди приходили к нему не только с рукописями, но и с вопросами о будущем.
— Скажите, Акакий Ростомович, — спросил однажды юноша, — что останется от нашего поколения?
Поэт посмотрел на него внимательно.
— Это зависит не от того, сколько громких слов вы произнесёте, а от того, что после вас смогут продолжить другие.
— Значит, надо оставить произведения?
— Произведения, конечно. Но ещё важнее — не разрушить способность людей слышать друг друга. Книга может пережить автора. А вражда иногда переживает целые поколения.
Юноша задумался.
— А если они не хотят слышать?
— Тогда придётся говорить так, чтобы однажды захотели. Но не забывайте, что и вы должны уметь слушать.
В этот период различие между двумя титанами и новым поколением становилось всё заметнее. Молодые люди хотели ускорить ход истории. Илья требовал ответственности и последовательности. Акакий напоминал о человеческой душе, которую нельзя приносить в жертву политическим формулам.
Но было бы ошибкой видеть в этом только противостояние старых и молодых. Именно старшие когда-то открыли дорогу новым литературным и общественным силам. Они создали пространство, в котором стало возможным несогласие, свободная мысль и самостоятельное творчество. Теперь это пространство должно было пройти новое испытание.
Вечером, после одного из долгих разговоров, Илья остался у окна. Город постепенно погружался в сумерки. Он думал о людях, которые ещё недавно приходили к нему молодыми авторами, а теперь сами становились руководителями, публицистами и организаторами общественной жизни.
Ольга Николаевна подошла к нему.
— Ты сегодня опять спорил с молодыми?
— Спорил.
— И убедил их?
Илья слегка улыбнулся.
— Не знаю. Наверное, не всех.
— Ты огорчён?
— Нет. Если они будут соглашаться со мной во всём, значит, я воспитал не самостоятельных людей, а подражателей.
Он помолчал и добавил:
— Только хотелось бы, чтобы они не забывали, что страна больше любой партии и любого отдельного человека.
В это же время Акакий, находившийся далеко от его дома, мог бы сказать нечто похожее, хотя выразил бы свою мысль иначе. Он верил, что у каждого поколения есть право на собственный голос, но никто не должен забывать, что этот голос звучит среди других голосов.
Два титана не требовали от молодых людей поклонения. Они хотели, чтобы те научились самостоятельно мыслить, трудиться и отвечать за свои решения.
И, может быть, в этом заключалась одна из самых трудных задач их жизни: не только оставить после себя произведения и учреждения, но и вырастить поколение, которое однажды сможет обойтись без них.


27. «Сулико» и бессмертие поэтического слова
Бывает, что поэт долго ищет слова, чтобы выразить чувство, которое не даёт ему покоя. Он перебирает образы, возвращается к одной и той же мысли, меняет строки, пока однажды не понимает: сказано именно то, что должно было быть сказано. Но бывает и другое чудо: написанное им произведение перестаёт принадлежать только автору. Оно уходит к людям, становится частью их жизни, и уже никто не может сказать, где заканчивается голос поэта и начинается голос народа.
Именно такая судьба ожидала стихотворение Акакия Церетели «Сулико».
В 1895 году поэт создал небольшое лирическое произведение, в котором звучал голос человека, ищущего могилу любимой. Он не находил её и обращался к окружающему миру, словно надеялся, что природа сохранила ответ, недоступный людям. В стихотворении были роза, соловей, ночная тишина и тревога сердца, не желающего смириться с утратой.
В этом образе было что-то удивительно близкое грузинской поэтической традиции. Природа здесь не служила декорацией. Она становилась собеседником человека, разделяла его печаль, отвечала на вопросы, которые невозможно было задать живым.
Акакий не стремился объяснять читателю каждое чувство. Он доверял самому образу поиска. Человек идёт по лесу, ищет след любимой, обращается к цветку, прислушивается к голосу птицы. И постепенно становится ясно: речь идёт не только о любви между двумя людьми. Это рассказ о памяти, которая не желает исчезать вместе с ушедшим человеком.
Стихотворение было опубликовано в 1895 году в грузинском еженедельном журнале «Квали». Но поэт, вероятно, чувствовал, что его строки обладают особой музыкальностью. Они словно просились не только на бумагу, но и в песню.
Акакий обратился к своей родственнице Варваре, которую близкие называли Варинкой, Мачавариани-Церетели. Она обладала музыкальным талантом и умела чувствовать поэтическое слово. Поэт попросил её сочинить мелодию к «Сулико».
Варинка жила в Зестафони. Она не была случайным исполнителем, которому поручили положить стихи на музыку. Её собственная музыкальная одарённость позволила услышать в стихотворении то, что могло остаться незамеченным при обычном чтении.
Представим вечер, когда Акакий впервые услышал готовую мелодию. Варинка могла исполнить её под гитару, а поэт, отложив бумаги, слушал знакомые строки уже в новом звучании.
Когда песня закончилась, он некоторое время молчал.
— Ну что вы скажете? — спросила Варинка.
Акакий поднял на неё глаза.
— Теперь мои слова получили крылья.
— Значит, вам понравилось?
— Вы не просто сочинили мелодию. Вы услышали то, что я хотел сказать, но чего не мог выразить одними словами.
Это художественно восстановленный разговор, но сама история сотрудничества поэта и музыканта подтверждается биографическими материалами. Музыку к стихотворению создала именно Варвара Мачавариани-Церетели, и её вклад в рождение песни необходимо помнить наравне с авторством Акакия.
С этого момента у «Сулико» началась вторая жизнь.
Песня распространялась постепенно. Её исполняли под гитару, разучивали, передавали от одного человека к другому. Варинка сама пела её, и мелодия всё чаще звучала в домах и на встречах. Вскоре произведение стало восприниматься как нечто естественное для грузинской музыкальной культуры.
В 1898 году песня была записана английской фирмой «Фонограф» на восковые валики. Это было уже не только свидетельство её популярности, но и важная веха в истории грузинской звукозаписи. Голос и мелодия, прежде существовавшие лишь в живом исполнении, получили возможность сохраняться и воспроизводиться.
В 1900 году Коте Поцхверашвили записал мелодию в нотах. Так песня постепенно приобретала новые способы существования: её можно было петь на слух, исполнять по нотам, записывать и передавать тем, кто никогда не видел ни Акакия, ни Варинку.
Но самое удивительное заключалось в другом. Люди всё чаще воспринимали «Сулико» как народную песню. Она настолько органично вошла в повседневную жизнь, что её авторство постепенно отступило на второй план.
Разве не в этом есть особый парадокс искусства? Поэт создаёт произведение от своего имени, музыкант придаёт ему мелодию, а затем народ принимает его так близко, что начинает считать своим.
Однажды в беседе кто-то заметил Акакию:
— Теперь вашу песню поют даже те, кто не знает, кто её написал.
Поэт улыбнулся.
— Значит, она дошла до тех, кому была предназначена.
— Но ведь ваше имя забывают.
— Имя автора можно напечатать на обложке. А песню нельзя заставить жить только ради имени автора.
В этой мысли нет документальной претензии на подлинную реплику. Но она передаёт отношение, которое вполне соответствует самому смыслу судьбы «Сулико»: подлинное признание измеряется не количеством упоминаний, а тем, насколько произведение становится необходимым людям.
В дальнейшем песня вышла далеко за пределы Грузии. Её переводили на разные языки, исполняли в других странах. В XX веке она приобрела широкую известность во всём Советском Союзе. Но за этой последующей популярностью нередко терялась история её рождения и имя женщины, создавшей мелодию.
Варинка не была просто тенью знаменитого поэта. Она была самостоятельной творческой личностью. Её музыкальная работа определила звучание произведения, а значит, и его дальнейшую судьбу. Позднее ей пришлось добиваться признания собственного авторства, поскольку песню нередко представляли как безымянную народную мелодию.
В этом была несправедливость, которую история обязана исправлять. Народное признание не должно стирать имена тех, кто подарил произведению жизнь.
Акакий же получил редкую награду: его строки перестали быть только литературным текстом. Они стали песней, которую могли исполнять люди разных возрастов, профессий и общественных положений.
Можно представить, как спустя годы поэт слышал знакомую мелодию где-нибудь в дороге или во время общественной встречи. Он уже не обязательно должен был спрашивать, кто её исполняет. Достаточно было нескольких первых звуков, чтобы узнать собственное произведение, изменившееся и вместе с тем оставшееся прежним.
И, возможно, именно тогда особенно ясно ощущалось бессмертие поэтического слова. Оно не означает, что автор никогда не умирает. Оно означает, что после его ухода созданное им продолжает жить в других людях, в их голосах, воспоминаниях и чувствах.
«Сулико» стала одним из самых узнаваемых произведений грузинской музыкальной культуры. В ней соединились поэтический дар Акакия и музыкальное дарование Варинки. Но её настоящая судьба определилась тогда, когда люди приняли эту песню как часть собственного духовного мира.
И если однажды в грузинском доме вновь звучит «Сулико», то рядом с голосом исполнителя незримо присутствуют двое: поэт, подаривший стихотворению слова, и женщина, подарившая ему мелодию.
Так личное чувство превратилось в народную память.


28. Народный голос
Великих писателей нередко называют голосом своего народа. Но это определение становится по-настоящему справедливым лишь тогда, когда сам народ начинает отвечать им — не только чтением книг и аплодисментами на литературных вечерах, но и живым участием, доверием, памятью.
Илья Чавчавадзе и Акакий Церетели пришли к этому признанию разными дорогами. Один десятилетиями создавал общественные учреждения, писал статьи, отстаивал национальные права и стремился дать грузинскому обществу прочные основы самостоятельной жизни. Другой обращался к людям через стихи, песни, театр и непосредственное общение. Но в начале XX века стало очевидно: их имена уже давно перестали принадлежать одним только литературным кругам.
Для Ильи народный голос прежде всего означал право народа быть услышанным в вопросах собственной судьбы. Он не ограничивался рассуждениями о языке и культуре. Он понимал, что национальное достоинство невозможно сохранить, если общество лишено возможности самостоятельно решать важнейшие вопросы своей жизни.
В 1905 году, когда революционные события охватили Российскую империю, Илья вновь выступил с требованием политической автономии Грузии. В его позиции не было случайного увлечения модными политическими лозунгами. Он исходил из убеждения, что грузинский народ имеет право самостоятельно распоряжаться внутренними делами своей страны.
Особенно важным было его обращение к вопросу о взаимоотношениях народов Кавказа. Илья не хотел, чтобы стремление грузин к самоуправлению превращалось в основание для вражды с соседями. Напротив, он считал, что право на самоопределение должно принадлежать всем народам региона.
В его публицистическом выступлении 1905 года звучала мысль о взаимном уважении и свободе внутреннего управления. Грузины должны были отстаивать собственные права и одновременно признавать такое же право за другими народами.
Для человека, который всю жизнь боролся за сохранение грузинской культуры, это было закономерным продолжением его взглядов. Он не представлял национальную свободу как право одной нации распоряжаться судьбой другой.
Однажды в разговоре о политических событиях его спросили:
— Разве можно добиться автономии, не вступая в открытое противостояние с имперской властью?
Илья ответил не сразу.
— Вопрос не только в том, каким способом мы будем добиваться своих прав. Важно понимать, ради чего мы их добиваемся. Если свобода нужна нам для того, чтобы самим решать свою судьбу, мы должны признать такое же право за другими.
— Но разве это не ослабляет наши требования?
— Нет. Это делает их справедливыми.
В этих словах отражалась его политическая философия. Он стремился к самостоятельности не ради превосходства над кем-либо, а ради достоинства собственного народа.
Однако в стране нарастало напряжение. Политические течения становились всё более непримиримыми, общество раскалывалось, а надежды на спокойное преобразование жизни сталкивались с жестокостью и взаимным недоверием. Илья видел опасность не только в действиях властей, но и в том, что сама общественная борьба могла потерять нравственные ориентиры.
Акакий Церетели воспринимал народное признание иначе. Для него оно было не столько политической поддержкой, сколько проявлением духовной близости. Он чувствовал эту близость всякий раз, когда слышал, как его стихи читают вслух, когда знакомые строки повторяют люди, никогда не бывавшие в редакциях и литературных салонах.
В 1908 году грузинское общество широко отметило пятидесятилетие его творческой и общественной деятельности. Празднование стало настоящим народным торжеством. В Тифлисе и других городах люди собирались, чтобы выразить поэту уважение и благодарность.
Для Акакия это было событие особенное. Он привык к литературным вечерам, выступлениям и встречам, но теперь масштаб признания был иным. Перед ним находились уже не только читатели, пришедшие послушать известного автора. Перед ним стояли люди, для которых его произведения были частью собственной жизни.
Возможно, в такие минуты он вспоминал годы, когда только начинал писать, когда его первые стихи появлялись в периодических изданиях и ещё не могли рассчитывать на широкую известность. Он вспоминал литературные споры, поездки, театральные начинания, друзей и тех, кто ушёл из жизни, оставив после себя незавершённые дела.
В один из праздничных дней к нему подошёл пожилой человек.
— Акакий Ростомович, я слышал ваши стихи ещё молодым. Теперь привёл сюда внука.
— И он тоже читает стихи? — спросил поэт.
— Пока больше слушает. Но я надеюсь, что будет читать.
Акакий улыбнулся мальчику.
— Тогда пусть слушает внимательно. А когда вырастет, пусть найдёт свои слова.
— А ваши он должен помнить? — спросил дед.
— Если они помогут ему понять самого себя, пусть помнит. Если нет — пусть ищет другие.
Такой разговор мог произойти среди множества встреч, сопровождавших юбилей. В нём заключалась простая истина: поэт не хотел, чтобы его произведения превращались в обязательную школьную формулу. Он хотел, чтобы они продолжали жить в человеческом опыте.
Особенно памятным стало торжество в Кутаиси 14 декабря 1908 года. Национальный архив Грузии сохранил сведения о марше в честь Акакия, проходившем в городе. Это было уже не просто чествование знаменитого писателя. Народ словно сам вышел навстречу своему поэту.
Для человека, который всю жизнь стремился быть услышанным читателем, подобное признание имело особую цену.
В последующие годы Акакий продолжал путешествовать по Грузии. Он не хотел замыкаться в кругу городских встреч и официальных торжеств. Ему было важно видеть родные края, встречаться с людьми, слушать их рассказы и самому говорить с ними.
Летом 1912 года он отправился в Рача-Лечхуми. Поездка продолжалась с 21 июля по 2 августа. Вместе с ним в путешествии находились люди, которые помогали организовать встречи и запечатлеть происходившее.
На этот раз рядом с поэтом был и кинооператор Василий Амашукели. Путешествие снималось на киноплёнку. Так возник уникальный документальный материал, который позволил сохранить не только слова и воспоминания о поэте, но и его живой облик, движения, встречи с людьми.
Представим один из дней этой поездки. Дорога проходит среди гор, селения сменяют друг друга, а навстречу путешественникам выходят жители. Кто-то несёт цветы, кто-то хочет пожать руку поэту, кто-то просит прочесть несколько строк.
— Неужели вы приехали к нам? — спрашивает пожилая женщина.
— А куда же мне ещё ехать? — отвечает Акакий. — Разве я не ваш?
Она улыбается, словно получила ответ на вопрос, который давно хотела задать.
Молодой человек из толпы обращается к поэту:
— Мы знаем ваши стихи. Но сегодня хотим услышать вас самого.
— Тогда слушайте, — отвечает Акакий. — Только и вы расскажите мне, как живёте.
Он не стремился превращать встречу в одностороннее выступление. Ему было важно услышать людей, узнать, чем они живут, что их тревожит, о чём они мечтают.
В этом и заключалась особая близость Акакия к народу. Он не воспринимал простого человека как безликую аудиторию, перед которой следует произнести красивую речь. Для него каждый собеседник обладал собственной судьбой, собственным голосом и правом быть услышанным.
Кинематографическая съёмка Василия Амашукели сохранила эту поездку для будущих поколений. Сегодня она представляет собой один из важнейших памятников раннего грузинского кино. И в этом есть особая символика: поэт, который всю жизнь говорил с народом посредством слова, оказался запечатлён движущимся изображением, позволяющим увидеть его рядом с теми, кто пришёл его приветствовать.
Илья к этому времени уже не мог разделить с Акакием многие из этих встреч. Их жизненные дороги всё больше расходились, а судьба готовила Грузии тяжёлые испытания. Но созданные ими произведения и общественные начинания продолжали жить.
Илья оставил после себя не только стихи и статьи, но и учреждения, школы, общественные идеи, целую традицию служения национальной культуре. Акакий оставил песни и произведения, которые люди принимали как часть собственной духовной жизни.
Они оба понимали, что настоящий народный голос не принадлежит одному человеку. Писатель может выразить чувства своего народа, но не вправе присвоить их себе. Он может помочь людям услышать друг друга, напомнить о прошлом, заставить задуматься о будущем.
Возможно, поэтому народное признание Акакия было таким искренним, а общественный авторитет Ильи сохранял силу даже среди тех, кто не соглашался с его взглядами. Их уважали не за отсутствие ошибок и не за недосягаемость. Их уважали за то, что они не отдалились от страны, ради которой трудились.
И когда в грузинских городах и селениях звучали стихи Акакия, а на страницах газет продолжали обсуждать идеи Ильи, это был уже не только голос двух писателей.
Это говорил сам народ — о своей памяти, достоинстве и праве на будущее.
Глава 29. Тучи над Грузией
В Грузии наступили годы, когда привычный порядок вещей стал рушиться на глазах. Ещё недавно люди спорили о книгах, о школах, о будущем родного языка, о том, как поднять хозяйство и дать детям образование. Теперь разговоры всё чаще обрывались тревожными известиями. В одних местах крестьяне отказывались подчиняться помещикам, в других закрывались учреждения, по дорогам двигались вооружённые отряды, а в городах люди прислушивались к каждому слуху.
Казалось, сама земля перестала быть спокойной.
В начале 1905 года волнения докатились и до Сагурамо. Крестьяне нескольких селений собирались вместе, обсуждали земельные вопросы, требовали изменить старые порядки. Их требования касались не отвлечённых политических рассуждений, а самого насущного: земли, воды, леса, права прокормить семью и не зависеть от чужой воли.
Илья Григорьевич следил за происходящим с тяжёлым чувством. Он понимал, что за крестьянским недовольством стоят десятилетия нужды и несправедливости. Но его тревожило и другое: когда народный гнев перестаёт различать правду и самоуправство, страдают не только те, против кого направлен протест, но и сами люди, ради которых он начался.
Однажды ему передали письмо из имения. Управляющий сообщал, что работники разбегаются, крестьяне заходят в леса, прежние распоряжения больше не действуют. Он просил хозяина приехать и помочь удержать положение.
Илья в то время был нездоров и не мог немедленно отправиться в дорогу. Он ответил письмом, в котором не было ни угроз, ни требования немедленно наказать непокорных. Он просил управляющего не бросать дела, но и не раздувать конфликт.
— Нельзя тушить пожар керосином, — произнёс он, отложив письмо.
Ольга Фёдоровна посмотрела на него поверх рукоделия.
— Ты говоришь так, словно от одного твоего слова всё может измениться.
— Нет, Ольга. Но если человек видит, что беда приближается, он не имеет права молчать только потому, что не способен остановить её один.
Вскоре крестьяне Сагурамо и соседних селений собрались на сход. Их решения были решительными: они хотели распоряжаться используемыми землями и добивались ограничения платежей. Власти ответили отправкой военного подразделения для подавления движения.
Илья видел в этом не только столкновение помещиков и крестьян. Перед ним раскрывалась более глубокая беда: страна, в которой слишком долго откладывали необходимые перемены, теперь пыталась решить накопившиеся противоречия силой.
В Тифлисе его имя стало предметом ожесточённых споров. Одни обвиняли его в том, что он недостаточно решительно поддерживает крестьян, другие считали его опасным защитником грузинской самостоятельности. В газетах появлялись насмешки и выпады, иногда переходившие границу обычной полемики.
Однажды, читая очередную газетную заметку, Илья остановился на особенно резкой фразе.
— Они уже не спорят со мной, — сказал он. — Они хотят, чтобы я перестал быть собой.
— Разве это возможно? — спросила Ольга.
— Для человека, который дорожит правдой, опаснее всего не чужая неприязнь. Опаснее привычка оправдываться перед каждым, кто кричит громче.
Но он не собирался отступать от мысли, что грузинский народ должен иметь право самостоятельно устраивать свою жизнь. Вопрос об автономии Грузии вновь обсуждался среди представителей дворянства и общественных деятелей. Илья настаивал, что нельзя ограничиваться интересами одной группы: необходимо думать о всей стране и учитывать мнение её населения.
В его словах не было призыва к беспорядку. Он хотел, чтобы политическое будущее Грузии определялось не случайным насилием и не волей чиновников, находившихся далеко от её гор и долин, а разумным устройством, основанным на собственных законах и потребностях народа.
Однако события развивались быстрее, чем могли поспевать за ними рассуждения и решения.
В июне 1905 года Илья участвовал в примирительной встрече представителей грузинских мусульман и православных христиан. Напряжённость между армянами и татарами — так в ту эпоху называли азербайджанцев — уже привела к кровопролитию в разных местах Кавказа. Люди, ещё недавно торговавшие на одном базаре и жившие по соседству, теперь могли смотреть друг на друга как на врагов.
В зале, где собрались представители общин, лица были напряжёнными. Одни говорили о погибших родственниках, другие — о страхе перед новыми нападениями. Слова «честь», «месть» и «защита» звучали чаще, чем слово «согласие».
Илья слушал долго. Он не торопился перебивать спорящих, но, когда ему предоставили слово, поднялся.
— Если мы сегодня будем считать каждого соседа врагом только потому, что он исповедует другую веру или говорит на другом языке, завтра в этой стране некому будет жить, — произнёс он. — Чужая кровь не становится нашей победой. Она остаётся кровью человека.
Кто-то возразил:
— Но как просить мира у тех, кто вчера пришёл с оружием?
— Не просить забыть случившееся, — ответил Илья. — Просить не превращать вчерашнее преступление в завтрашнее.
Ему не удалось бы одним выступлением исцелить раны Кавказа. Но он считал необходимым хотя бы попытаться остановить взаимную вражду. Для него национальное достоинство не означало ненависти к соседям. Он видел будущее Грузии в сохранении собственного языка, культуры и права на самостоятельное развитие, но не в уничтожении других народов.
В эти же годы Акакий Церетели продолжал говорить с народом своим оружием — словом. Его поэзия давно вышла за пределы литературных кружков. Люди узнавали в ней собственную боль, надежду, насмешку над несправедливостью и любовь к родной земле.
Но теперь и поэтическое слово всё чаще становилось предметом столкновения с властями.
В 1906 году Акакий опубликовал в газете «Патара Газети» стихотворение, написанное на мотив «Марсельезы» и связанное с «Интернационалом» Эжена Потье. Публикация вызвала серьёзные последствия: издание закрыли, а против поэта и редактора Сергея Месхи возбудили уголовное дело.
Представить себе Акакия, который отказывается от слова из страха перед наказанием, было трудно. Но даже он понимал, что теперь каждое напечатанное стихотворение может обернуться не только спором, но и преследованием.
В редакционной комнате кто-то осторожно спросил:
— Неужели нельзя было выразить ту же мысль иначе?
Акакий посмотрел на собеседника.
— Можно, конечно. Только тогда получится другая мысль. Поэт не обязан каждый раз спрашивать у страха разрешения говорить.
— Но газету закрыли.
— Газета — это бумага и типографская краска. А мысль, если она уже вошла в человеческое сердце, не закроешь на ключ.
В 1907 году Акакий редактировал иллюстрированный журнал «Хумара». Его сатирическое название само подсказывало читателю, что перед ним не безобидное развлечение. Сатира обнажала пороки власти, общественную трусость, лицемерие и равнодушие. Но возможность печатать такие материалы становилась всё опаснее.
В Грузии сгущались тучи. Революционные надежды сменялись разочарованием, споры о будущем всё чаще сопровождались угрозами, а человеческая жизнь порой переставала стоить даже того, чтобы остановиться и выслушать другого.
Илья и Акакий принадлежали к разным темпераментам. Один стремился создавать общественные учреждения, добиваться правовых решений и строить прочный фундамент национальной жизни. Другой обращался к сердцу народа, заставляя его смеяться, плакать и узнавать себя в поэтическом слове. Но оба видели, как опасно становится жить в стране, где исчезает пространство для свободной мысли.
Однажды, в разговоре с близкими по духу людьми, Акакий сказал:
— Мы столько лет учили народ любить родину. А теперь видим, как легко заставить людей поверить, будто любовь к родине требует ненависти к другому.
Ему ответили:
— Может быть, наступило время молчать и переждать?
Акакий покачал головой.
— Поэт может замолчать от усталости. Но если он замолчит от страха, пусть не называет это мудростью.
Илья в те же дни всё чаще думал о том, что страна нуждается не только в свободе, но и в ответственности. Свобода без уважения к человеческой жизни могла превратиться в новую форму рабства, только с другими знаменами и лозунгами.
Над Грузией действительно сгущались тучи. И никто ещё не знал, сколько человеческих судеб они заслонят своей тенью.
Глава 30. Последние годы Ильи
Весной 1906 года Илья Чавчавадзе снова оказался перед выбором, которого, вероятно, не искал. Его имя давно было известно далеко за пределами Грузии, но теперь ему предстояло войти в учреждение, где решались дела огромной империи.
Представители грузинского дворянства выдвинули его кандидатом в Государственный совет Российской империи. Илья поначалу не спешил соглашаться. Он хорошо понимал, что избрание само по себе ещё не означает возможности изменить положение родного края. В столице было немало людей, которые могли выслушать грузинского представителя, вежливо поблагодарить его и оставить всё без перемен.
Но отказаться означало бы уступить ещё одну возможность говорить о Грузии там, где её интересы слишком часто оставались без собственного голоса.
В Тифлисе, в кругу знакомых и сотрудников, обсуждали предстоящую поездку.
— Вы ведь понимаете, что там вам придётся говорить не только от имени дворянства? — заметил один из собеседников.
— Именно поэтому я и сомневаюсь, — ответил Илья. — Если бы речь шла только о сословных интересах, я бы не считал эту поездку столь необходимой.
— А если вас не услышат?
Илья помолчал.
— Тогда, по крайней мере, нельзя будет сказать, что мы не пытались быть услышанными.
7 апреля 1906 года в Петербурге его избрали представителем грузинского дворянства в Государственном совете. В интервью русским газетам Илья подчеркнул, что, хотя формально его выдвинуло дворянство, защищать он намерен интересы всей Грузии и всех грузин.
Это было не просто красивое заявление. В нём заключалась позиция человека, который всю жизнь старался видеть за сословиями, учреждениями и политическими партиями сам народ.
Вместе с Ольгой Фёдоровной он отправился в Петербург. Город встретил их знакомой суровой величественностью. Широкие улицы, каменные фасады, экипажи, чиновники, спешащие по своим делам, — всё это было знакомо Илье ещё по молодости. Но теперь он смотрел на столицу иначе. Тогда он был студентом, надеявшимся найти здесь знания и ответы. Теперь приехал как представитель страны, которой предстояло отстаивать своё право быть услышанной.
Заседания Государственного совета не были местом, где легко меняли решения. За каждым выступлением стояли интересы влиятельных групп, привычки управления и убеждение многих сановников, что существующий порядок не нуждается в серьёзном пересмотре.
Илья не собирался говорить только о частностях. Его волновал вопрос о самоуправлении Кавказа и Грузии, о возможности иметь местные законодательные учреждения, способные учитывать особенности края.
После одного из обсуждений знакомый спросил его:
— Вы не опасаетесь, что ваши слова сочтут чрезмерными?
— Если требование справедливости кажется чрезмерным, значит, слишком долго обходились без справедливости, — ответил Илья.
Он знал, что его выступления вызывают недовольство консервативных кругов. Но не отказывался от своих убеждений. Его позиция не сводилась к желанию отделить Грузию от всего окружающего мира. Он добивался такого устройства, при котором народ мог бы распоряжаться собственными внутренними делами и сохранять национальную жизнь.
В Петербурге Илья встречался с грузинскими общественными деятелями, обсуждал положение церкви, образования и национальных учреждений. Он пытался привлечь к грузинскому вопросу тех, кто мог оказать влияние на решения Совета. В числе его собеседников были и представители социал-демократов. Их взгляды далеко не всегда совпадали с его собственными, но Илья стремился хотя бы к нейтральной позиции по вопросу автономии.
Внешне он держался спокойно, однако здоровье всё чаще напоминало о себе. Ольга Фёдоровна замечала усталость, которая оставалась с ним даже после отдыха.
— Ты слишком много берёшь на себя, — сказала она однажды вечером.
— А кто возьмёт, если каждый будет ждать, пока станет легче?
— Ты не можешь отвечать за всё.
— Не за всё, Ольга. Но за то, что мне доверено, я отвечать обязан.
Она не стала спорить. За долгие годы совместной жизни она научилась различать в его словах не упрямство, а ту внутреннюю необходимость, которая заставляла его снова и снова возвращаться к общественным делам.
В июле завершились первые заседания Совета. Илья продолжал работать, несмотря на недомогание. В один из дней он пришёл на поминальную службу по Шио Читадзе, инспектору тифлисской гимназии, погибшему во время нападения на учебное заведение. Его поразило, что на службе собралось совсем немного людей.
Он не мог не думать о том, как легко общество привыкает к чужому горю. Вчера погиб один человек, сегодня о нём вспоминают несколько близких, а завтра город снова торопится по своим делам.
— Неужели мы так быстро забываем? — тихо спросил он у знакомого.
Тот ответил:
— Люди устали от бедствий.
— Усталость объясняет многое, но не всё оправдывает.
Летом Илья вернулся в Грузию. Он снова оказался среди знакомых улиц, людей, разговоров и забот, которые были ему ближе всех столичных заседаний. Здесь находились его дом, его работа, его память. Здесь он мог непосредственно видеть, что происходит с народом, и понимать, насколько далеко от повседневной жизни порой оказываются решения, принятые в Петербурге.
В 1907 году он вновь участвовал в работе Государственного совета. Хроника его жизни фиксирует вторую сессию с февраля по июнь. Но политическая деятельность не могла заслонить всех остальных тревог. В Грузии продолжались насилие и преследования, общественные противоречия не исчезали, а вокруг самого Ильи складывалась всё более опасная атмосфера.
Он не был человеком, который искал ссоры. Даже в сложных отношениях с управляющими и крестьянами он старался избегать ненужного обострения. В августе 1907 года, когда возник очередной конфликт из-за вырубки деревьев в лесу, принадлежавшем ему, родственники задержанных просили простить нарушителей. Илья объяснял, что дело уже перешло в руки полиции и теперь не всё зависит от него. Но само обращение людей к нему показывало, что они по-прежнему надеялись на его личное участие и справедливость.
В начале августа его посетил двоюродный брат Заал Чавчавадзе. Они провели вместе некоторое время в Сагурамо. Для Ильи это было особенно дорого: родственные голоса, знакомые места, привычный уклад дома возвращали ощущение мира, которого так не хватало за пределами усадьбы.
Но тревожные вести продолжали приходить. Люди спорили о политике, враждовали, нападали друг на друга. В Тифлисе произошёл жестокий случай с Закарием Чичинадзе: после того как он произнёс тост за Илью в компании социал-демократов, его избили. По свидетельству хроники, хозяин винного погреба предупредил его, что собравшиеся обсуждали намерение убить Чавчавадзе.
Такое известие не могло не тревожить тех, кто дорожил Ильёй. Однако сам он не превращал каждый слух в повод для паники. Он продолжал заниматься делами, писать письма, следить за имением и встречаться с людьми.
Можно представить, как однажды вечером Ольга Фёдоровна спросила его:
— Ты слышал, что о тебе говорят?
— Слышал достаточно, чтобы не считать это пустяком.
— Тогда почему ты не уедешь на время? Почему не останешься в городе, где больше людей и легче найти защиту?
Илья посмотрел на неё устало, но мягко.
— Разве можно всю жизнь выбирать дорогу только по тому, где безопаснее?
— Я не прошу тебя отказаться от твоих убеждений. Я прошу тебя подумать о себе.
— Я думаю, Ольга. И о тебе думаю. Но если мы начнём жить так, будто каждый человек, поднявший голос против несправедливости, должен скрываться, что останется от нашей страны?
Он не произносил этих слов как герой, уверенный в собственной неуязвимости. В нём тоже была человеческая тревога. Он видел опасность, понимал, что время стало жестоким, и, вероятно, чувствовал усталость от многолетней борьбы. Но привычка служить делу была сильнее желания отступить.
К концу лета Илья собирался из Тифлиса в Сагурамо. Дом и имение требовали его присутствия, там оставались близкие люди и повседневные обязанности. Предстояла обычная поездка, каких он совершал немало за долгую жизнь.
Он не мог знать, что эта дорога окажется последней.
В последние дни перед отъездом всё внешне оставалось привычным: письма, разговоры, домашние заботы, хлопоты о хозяйстве. И всё же в воздухе стояло нечто тревожное, словно сама эпоха предупреждала о приближении беды.
Илья Григорьевич Чавчавадзе прожил жизнь, в которой было много труда, споров, разочарований и надежд. Он не увидел осуществления всего, о чём мечтал. Но созданные им учреждения продолжали работать, написанные им произведения продолжали жить, а мысль о достоинстве и самостоятельности грузинского народа уже не принадлежала одному человеку.
Впереди оставалась дорога в Цицамури.
Глава 31. Кровавая дорога в Цицамури
Утро 30 августа 1907 года по старому стилю начиналось обыкновенно. В Тифлисе стоял конец лета. Город жил своими тревогами, спорами и заботами, но за пределами шумных улиц уже чувствовалось приближение осени. Илья Чавчавадзе вместе с супругой Ольгой Фёдоровной собирался отправиться в Сагурамо.
Эта дорога была ему знакома. Она вела к дому, к земле, к воспоминаниям, к тем местам, где он мог хотя бы ненадолго отдалиться от столичных разговоров и общественных обязанностей. Ольга ехала вместе с ним. Их сопровождали кучер Феодор Лабури и охранник Яков Битарашвили.
В поездке не было ничего необычного. Они не отправлялись на политическое собрание, не собирались выступать перед толпой, не ожидали встречи с влиятельными людьми. Это была обычная дорога домой.
Но в районе Цицамури их ожидала засада.
Вооружённые люди перекрыли путь экипажу. Нападение было подготовлено заранее: одни находились непосредственно у дороги, другие наблюдали за приближением повозки. Внезапность была рассчитана на то, чтобы не дать пассажирам возможности уйти от столкновения.
Кучер остановил экипаж. Несколько секунд, должно быть, показались бесконечными. Перед людьми, ехавшими в Сагурамо, возникла не случайная дорожная опасность, а смертельная угроза.
Илья поднялся в коляске. Ему было уже семьдесят лет. За его плечами стояла целая эпоха — годы работы, литературных споров, общественных начинаний, надежд и разочарований. Он не мог знать, что именно в эти минуты заканчивается его земная жизнь.
Ольга оказалась рядом с ним. Внезапное нападение, крики, оружие, растерянность — всё смешалось в одно страшное мгновение.
Выстрел оборвал жизнь Ильи Чавчавадзе. Погиб и охранник Яков Битарашвили. Ольга Фёдоровна получила тяжёлые удары и была ранена, но осталась жива.
Так закончилась дорога, которая должна была привести супругов в Сагурамо.
Весть о случившемся распространялась стремительно. Сначала люди не хотели верить. Имя Ильи было слишком велико, чтобы принять его гибель как обычное известие о преступлении. Весть переходила из дома в дом, из лавки в лавку, из редакции в редакцию. Люди спрашивали друг друга, не ошибка ли это, не перепутали ли кого-нибудь, не случилось ли несчастье, после которого ещё можно надеяться на спасение.
Но надежды не осталось.
Грузия потеряла человека, чьё имя давно перестало быть только именем писателя. Для многих он был голосом родной земли, человеком, который защищал грузинский язык, создавал общественные учреждения, добивался образования для народа и говорил о будущем страны тогда, когда само право говорить об этом было сопряжено с опасностью.
В Тифлисе не сразу поняли, как реагировать на случившееся. Одни плакали, другие молчали, третьи требовали немедленно найти виновных. Но вместе с горем возникал и тяжёлый вопрос: кому понадобилась смерть человека, который столько лет посвятил служению своей стране?
Следствие началось уже на следующий день. Однако обстоятельства преступления с самого начала вызывали вопросы. Впоследствии возникали различные версии: говорили о разбойном нападении, о земельных конфликтах, о политических мотивах, о возможной причастности организованных групп. Расследование сопровождалось противоречиями, а попытки установить всю цепь ответственности не дали общественности ясного и бесспорного ответа.
Смерть Ильи стала не только человеческой трагедией, но и испытанием для грузинского общества. Страна нуждалась в правде, однако правда не приходила так быстро, как требовало народное горе.
Ольга Фёдоровна пережила нападение, но её жизнь уже никогда не могла стать прежней. Ей предстояло не только оплакивать мужа, но и жить с памятью о тех страшных минутах, свидетелем которых она стала. В её судьбе отныне навсегда соединились любовь, утрата и мучительное знание о том, как оборвалась жизнь самого близкого человека.
Весть дошла и до Акакия Церетели.
К тому времени он сам был тяжело болен. Годы напряжённой работы, переживания и недуги подорвали его силы. Но известие о гибели Ильи потрясло его так, что личное страдание словно отступило перед другим, неизмеримо большим горем.
Они знали друг друга десятилетиями. Их характеры не были одинаковыми. Они спорили, по-разному смотрели на общественные задачи, выбирали разные способы служения народу. Но между ними существовала связь, которую не могли разрушить ни литературные разногласия, ни политические споры, ни годы.
Акакий потерял не просто товарища по литературе. Он потерял человека, с которым прошёл долгую дорогу грузинского национального пробуждения.
Можно представить, как один из близких осторожно сообщил ему подробности трагедии. Акакий долго не отвечал. Он словно пытался отодвинуть услышанное, дать себе ещё мгновение, в течение которого всё могло бы оказаться ошибкой.
— Илья погиб? — наконец спросил он.
— Да.
— А Ольга?
— Она осталась жива.
Акакий закрыл глаза. Слова, которые могли бы выразить его чувства, не находились.
— Значит, ему больше не суждено вернуться домой, — тихо произнёс он.
Он знал, что впереди похороны. Знал, что тысячи людей захотят проводить Илью в последний путь. Но мог ли он сам присутствовать там в своём состоянии? Мог ли больной, почти лишённый сил человек выдержать дорогу, толпу, церемонию?
Он всё-таки решил, что должен быть там.
Тем временем в разных уголках Грузии люди готовились ехать в Тифлис. Приезжали представители общественных организаций, писатели, учителя, священнослужители, крестьяне, горожане. Весть о гибели Чавчавадзе объединила людей, которые ещё недавно могли спорить о политике, общественном устройстве и литературе. Теперь перед ними стояла общая утрата.
В эти дни особенно остро ощущалось, что смерть Ильи не уничтожила того, что он создал. Его произведения продолжали читать, основанные при его участии учреждения продолжали жить, его идеи уже вошли в сознание нового поколения.
Но всё это не могло заменить самого человека.
Грузия потеряла не только великого писателя. Она потеряла собеседника, спорщика, организатора, человека, который мог выслушать чужую боль и принять на себя ответственность за дело, казавшееся другим слишком трудным.
Цицамурская дорога стала местом трагедии, но не смогла стать концом его истории.
Глава 32. Грузия без Ильи
Девять дней отделяли день гибели Ильи Чавчавадзе от его похорон. Девять дней, в течение которых Грузия словно остановилась, пытаясь осознать случившееся.
Люди ехали в Тифлис из разных уголков страны. Прибывали делегации, представители общественных организаций, писатели, учителя, священники. Приезжали простые крестьяне, для которых Илья был не столько знаменитым литератором, сколько человеком, чьи слова помогали им чувствовать собственное достоинство.
Весть о его смерти не разделяла людей на богатых и бедных, образованных и неграмотных. Напротив, она заставляла каждого задуматься о том, что именно было потеряно.
9 сентября 1907 года траурная процессия направилась из Сагурамо в Тифлис. Гроб с телом Ильи провожали тысячи людей. На улицах города собралась огромная толпа. Казалось, вся Грузия пришла проститься с человеком, которого ещё недавно можно было увидеть за письменным столом, услышать на общественном собрании или встретить среди друзей и единомышленников.
Но теперь он лежал неподвижно.
Акакий Церетели, несмотря на тяжёлое состояние здоровья, тоже пришёл проститься с другом. Ему было трудно передвигаться, он нуждался в помощи окружающих, но мысль о том, что он не сможет присутствовать на похоронах Ильи, была для него невыносима.
Он смотрел на траурное шествие и видел не только гроб, за которым двигались тысячи людей. Перед его глазами проходила собственная жизнь: первые литературные споры, молодые годы, разговоры о будущем Грузии, общие надежды, долгие десятилетия служения родному народу.
Сколько всего было пережито за эти годы!
Когда-то они оба были молодыми людьми, только начинавшими свой путь. У каждого были свои представления о литературе, свои мечты и сомнения. Время сделало их известными, но не избавило от трудностей. Они спорили, работали, наблюдали за переменами, переживали общественные потрясения. И вот теперь Акакий стоял перед человеком, с которым был связан почти полвека.
На горе Мтацминда, где предстояло похоронить Илью, собрались представители грузинской общественности. Здесь звучали слова скорби, благодарности и обещания сохранить память о погибшем.
Когда Акакий заговорил, в его голосе слышалась не только печаль поэта, но и боль человека, который потерял близкого друга.
Он напомнил собравшимся, что их жизненные дороги были связаны на протяжении полувека. Они несли общую ношу и шли одним путём, хотя каждый по-своему понимал обязанности перед родиной. Теперь Илья выполнил свой земной долг и уходил в историю, оставляя после себя дела, которые должны были говорить за него.
Акакий не скрывал и собственного одиночества. Ему было трудно представить, что отныне придётся продолжать путь без того, кто столько лет находился рядом в общей борьбе.
В его прощальных словах прозвучала мысль, которая пережила сам день похорон: пока существует Грузия, не исчезнет и дело Ильи.
После окончания церемонии люди ещё долго не расходились. Кто-то стоял молча, кто-то плакал, кто-то тихо повторял строки его произведений. Для многих похороны стали не только прощанием с писателем, но и выражением народного достоинства. Власти могли ограничивать собрания, следить за общественными организациями, закрывать газеты, но они не могли заставить людей забыть того, кто стал для них символом национального пробуждения.
Особенно тяжело было Акакию. Он вернулся к привычным заботам уже другим человеком. Потеря Ильи словно приблизила к нему собственную старость. Впервые за долгие годы он мог почувствовать, что рядом больше нет человека, с которым можно было разделить воспоминания о начале их общего пути.
Однажды близкий человек спросил его:
— Акакий Николаевич, вы должны беречь себя. Илья уже не вернётся, а вы ещё нужны Грузии.
Акакий долго смотрел в окно.
— Я знаю, что он не вернётся. Но иногда мне кажется, что сейчас он просто где-то далеко, занят своими делами, пишет очередную статью, спорит с кем-нибудь и скоро войдёт в комнату.
— Вы слишком тяжело переживаете эту утрату.
— Разве можно иначе пережить смерть человека, с которым прожил целую эпоху?
Он не хотел превращать память об Илье в неподвижный памятник. Для Акакия было важно, чтобы люди помнили не только его имя, но и содержание его труда. Ведь Илья не просто писал о Грузии. Он пытался создать условия, в которых народ мог бы учиться, развиваться, сохранять язык, издавать книги, открывать школы и самостоятельно решать собственные задачи.
В последующие месяцы общественные деятели обсуждали, как сохранить его наследие. Важнейшим становился вопрос о продолжении работы учреждений, связанных с его именем. Нельзя было допустить, чтобы вместе с человеком исчезло и дело всей его жизни.
Особое значение приобрела деятельность Общества по распространению грамотности среди грузин. Его образовательные начинания, библиотеки, школы и издательские проекты нуждались в поддержке. Перед новым поколением вставала задача не только почитать память Ильи, но и продолжить начатую им работу.
Молодые литераторы и общественные деятели всё чаще обращались к его произведениям. Для одних он был прежде всего поэтом, для других — публицистом и мыслителем, для третьих — человеком, который сумел соединить литературу с повседневной общественной деятельностью.
Но почти каждый понимал: его нельзя заменить одним человеком.
Акакий продолжал писать. Болезнь всё сильнее ограничивала его возможности, однако он не отказывался от литературной работы. В его произведениях по-прежнему звучали любовь к родине, сочувствие к простому человеку, вера в достоинство народа. Но теперь в этих строках всё чаще ощущалась тень утраты.
Иногда ему казалось, что грузинская литература стала тише. Не потому, что исчезли талантливые авторы, не потому, что молодые перестали писать, а потому, что больше не было того голоса, который мог собрать вокруг себя людей разных поколений и направлений.
Однажды Акакий услышал, как молодые люди спорили о том, кому теперь принадлежит будущее грузинской литературы.
— Илья был человеком своего времени, — сказал один из них. — Теперь наступает другая эпоха.
— Разумеется, другая, — ответил Акакий. — Но разве новое время начинается с того, что мы забываем старое?
— Мы должны идти вперёд.
— Идите. Только не думайте, что дорога начинается там, где вы впервые ступили на неё. До вас по ней шли другие. И если вы не знаете, что они сделали, вам будет трудно понять, куда идти дальше.
Молодые люди замолчали. Акакий не хотел, чтобы память об Илье стала поводом для отказа от перемен. Он понимал: каждое поколение должно искать собственный путь. Но оно не должно считать себя первым только потому, что ещё не научилось видеть пройденное до него.
В Грузии продолжались политические конфликты, споры о будущем страны, общественные и литературные перемены. Но имя Ильи Чавчавадзе уже заняло место, которое невозможно было отнять ни запретами, ни газетной полемикой, ни забвением.
Постепенно его могила на Мтацминде стала местом, куда приходили люди разных поколений. Одни приносили цветы, другие читали его стихи, третьи просто стояли в молчании. И каждый мог найти в его жизни что-то своё.
Акакий тоже возвращался к памяти о друге. Он знал, что их совместная эпоха закончилась, но не верил, что закончилась сама история, которую они помогали создавать.
В одном из поздних разговоров он сказал:
— Мы думали, что служим будущему. А теперь я понимаю: будущее уже наступило, только мы не успели увидеть, каким оно будет.
— Вы жалеете о чём-нибудь?
Акакий задумался.
— Человек всегда жалеет о том, чего не успел. Но я не жалею о том, что мы пытались. Если народ помнит свой язык, если он читает свои книги, если дети учатся на родном слове, значит, труд не пропал.
Он помолчал и добавил:
— Илья это знал лучше многих из нас.
Грузия осталась без Ильи. Но она не осталась без его слов, без созданных им учреждений, без памяти о его трудах. И чем дальше уходило время от Цицамури, тем яснее становилось, что убийство человека не смогло уничтожить его историческое значение.
Илья Чавчавадзе принадлежал уже не только своему поколению. Он становился частью национальной памяти, частью того духовного основания, на котором предстояло строить будущее.
Акакий ещё продолжал жить и работать. Но теперь рядом с ним словно всегда присутствовал невидимый собеседник — человек, с которым он прошёл долгую дорогу и которому уже нельзя было ответить новым письмом или встретиться в привычном кругу друзей.
Они начинали вместе, каждый по-своему служил одной родине, и теперь один из них оставался хранителем общей памяти.
Глава 33. Акакий после трагедии
После похорон Ильи Чавчавадзе Акакий Церетели долго не мог вернуться к прежнему ритму жизни. Внешне всё продолжалось: приходили знакомые, приносили газеты, просили прочитать новые стихи, обсуждали общественные дела. Но в душе поэта словно образовалась пустота, которую невозможно было заполнить ни работой, ни разговорами.
Он привык к мысли, что Илья где-то рядом, что в нужный момент можно встретиться с ним, поспорить, обменяться новостями, услышать его строгий и порой беспощадный взгляд на очередную общественную затею. Теперь оставались только письма, воспоминания и могила на Мтацминде.
Акакий не хотел, чтобы скорбь стала единственным содержанием его жизни. Он понимал: Илья не простил бы ему отказа от работы. Но каждый раз, когда он садился за письменный стол, память возвращала его к последней дороге друга.
В один из вечеров ему принесли свежую газету. На страницах снова обсуждали политические события, спорили о будущем страны, обвиняли друг друга в ошибках и предательстве.
— Они уже забыли, что произошло? — спросил Акакий.
— Люди не могут бесконечно жить одним горем, — ответил собеседник.
— Да. Но нельзя так скоро забывать, чему нас научило это горе.
Он отложил газету. Ему казалось, что после гибели Ильи особенно важно не позволить страху и взаимной ненависти окончательно завладеть общественной жизнью.
Впрочем, сам Акакий никогда не был человеком, который соглашался молчать ради спокойствия. Ещё до трагедии его сатира вступила в опасное противостояние с властями. В 1907 году под его редакцией начал выходить юмористический журнал «Хумара». На его обложке появилась карикатура на тифлисского генерал-губернатора Рауш фон Траубенберга, сопровождавшаяся сатирическим стихотворением Акакия.
Журнал прожил недолго. Власти закрыли его после первого номера, типография подверглась разгрому, а редактор был арестован.
Это был не первый случай, когда поэт сталкивался с цензурой. Но теперь, после гибели Ильи, он ещё острее чувствовал, насколько опасным стало свободное слово.
Вспоминая тот арест, Акакий однажды усмехнулся:
— Странная у нас страна. Человека могут простить за множество грехов, но не за то, что он посмеялся над начальством.
— А если бы вы не напечатали эту карикатуру?
— Тогда журнал был бы другим. Возможно, более удобным для власти, но совершенно бесполезным для читателя.
Он не считал сатиру развлечением. Для него смех был способом показать человеку то, чего тот не замечает в собственной жизни. Иногда насмешка могла оказаться сильнее длинной статьи, потому что попадала прямо в больное место.
Но здоровье поэта уже не позволяло ему работать с прежней лёгкостью. Болезни давали о себе знать, силы быстро истощались. Ему приходилось чаще отдыхать, откладывать встречи и отказываться от поездок. И всё же он продолжал писать, следить за литературной жизнью, читать молодым авторам их произведения и высказывать замечания.
В конце 1908 года его ждало событие, которое стало для него неожиданностью по своему масштабу. Грузинское общество готовилось отметить пятидесятилетие его литературной и общественной деятельности. Акакий знал о предстоящем торжестве, но едва ли мог представить, насколько далеко выйдет оно за пределы обычного юбилейного вечера.
Он не любил чрезмерных почестей. Ему казалось, что писателя лучше всего чествуют чтением его произведений, а не длинными речами о его заслугах.
Однажды член юбилейного комитета рассказал ему о приготовлениях.
— Будут приезжать делегации, готовятся выступления, собираются поздравления из разных мест.
— А стихи кто-нибудь прочитает? — спросил Акакий.
— Разумеется.
— Тогда это уже не совсем напрасное собрание.
Собеседник улыбнулся.
— Вы опять стараетесь превратить праздник в литературный вечер.
— А разве литература не для того существует, чтобы люди встречались вокруг неё?
Он не знал, что предстоящее торжество станет одним из самых заметных событий общественной жизни Грузии того времени. Для него важнее всего было другое: народ продолжал читать грузинские книги, сохранял любовь к родному слову и видел в литературе не украшение жизни, а одну из основ национального существования.
В эти годы Акакий всё чаще обращался к воспоминаниям. Он словно пытался собрать в единое повествование свою жизнь, начиная с детства в Схвитори, деревенских впечатлений, первых книг и первых стихов. Его автобиографические записи «Мои приключения» становились не просто рассказом о личной судьбе, но и свидетельством о людях и времени, среди которых формировался грузинский поэт.
Он вспоминал крестьянских детей, с которыми рос, песни, услышанные в детстве, материнские уроки, первые столкновения с несправедливостью. В этих воспоминаниях не было желания приукрасить собственную биографию. Напротив, он стремился показать, как много в его судьбе зависело от простых людей и от той народной среды, которую он никогда не переставал чувствовать своей.
— Вы опять пишете о детстве? — спросили его однажды.
— Человек стареет, а детство не уходит. Оно просто начинает говорить громче.
— Но ведь читатели ждут от вас новых произведений.
— Пусть читают и старые. Иногда человек лучше понимает сегодняшний день, когда узнаёт, откуда пришёл.
Постепенно имя Акакия всё чаще звучало в разговорах не только как имя известного поэта, но и как символ целой эпохи. Его творчество объединяло поколения. Старшие узнавали в нём знакомые чувства, молодые открывали для себя историю страны, а простые читатели находили в его стихах собственную жизнь.
Но Акакий не хотел превращаться в памятник при жизни. Он продолжал шутить, спорить, интересоваться новыми книгами и людьми. Его живой характер не исчезал даже тогда, когда здоровье подводило его всё чаще.
В его комнате по-прежнему звучали разговоры о Грузии, литературе и будущем. Иногда кто-нибудь произносил имя Ильи, и тогда Акакий на мгновение замолкал. Он не пытался скрыть, что эта утрата осталась с ним навсегда.
Однажды молодой автор спросил:
— Как вы думаете, можно ли сегодня писать так, как писали вы и Илья?
Акакий внимательно посмотрел на него.
— Не нужно писать так, как писали мы. Нужно писать так, чтобы не было стыдно перед теми, кто будет читать вас после смерти.
— А если читатели не поймут?
— Значит, придётся искать слова точнее. Но не следует ради понимания отказываться от правды.
Он произнёс это спокойно, без наставнической торжественности. Ему не хотелось учить молодого человека жизни. Он лишь передавал то, что сам считал главным.
Время продолжало идти. Грузия переживала новые испытания, а Акакий всё яснее понимал, что принадлежит уже не только собственной биографии. Его имя стало частью народной памяти, а его стихи — частью повседневной жизни людей.
Но впереди его ожидало ещё одно испытание — испытание славой, которую он никогда не искал, и признанием, которое уже невозможно было отвергнуть.
Глава 34. Пятидесятилетие служения слову
7 декабря 1908 года Тифлис готовился к большому литературному торжеству. Поводом стало пятидесятилетие творческой и общественной деятельности Акакия Церетели. Но праздник, который готовили грузинские общественные деятели, давно перестал быть обычным юбилеем писателя.
За пятьдесят лет его произведения вошли в дома, школы, редакции, театральные залы. Его стихи читали вслух, переписывали от руки, превращали в песни. Многие строки люди знали наизусть, даже не всегда помня, когда и где впервые услышали их.
Акакий стал одним из тех редких авторов, чьё имя принадлежало не только литературе, но и повседневной жизни народа.
В дни подготовки к торжеству в его доме было особенно многолюдно. Приходили представители юбилейного комитета, приносили письма, приглашения, программы выступлений. Кто-то рассказывал о делегациях, кто-то — о поздравлениях из других городов. Сам поэт слушал, улыбался, иногда шутил, но за внешней лёгкостью скрывалось волнение.
— Неужели всё это действительно устраивают ради меня? — спросил он однажды.
— А ради кого же ещё? — ответил один из организаторов.
— Вот и напрасно. Лучше бы устроили праздник ради грузинской книги. Тогда и я оказался бы среди приглашённых.
— Но ведь вы и есть один из тех, кто всю жизнь служил грузинской книге.
Акакий улыбнулся.
— Книга переживёт нас всех. А человек пусть не слишком торопится занимать место рядом с ней.
Он не хотел, чтобы торжество превратилось в восхваление одного человека. Ему было важно, чтобы люди помнили: литературная жизнь Грузии никогда не создавалась усилиями одного автора. За каждым большим именем стояли учителя, переводчики, издатели, редакторы, актёры, музыканты и читатели. Стояли поколения, которые сохраняли язык и передавали его дальше.
В день юбилея Тифлис наполнился гостями. На торжественном вечере звучали приветствия, воспоминания и литературные выступления. Поздравления поступали из разных мест. Писатели и общественные деятели говорили о значении творчества Акакия для грузинской культуры.
Но особенно трогательным было то, что праздник не ограничился залом и официальными речами. В нём участвовали люди самых разных общественных кругов. Для одних Акакий был любимым поэтом, для других — человеком, чьи произведения помогли им полюбить родной язык, для третьих — голосом народа, который не боялся смеяться над несправедливостью и говорить о человеческом достоинстве.
В Москве грузинские студенты подготовили издание избранных стихотворений Акакия, стремясь познакомить с его творчеством русские литературные круги. В предисловии Александра Хаханашвили читателю рассказывали о жизни поэта, его детстве и тех впечатлениях, которые сформировали его литературный мир.
Это было особенно важно для самого Акакия. Он понимал, что национальная литература не должна оставаться замкнутой внутри собственных границ. Она может обращаться к другим народам, не теряя при этом своей самобытности.
Один из молодых людей, принимавших участие в подготовке юбилейных материалов, сказал ему:
— Мы хотим, чтобы русские читатели увидели в вас не только грузинского поэта, но и большого писателя.
— Тогда не нужно ничего скрывать, — ответил Акакий. — Пусть читают стихи. Если в них есть жизнь, они сами найдут дорогу к читателю.
Особое значение имели и торжества в Кутаиси. 14 декабря 1908 года там состоялось большое шествие в честь поэта. Улицы заполнили люди, приехавшие из разных мест. В этом шествии участвовали не только представители литературных и общественных организаций, но и простые жители, для которых Акакий давно стал родным человеком.
Он не мог не чувствовать, что происходит нечто большее, чем чествование известного автора. Народ словно говорил ему: мы слышали твои слова, мы узнавали в них себя, и теперь хотим, чтобы ты знал, как много они для нас значат.
Можно представить, что в эти дни Акакий особенно остро вспоминал Илью.
Когда-то они вместе начинали путь, спорили о литературе, о назначении писателя, о будущем страны. Теперь Ильи уже не было. Он не мог стоять рядом и видеть, как народ встречает своего поэта. И всё же Акакий понимал, что это торжество связано и с тем общим делом, которому они посвятили жизнь.
Возможно, в один из вечеров, оставшись наедине с собой, он мысленно обратился к другу:
«Илья, ты всегда говорил о необходимости работать для народа. Посмотри, как много людей пришло сегодня. Они не забыли. Значит, мы не зря прожили свою жизнь».
Это не документальная запись и не известная нам цитата Акакия, а художественное выражение того, что могло занимать его мысли в дни юбилея.
Но праздник не означал, что впереди наступит спокойная старость. Акакий продолжал следить за общественной жизнью, писать, встречаться с молодыми авторами. Он не отказывался от права критиковать власть, не терял интереса к театру и литературе. Его творческий путь не завершился торжественными речами.
Пятидесятилетие стало скорее рубежом, с которого особенно ясно было видно пройденное. Перед ним лежали десятилетия труда, сотни произведений, общественные начинания, театральные постановки, журналистика и непрерывное общение с народом.
Один из участников юбилейного комитета заметил:
— Теперь вы можете отдохнуть. Пятьдесят лет служения слову — достаточный срок.
Акакий засмеялся.
— А кто сказал, что слову можно служить только пятьдесят лет? Оно ведь не выходит на пенсию.
— Но силы уже не те.
— Это верно. Силы уходят, а работа остаётся. И пока человек способен написать хотя бы одну честную строку, он ещё не закончил своего дела.
Он не произносил этих слов ради красивого эффекта. В них отражалась его настоящая жизненная позиция. Акакий не представлял себя вне литературы. Даже когда болезнь ограничивала его движения, он продолжал мысленно возвращаться к сюжетам, стихам, воспоминаниям и людям.
В юбилейные дни особенно заметным стало и то, что его творчество объединяло разные поколения. Люди, родившиеся уже после первых публикаций Акакия, знали его произведения не хуже тех, кто читал их в молодости. Для новых авторов он был живым свидетелем становления современной грузинской литературы.
Но сам он не считал, что достиг окончательной вершины. Ему казалось, что литература всегда должна оставаться в движении. Если писатель начинает жить только прежней славой, он перестаёт слышать время.
Праздничные дни завершились, гости разъехались, улицы снова вернулись к привычному шуму. В доме Акакия стало тише. На столе остались письма, поздравления и книги, принесённые участниками торжества.
Он взял одно из писем, прочитал его и положил рядом с другими.
— Хорошо, что люди помнят, — сказал он.
— А вы довольны праздником?
— Я доволен не праздником. Я доволен тем, что грузинское слово живёт. Праздники проходят, а это должно остаться.
За окном сгущались зимние сумерки. Акакий смотрел на них, и, возможно, в этот момент перед ним вновь возникали картины давно ушедших лет: Схвитори, Кутаиси, Петербург, первые литературные выступления, встречи с Ильёй, театральные репетиции, редакционные споры, лица людей, которых он встречал на своём пути.
Пятьдесят лет служения слову не были для него только юбилейной датой. Это была целая жизнь, прожитая среди своего народа и ради него.
И хотя впереди ещё оставались годы, силы постепенно покидали поэта, а время всё настойчивее напоминало о конечности человеческого пути.
Но грузинское слово, которому он служил, продолжало жить.
Глава 35. Поэт среди народа
Летом 1912 года Акакию Церетели исполнилось семьдесят два года. Возраст уже давал о себе знать: долгие поездки утомляли его, здоровье требовало осторожности, а прежняя лёгкость движений осталась в прошлом. Но когда заговорили о путешествии в Рача-Лечхуми, поэт не стал отказываться.
Его приглашали туда не как знатного гостя и не как человека, которому следовало оказать почести по протоколу. Его ждали как своего. В горах Западной Грузии знали его стихи, пели песни на его слова, рассказывали детям истории о поэте, который всю жизнь говорил с народом на понятном ему языке.
Путешествие назначили на 21 июля. Оно должно было продолжаться двенадцать дней — до 2 августа.
Василий Амашукели, молодой кинематографист из Кутаиси, узнал о готовящейся поездке и предложил снять её на киноплёнку. Идея была необычной. В те годы кино чаще показывало военные парады, торжественные церемонии и официальные события. Но Амашукели хотел сохранить не только самого поэта, но и встречу между ним и людьми, которые его любили.
Для этой работы требовалось немало плёнки, а технические возможности были ограниченными. Однако оператор понимал, что перед ним событие, которое может больше не повториться.
В день отъезда всё было готово. Нарядно украшенная повозка, участники поездки, сопровождающие, фотографы и оператор с камерой. Акакий занял своё место, оглядел собравшихся и заметил молодого человека, который с необычайной серьёзностью проверял оборудование.
— Вы, кажется, больше всех волнуетесь, — сказал ему поэт.
— Я отвечаю за то, чтобы всё осталось на плёнке.
— Тогда постарайтесь сохранить не только моё лицо. Снимайте людей. Без них я ведь тоже не был бы тем, кем стал.
Амашукели, вероятно, запомнил бы такую просьбу, даже если бы она не прозвучала именно этими словами. В самом замысле фильма уже заключалась мысль: главным героем путешествия должен стать не только знаменитый поэт, но и народ, который встречает его на своём пути.
Дорога постепенно уходила в горы. Менялись пейзажи, появлялись новые селения, мосты, реки, старые церкви и развалины крепостей. Люди выходили навстречу процессии задолго до её прибытия. Кто-то приходил из соседней деревни, кто-то приводил детей, кто-то надевал праздничную одежду.
В одних местах Акакия встречали торжественно, в других — почти по-семейному. Жители окружали его, старались подойти поближе, пожать руку, сказать несколько слов. Его порой поднимали на руки, словно хотели показать всему селению: вот он, наш поэт, приехал к нам.
В деревне Чребало собрались люди, чтобы приветствовать гостя. В других местах процессия проходила по улицам, а жители сопровождали её, не желая расходиться. В некоторых селениях Акакия вновь и вновь окружали дети.
Он смотрел на них с особенной нежностью.
— Вы знаете, кто это? — мог бы спросить он одного из мальчиков, стоявших впереди толпы.
— Знаю. Это Акакий.
— А что ты у меня читал?
— «Сулико».
— Хорошо. А теперь научись читать не только стихи. Читай книги, узнавай мир, не бойся задавать вопросы.
В этих простых словах заключалось многое из того, чему он служил всю жизнь. Поэзия не должна была оставаться красивым украшением праздника. Она должна была пробуждать человека, вести его к знанию и заставлять думать.
Амашукели работал почти без передышки. Он снимал встречи, улицы, лица, горные дороги и праздничные шествия. Ему приходилось следить за камерой, за запасом плёнки, за движением процессии и за тем, чтобы не упустить важные моменты. Позднее он вспоминал трудности съёмок и то, как много усилий потребовало создание фильма.
Но трудности не остановили его. Он понимал, что снимает не просто поездку известного человека. Перед ним разворачивалось свидетельство эпохи, в котором любовь народа к поэту становилась видимой.
В одном из селений Акакий увидел группу стариков, стоявших поодаль от праздничной толпы. Они не стремились пробиться вперёд. Поэт сам направился к ним.
— Почему вы стоите в стороне? — спросил он.
Один из стариков улыбнулся:
— Мы уже старые, господин. Молодым надо ближе.
— А разве старость не имеет права на встречу?
Старик пожал ему руку. Другие тоже подошли. На несколько минут торжество словно перестало быть официальным событием. Перед людьми стоял не знаменитый литератор, а человек, которому они могли рассказать о своих делах, спросить о здоровье, передать привет от тех, кто не смог приехать.
Акакий слушал внимательно. Он никогда не считал народ безликой толпой. За каждым лицом видел человека со своей судьбой, радостями и заботами.
Путешествие завершилось 2 августа. За двенадцать дней поэт увидел множество селений, встретился с сотнями людей и ещё раз убедился в том, что его творчество давно стало частью народной жизни.
Но на этом история поездки не закончилась.
Амашукели предстояло смонтировать отснятый материал. Было использовано около полутора тысяч метров плёнки, а окончательный фильм составил примерно тысячу двести метров. Работа над ним потребовала дополнительных усилий и помощи людей, связанных с кинотеатром «Радиум» в Кутаиси.
20 сентября 1912 года фильм впервые показали в этом кинотеатре. На премьеру пришёл и сам Акакий. Зрители увидели на экране знакомые места, горные дороги, праздничные встречи и самого поэта среди людей. В течение пятнадцати дней картина шла при полных залах.
Для грузинского кинематографа это было событие исторического значения. «Путешествие грузинского поэта Акакия Церетели в Рача-Лечхуми» стало первым грузинским полнометражным документальным фильмом.
Но для Акакия, вероятно, самым дорогим в этой работе было не признание кинематографистов. Он увидел, что встреча с народом, которая могла бы исчезнуть вместе с воспоминаниями участников, теперь сохранена для будущих поколений.
Впоследствии плёнка пережила повреждения и утраты, а сохранившиеся фрагменты прошли реставрацию. Но даже неполная картина продолжает показывать то, что невозможно передать одной биографической датой: как люди встречали поэта, как окружали его, как радовались его приезду.
В этих кадрах Акакий ещё живой. Он идёт по улице, улыбается, принимает приветствия, оказывается среди детей и стариков. Его уже нет на свете, но киноплёнка возвращает его в движение.
И, быть может, именно поэтому эта поездка стала одним из самых удивительных свидетельств его жизни. Он не только оставил народу стихи. Он сам остался в памяти народа — на страницах книг, в песнях и теперь ещё в движущемся изображении.
Глава 36. Последнее обращение
После путешествия в Рача-Лечхуми Акакий Церетели всё чаще ощущал, что силы его уже не те. Он по-прежнему интересовался литературой, следил за общественными событиями, принимал посетителей и работал над новыми произведениями, но прежняя энергия постепенно уступала место усталости.
Сохранившиеся кадры поездки 1912 года дают нам возможность увидеть его в последние годы жизни не только на портретах. Перед нами человек, который ещё улыбается, приветствует встречающих, идёт среди людей, внимательно смотрит на лица детей и взрослых. Он уже немолод, но в его облике нет желания отгородиться от жизни.
Особенно выразительно выглядит одно архивное свидетельство: Национальный архив Грузии отдельно представляет кадры, связанные с обращением Акакия к грузинской молодёжи. Само это обстоятельство словно подсказывает, какое значение имело для поэта общение с новым поколением.
Он понимал, что страна вступает в новую эпоху. Молодые люди уже не могли жить только воспоминаниями о литературных спорах шестидесятых годов. Перед ними стояли другие вопросы: как сохранить национальное достоинство, как получить образование, как изменить общественную жизнь, как не потерять себя среди политических бурь.
Акакий не стремился удержать молодёжь возле себя. Он не требовал, чтобы новые авторы повторяли его стихи или придерживались его взглядов. Но ему хотелось передать им главное — уважение к родному слову и чувство ответственности перед людьми.
Можно представить, что в одном из таких разговоров молодой человек спросил:
— Что вы посоветуете нам, тем, кто только начинает свой путь?
Акакий посмотрел на него с доброй улыбкой.
— Не начинайте с желания прославиться. Сначала научитесь видеть человека рядом с собой.
— А если мы хотим изменить страну?
— Тогда начните с того, чтобы не делать её хуже собственными поступками.
— Но ведь одного доброго слова недостаточно.
— Конечно, недостаточно. Слово должно вести к делу. Иначе оно остаётся только звуком.
Эти реплики — художественная реконструкция, а не запись подлинного выступления. Но в них отражается нравственная основа творчества Акакия: поэт должен не только говорить о народе, но и чувствовать ответственность за то, что его слово делает с человеческой душой.
В 1913 году он продолжал следить за литературной жизнью, общаться с близкими и принимать людей, которые приходили к нему за советом. Время от времени возвращался к воспоминаниям, словно пытался ещё раз пройти уже завершённый путь.
Но за пределами его дома мир становился всё тревожнее.
Летом 1914 года началась Первая мировая война. Из газет приходили сообщения о сражениях, гибели людей, новых фронтах и перемещениях армий. Европа, ещё недавно казавшаяся пространством культурных и научных надежд, погрузилась в кровавое противостояние.
Для Акакия война не была отвлечённой политической новостью. Он понимал, что за военными сводками стоят судьбы миллионов людей, что в каждом городе и каждой деревне есть матери, жёны и дети, ожидающие возвращения своих близких.
Война затрагивала и Грузию. Молодые люди уходили на фронт, семьи тревожились за своих родных, хозяйственная жизнь испытывала новые трудности. В обществе всё чаще говорили о будущем, которое становилось всё менее определённым.
Поэт, несмотря на физическую слабость, продолжал работать. Его занимала тема войны. Он хотел написать произведение, в котором выразил бы своё отношение к происходящему, показать не парадную сторону военных событий, а их человеческую цену.
Он напряжённо трудился над поэмой «Война», стремясь завершить её как можно скорее.
Однажды близкий человек заметил:
— Вам необходимо больше отдыхать. Вы почти не оставляете себе времени.
— Я и так слишком много времени потратил на то, чтобы смотреть, как люди не могут договориться друг с другом.
— Но разве одна поэма изменит происходящее?
— Возможно, не изменит. Но если никто не будет говорить о человеческой цене войны, люди привыкнут считать её обычным делом.
Он понимал, что не может остановить военные события. Но поэт не обязан обладать властью над армиями, чтобы иметь право говорить о страдании людей.
В его рабочей комнате по-прежнему лежали рукописи. Некоторые страницы были исписаны мелким почерком, другие оставались почти пустыми. Акакий возвращался к отдельным строкам, менял слова, перечитывал написанное. Он хотел, чтобы произведение получилось не случайным откликом на газетные новости, а настоящим художественным размышлением о войне и человеческой судьбе.
Однако здоровье быстро ухудшалось. Долгие годы напряжённой работы давали о себе знать. В 1914 году физическая слабость стала особенно заметной. Ему всё труднее было переносить обычные нагрузки, а продолжительная работа за столом отнимала последние силы.
В декабре домашний управляющий Коте Абдушелишвили решил перевезти поэта из Кутаиси в родное Схвитори. Там, среди близких и знакомых мест, ему было легче получить необходимый уход.
21 декабря Акакий прибыл в родное селение.
Дом встретил его тишиной. Здесь всё напоминало о детстве: знакомые комнаты, старые вещи, лица родных и близких. Схвитори был тем местом, откуда начинался его жизненный путь, и теперь судьба словно возвращала его к началу.
Но возвращение не принесло облегчения.
24 декабря 1914 года у Акакия произошло кровоизлияние в мозг, после которого он оказался тяжело болен. Известие быстро распространилось по Грузии. Люди тревожились, спрашивали о его состоянии, пытались узнать, есть ли надежда на выздоровление.
В Схвитори стали приезжать посетители. Одни были родственниками, другие — давними знакомыми, третьи просто хотели увидеть человека, чьи стихи сопровождали их всю жизнь.
Среди приехавших был и его сын Алексей, прибывший из Петербурга. Семья старалась окружить больного заботой. Врачи следили за его состоянием, близкие надеялись, что опасность удастся преодолеть.
Но Акакий уже не мог жить прежней жизнью. Его творческая работа прервалась, а незавершённая поэма «Война» осталась свидетельством того, что даже в последние месяцы он не переставал думать о судьбе людей.
В доме становилось всё тише. За окном продолжалась зима. Люди приходили и уходили, стараясь не нарушать покой больного. Временами кто-нибудь вспоминал его стихи, и тогда казалось, что знакомый голос снова звучит в комнате.
Акакий прожил долгую жизнь, полную литературных поисков, общественной работы и встреч с людьми. Он видел, как менялась Грузия, как уходили старые поколения и появлялись новые, как его собственные стихи становились частью народной памяти.
Он не знал, сколько времени ему ещё отпущено. Но всё, что было главным в его жизни, уже принадлежало не только ему самому.
Родное слово, народная песня, память о детстве, любовь к простым людям — всё это продолжало жить в произведениях, которые читали и пели далеко за пределами Схвитори.
Последнее обращение поэта к будущим поколениям не сводилось к одной фразе или одному выступлению. Оно было заключено во всей его жизни: не отрывайтесь от своего народа, не презирайте простого человека, не отдавайте родное слово на забвение и не позволяйте страху сделать вас безгласными.
Впереди оставались последние дни Акакия Церетели.

37. Уход последнего титана
Зима 1915 года пришла в Имеретию с той особенной тишиной, которая порой опускается на землю перед большими переменами. В Схвитори дни текли неторопливо. Знакомые тропинки, старые деревья, родные стены дома — всё оставалось на своих местах, но для одного человека привычный мир постепенно сужался до комнаты, постели и голосов близких людей.
Акакий Церетели возвращался в родные края не так, как возвращаются после долгой поездки. Он приехал сюда уже тяжело больным. Ещё недавно его имя звучало на собраниях, в театральных залах, в редакциях газет и в домах, где собирались молодые литераторы. Теперь же силы покидали его, и даже обычный разговор требовал усилия.
Смерть Ильи Чавчавадзе оставила в его душе рану, которая так и не затянулась. Восемь лет прошло после Цицамури, но память о погибшем друге не стала слабее. Иногда человеку кажется, что время должно примирить его с утратой. Но есть потери, которые не уходят: они просто становятся частью внутренней жизни.
В последние недели Акакий уже не мог жить прежним ритмом. Те, кто находился рядом, видели, как трудно ему даются движения, как быстро устаёт он от беседы. Родные старались облегчить его состояние, а близкие люди тревожно ждали новостей. Поэт, который всю жизнь был среди народа, теперь нуждался в заботе тех, кто находился возле его постели.
В комнате было тихо. За окном стоял зимний день. Кто-то из близких вошёл, поправил одеяло и спросил, не нужно ли чего-нибудь.
Акакий ответил не сразу.
— Не беспокойтесь обо мне, — произнёс он с трудом. — Лучше скажите, что происходит вокруг.
Ему рассказывали о людях, о новостях, о том, что происходило в Грузии. Мир за стенами дома продолжал жить своей тревожной жизнью. Европа была охвачена войной, а маленькая Грузия, входившая тогда в состав Российской империи, тоже ощущала дыхание огромной исторической катастрофы. Но Акакия волновали не только военные известия. Его всегда интересовало, что происходит с людьми, с родным языком, с культурой, с будущим страны.
Нельзя утверждать, что именно такие слова были произнесены у его постели: подлинной стенограммы последних бесед не сохранилось. Но подобный вопрос вполне соответствовал человеку, который и в последние годы продолжал думать не столько о себе, сколько о судьбе своего народа.
В памяти близких оживали прежние годы. Акакий, ещё недавно окружённый гостями, мог часами рассказывать истории, шутить, вспоминать знакомых, читать стихи. Его голос умел менять настроение комнаты: в нём появлялись и мягкая насмешка, и задор, и печаль, и та особенная интонация, которая заставляла слушателей чувствовать себя участниками общего разговора.
Он никогда не стремился казаться недосягаемым. В нём было слишком много живого, человеческого. Он мог спорить, горячиться, смеяться над собой, сердиться на несправедливость и тут же смягчаться, увидев чужое горе. Его поэзия не отделяла его от людей, а возвращала к ним снова и снова.
Теперь же слова давались всё труднее.
Сын Алексей приехал из Петербурга, когда стало известно о тяжёлом состоянии отца. Само его появление было знаком того, что болезнь достигла опасной черты. В такие минуты родственные отношения перестают нуждаться в объяснениях. Достаточно присутствия близкого человека, знакомого голоса, прикосновения руки.
Можно представить, как Алексей смотрел на отца, пытаясь совместить его нынешнюю слабость с образом человека, которого знала вся Грузия. Перед ним был уже не знаменитый поэт, не автор «Сулико», не народный трибун, а родной человек, чья жизнь могла оборваться в любую минуту.
В доме говорили негромко. Люди старались не показывать тревоги, но скрыть её было невозможно. Каждый понимал: наступают последние дни.
Акакий Церетели умер в Схвитори 26 января 1915 года по старому стилю, 8 февраля по новому. Ему было семьдесят четыре года.
Так завершилась жизнь человека, который на протяжении десятилетий был одним из самых узнаваемых голосов Грузии.
Весть о его смерти быстро разнеслась по стране. Она переходила из дома в дом, из села в село, из города в город. Люди, которые никогда не видели поэта лично, ощущали случившееся как семейную утрату. Для многих Акакий был не просто автором стихов. Он был голосом, сопровождавшим их с детства. Его песни знали, его строки повторяли, его имя произносили с любовью.
В Схвитори начали собираться люди. Одни пришли проститься с человеком, которого знали лично. Другие приехали издалека, потому что не могли остаться в стороне. Среди них были крестьяне, учителя, представители интеллигенции, молодые люди, для которых творчество Акакия стало частью национального самосознания.
В доме, где ещё недавно слышался его голос, теперь стояла скорбная тишина. Но за этой тишиной уже поднималось движение огромной человеческой любви.
Тело поэта предстояло перевезти в Тбилиси. Дорога из Схвитори превратилась в народное прощание. Современники вспоминали, что тысячи людей сопровождали его путь. Это была не просто процессия, организованная по случаю смерти известного писателя. Люди шли за тем, кого считали своим.
На дорогах появлялись новые участники траурного шествия. Кто-то снимал шапку, кто-то молча стоял у обочины, кто-то присоединялся к провожающим. Взрослые приводили детей, словно хотели, чтобы те запомнили: перед ними проходит не обычная похоронная процессия, а событие, которое останется в памяти страны.
В Тбилиси ожидали прибытия траурного шествия. Город готовился принять своего поэта. И когда гроб оказался среди людей, скорбь приобрела особый масштаб. Улицы наполнились теми, кто пришёл отдать последний долг Акакию Церетели.
Возможно, кто-то из собравшихся вспомнил строки «Сулико». Кто-то — его исторические поэмы, кто-то — сатирические произведения, кто-то — сценические выступления. Но в тот день не было необходимости перечислять заслуги умершего. Его значение уже выражалось в самом количестве людей, пришедших проститься.
Грузия провожала не только поэта. Она провожала целую эпоху.
В 1907 году погиб Илья Чавчавадзе. Теперь ушёл Акакий Церетели. Два человека, чьи имена были тесно связаны с пробуждением национального самосознания, больше не могли обращаться к современникам. Один был убит на дороге в Цицамури, другой умер после тяжёлой болезни в родном доме. Их судьбы были различны, но историческая память всё чаще соединяла их.
Когда Акакия похоронили на Мтацминде, рядом с местом, где уже покоился Илья, символический круг замкнулся. Они не были одинаковыми. Их характеры, литературные голоса, способы служения родине различались. Но теперь оба оказались на одной горе, над городом, которому отдали лучшие годы своей жизни.
Грузия потеряла последнего из двух титанов.
Однако смерть не могла отменить сделанного ими. Слова продолжали жить в книгах, песни звучали в домах, созданные ими учреждения продолжали служить людям, а молодое поколение уже принимало на себя ответственность за будущее страны.
В тот день на Мтацминде завершилась одна человеческая жизнь. Но история двух великих судеб ещё не получила своей последней страницы.
(Историческая основа главы: дата и место смерти Акакия Церетели, его захоронение в Тбилиси и сведения о народном прощании. Частные разговоры у постели, реакции родных и отдельные сцены прощания художественно реконструированы; они не являются документальными цитатами.)
38. Два имени на одной вершине
На Мтацминде есть места, где история словно перестаёт быть прошлым. Человек поднимается по дороге, оставляет позади шум города и постепенно оказывается среди могил тех, чьи имена давно стали частью национальной памяти. Здесь Тбилиси виден с высоты, но вместе с ним открывается и другая Грузия — та, что живёт в книгах, песнях, поступках и воспоминаниях поколений.
После похорон Акакия Церетели рядом с могилой Ильи Чавчавадзе возникло особое соседство. Два человека, которые при жизни не всегда смотрели на происходящее одинаково, теперь покоились на одной горе. Их разделяли темпераменты, литературные привычки, способы выражения мысли. Но их объединяла любовь к Грузии и убеждение, что народ не может сохранить себя, если утратит собственный язык, историческую память и уважение к человеческому достоинству.
Илья был человеком государственного размаха. Он видел не только сегодняшнюю нужду, но и то, что следовало построить для будущего. Его мысли воплощались в общественных учреждениях, школах, банке, печати, просветительских начинаниях. Он стремился придать национальному пробуждению организационную силу, создать основу, на которой могла бы развиваться самостоятельная общественная жизнь.
Акакий действовал иначе. Его главным оружием было слово, способное проникнуть туда, куда не всегда доходили статьи и общественные проекты. Он говорил с народом языком поэзии, песни, театра, юмора. Он умел превращать переживание отдельного человека в чувство, понятное тысячам. Его творчество не требовало от читателя специальной подготовки. Оно входило в повседневную жизнь, становилось частью памяти семьи, деревни, города.
Один строил учреждения, другой зажигал сердца. Но было бы ошибкой считать, что каждый из них занимался только своим делом. Илья был поэтом, а Акакий — общественным деятелем. Илья умел говорить с народом не только языком программ, а Акакий прекрасно понимал необходимость просвещения, театра, печати и культурных организаций. Их различия не превращали их в противоположности. Напротив, они раскрывали разные стороны одной большой исторической задачи.
Представим молодого человека, который спустя некоторое время после похорон Акакия поднялся на Мтацминду. В руках у него была книга. Он остановился у могилы Ильи, затем подошёл к могиле Акакия. Ветер шевелил страницы, и над городом медленно сгущались вечерние тени.
Он знал их имена ещё со школьной скамьи. Учитель рассказывал о национальном движении, о литературе, о борьбе за грузинский язык. Но теперь, стоя перед двумя могилами, юноша впервые задумался о том, что за громкими историческими формулировками скрывались живые люди.
У каждого были свои сомнения, свои слабости, свои ошибки. Они спорили, уставали, переживали поражения, сталкивались с непониманием. Им приходилось жить в стране, где будущее не было предрешено, где культурное развитие требовало настойчивости, а общественная деятельность нередко оборачивалась личными потерями.
Юноша раскрыл книгу. На одной странице были строки Ильи, на другой — стихи Акакия. Он попробовал прочесть их подряд, но почувствовал, что перед ним два разных голоса.
Илья словно обращался к совести человека, спрашивая, что тот сделал для родины и что оставит после себя. Акакий говорил о человеческом сердце, о любви, о тоске, о надежде, о той невидимой связи, которая соединяет человека с его землёй.
И всё же эти голоса не спорили.
В них звучала одна и та же тревога: что станет с Грузией, если она перестанет уважать собственную культуру? Что останется от народа, если его дети перестанут понимать язык предков? Можно ли построить достойное будущее, забыв о простом человеке, о его труде, достоинстве и праве на образование?
Ответы двух титанов были разными по форме, но близкими по существу.
Илья оставил после себя не только произведения, но и пример общественной ответственности. Его деятельность показала, что любовь к родине не должна ограничиваться красивыми словами. Она требует труда, последовательности, готовности брать на себя ответственность и думать о тех, кто придёт после тебя.
Акакий оставил иной, но не менее важный урок. Он доказал, что национальная культура живёт не только в книгах для образованных людей. Она живёт в песне, которую поют в деревне, в стихотворении, которое помнят наизусть, в спектакле, после которого зритель возвращается домой с новым пониманием жизни. Культура становится подлинно народной тогда, когда перестаёт быть достоянием узкого круга и входит в сердце каждого.
Их наследие не было безупречной завершённой системой. Они не могли решить все проблемы своего времени, не могли предвидеть будущих потрясений и не могли дать готовые ответы на вопросы, которые возникнут через десятилетия. Но они оставили поколению после себя главное — внутреннюю опору и чувство ответственности перед историей.
Время изменило Грузию. Уходили старые общественные порядки, приходили новые политические силы, менялись границы, государственные устройства и идеологии. Порой казалось, что прежние идеалы теряют значение перед лицом новых обстоятельств. Но каждый раз, когда возникала необходимость вновь задуматься о языке, культуре, достоинстве и будущем страны, имена Ильи и Акакия возвращались в общественную жизнь.
Их читали в школах, цитировали на собраниях, ставили на сценах, вспоминали в семейных разговорах. Песня «Сулико» продолжала звучать, а произведения Ильи становились частью духовного опыта новых поколений. Их жизнь изучали исследователи, их образы воплощали художники и скульпторы. Но, пожалуй, самое важное происходило не в книгах и не на торжественных мероприятиях. Оно происходило тогда, когда молодой человек, прочитав их произведения, задавал себе вопрос: что я должен сделать для своей страны?
Вот в этот момент прошлое переставало быть музейным экспонатом. Оно становилось личным обращением.
На Мтацминде два имени оказались рядом не потому, что судьба решила сделать красивый символ. Их соседство стало итогом двух человеческих жизней, двух больших трудов и двух разных путей служения родине. Илья и Акакий не были людьми одной мерки. Именно поэтому их совместное наследие оказалось таким значительным.
Один напоминал, что народ должен уметь организовать собственную жизнь. Другой — что никакая организация не будет иметь смысла, если в ней исчезнет живое человеческое чувство. Один учил ответственности, другой — душевной щедрости. Один строил фундамент, другой наполнял его голосами, песнями и образами.
Их эпоха завершилась, но не исчезла.
Молодой человек закрыл книгу и ещё некоторое время стоял молча. Внизу шумел Тбилиси. В городе продолжалась обычная жизнь: кто-то спешил домой, кто-то возвращался с работы, кто-то разговаривал с друзьями, кто-то впервые влюблялся. Никто из этих людей не обязан был каждую минуту вспоминать великих писателей. Но язык, на котором они говорили, песни, которые они знали, и культурная память, которую они передавали детям, были частью того мира, за который боролись Илья и Акакий.
Юноша посмотрел на город и тихо произнёс:
— Значит, теперь наша очередь.
Он не знал, услышал ли кто-нибудь эти слова. Да это было и неважно. Важнее было то, что он впервые почувствовал историю не как перечень дат, а как незавершённое дело, которое переходит от одного поколения к другому.
На вершине Мтацминды стояли два имени. Два разных голоса. Две судьбы. Одна Грузия.
И если когда-нибудь будущие поколения захотят понять, почему целая эпоха стала эпохой двух титанов, им достаточно будет открыть их книги, услышать их слова и вспомнить, что настоящая любовь к родине измеряется не громкостью обещаний, а тем, что человек оставляет после себя.
Так два титана остались вместе — не только в памяти народа, но и в его духовной истории.
Эпилог. Эпоха, которая не закончилась
Прошло немало лет с тех пор, как на Мтацминде рядом оказались два имени, ставшие символами целой эпохи. Менялись поколения, государственные границы, общественные порядки и политические убеждения. Одни события уходили в прошлое, другие ещё только начинались. Грузия переживала новые испытания, искала своё место в изменчивом мире, спорила о собственном будущем и вновь обращалась к своей истории.
Но были имена, которые не растворялись в потоке времени.
Илья Чавчавадзе и Акакий Церетели принадлежали девятнадцатому столетию, однако их судьбы не завершились вместе с их земной жизнью. Они продолжали присутствовать в сознании людей, в литературе, в школе, в театре, в песне, в разговорах о родине. Их произведения читали уже те, кто не мог видеть авторов, слышать их голоса или пожать им руки. И всё же между ними сохранялась удивительная близость, словно через десятилетия продолжался разговор, начатый при их жизни.
В истории часто бывает так: современники не сразу понимают истинный масштаб человека. Его поступки кажутся кому-то слишком смелыми, его убеждения — неудобными, его слова — резкими или несвоевременными. Лишь спустя годы становится заметно, что именно такие люди помогали обществу выйти за пределы привычного мышления.
Илья не был человеком лёгких решений. Он слишком хорошо понимал, что пробуждение народа требует не одного вдохновенного выступления и не одной красивой книги. Нужны образование, печать, общественные учреждения, экономическая самостоятельность, уважение к человеческому труду. Нужны люди, готовые не только рассуждать о будущем, но и ежедневно работать ради него. Его собственная жизнь стала доказательством того, насколько тяжёлым может быть подобный путь.
Акакий нёс ту же любовь к родине через совершенно иной человеческий дар. Он умел находить слова, которые запоминались без усилия. Его стихи и песни становились близкими людям, потому что в них узнавали собственные чувства. Он не требовал от читателя быть учёным или общественным деятелем. Он обращался к человеку — к его радости, печали, любви, одиночеству и надежде.
И если Илья чаще спрашивал, что необходимо сделать для будущего страны, то Акакий помогал почувствовать, ради чего это будущее должно быть сохранено.
В этом и заключалось удивительное единство двух титанов.
Их нельзя было заменить друг другом. Нельзя было представить Грузию той эпохи только с одним из них, не утратив важной части её духовной истории. Их разные характеры, разные таланты и разные способы служения родине складывались в общую картину национального пробуждения.
Они не создавали идеального мира. Они жили в мире противоречий, ошибок, несправедливости и тяжёлых человеческих столкновений. Им приходилось принимать решения, которые не всегда приносили ожидаемые результаты. Они знали цену разочарованию и понимали, что даже самое благородное начинание может встретить сопротивление.
Но они не отказались от главного.
Илья продолжал работать, когда было легче отступить. Акакий продолжал писать и обращаться к людям, когда общественная жизнь становилась всё тревожнее. Один и другой по-своему противостояли равнодушию — тому состоянию души, при котором человек перестаёт замечать чужую боль и судьбу собственной страны.
Возможно, именно поэтому их наследие оказалось долговечнее многих политических решений их времени.
Политические обстоятельства меняются. Общественные учреждения могут исчезать или преобразовываться. Идеи подвергаются переоценке. Но произведение, в котором человек узнаёт самого себя, способно пережить эпоху, породившую его. А поступок, совершённый ради достоинства и свободы другого человека, может стать нравственным ориентиром для тех, кто родится спустя десятилетия.
Сегодня, когда читатель открывает страницы Ильи Чавчавадзе, он встречается не только с писателем прошлого. Он встречается с человеком, который размышлял о судьбе общества, о справедливости, об образовании и ответственности. Когда звучит песня Акакия Церетели, перед слушателем возникает не только мелодия старого времени. В ней по-прежнему живут любовь, тоска и надежда, понятные человеку любой эпохи.
Их слова не требуют от нас безоговорочного восхищения. Напротив, настоящее уважение к великим людям начинается с желания понять их, увидеть в них не только достижения, но и сложность человеческого пути. Не превращать их в неподвижные памятники, а читать, спорить с ними, задавать вопросы, сопоставлять их мысли с современностью.
Только так наследие остаётся живым.
Можно представить, как однажды молодой грузинский читатель, далёкий от исторических подробностей, возьмёт с полки книгу Ильи, а затем сборник Акакия. Возможно, сначала он будет читать их из любопытства, потом — ради школьного задания, а позднее вернётся к ним уже по собственной воле. И вдруг обнаружит, что вопросы, волновавшие писателей более ста лет назад, никуда не исчезли.
Что такое родина для человека, который вынужден выбирать между личным благополучием и общественным долгом? Как сохранить язык, если мир вокруг меняется быстрее, чем привычки нескольких поколений? Что важнее — громкое заявление или ежедневный труд? Можно ли любить свою страну и при этом видеть её недостатки? И как не потерять человеческое достоинство, когда обстоятельства требуют молчания?
На эти вопросы нельзя ответить раз и навсегда. Каждое поколение должно искать собственные ответы. Но оно не начинает этот поиск с пустого места. За ним стоят опыт, мысли и труды тех, кто уже прошёл свою часть дороги.
Так прошлое становится не тяжёлым грузом, а опорой.
Название нашего романа — «Эпоха двух титанов» — говорит не только о двух выдающихся людях. Оно напоминает о времени, когда слово становилось поступком, литература выходила за пределы страниц, а судьба отдельного человека оказывалась связанной с судьбой целого народа.
Эпоха Ильи и Акакия не была безоблачной. В ней были надежды и поражения, дружба и разногласия, общественные достижения и трагедии. В ней погиб Илья Чавчавадзе, а спустя годы умер Акакий Церетели. Но их уход не уничтожил того, ради чего они жили.
Их имена остались рядом на Мтацминде. Там, над Тбилиси, они стали частью общей памяти Грузии. И каждый, кто приходит к их могилам, может задуматься не только о том, кем были эти люди, но и о том, что оставили после себя.
Возможно, именно это и есть главный критерий человеческой жизни: не продолжительность прожитых лет, не количество наград и не громкость прижизненной славы, а то, сколько добра, мысли и духовного света человек сумел передать другим.
Илья оставил стране пример созидательного труда и гражданской ответственности. Акакий — неиссякаемый источник поэтического чувства и народной памяти. Их дороги были разными, но обе вели к одной вершине.
И потому история двух титанов не заканчивается последней страницей этой книги.
Она продолжается всякий раз, когда кто-то открывает их произведения, произносит их имена, поёт «Сулико», размышляет о будущем Грузии или просто старается жить честно, не забывая о других.
Эпохи уходят. Люди уходят. Но подлинное слово, если оно рождено правдой и любовью, не знает окончательного прощания.
Илья Чавчавадзе. Акакий Церетели. Два имени. Две судьбы. Одна эпоха. И память, которой предстоит жить дальше.

                21.05.2023