Слабое звено Часть 4 Что впереди Глава 3

3. Моложавый человек в штатском, назвавшийся сотрудником транспортной полиции, разложил на столе документы Терентьева и принялся изучать их с таким усердием, словно надеялся найти тайное послание между строк.

– Внутренний паспорт всегда с собой возите? – спросил он.
– Как видите, пригодился.
– Чем вы занимаетесь в Евросоюзе?
– Обучением и консультированием.
– В какой области?
– Социология, политические науки.
– Такие контакты, кажется, подпадают под ограничения?
– Пока нет, – пожал плечами Терентьев, – хотя, похоже, всё к тому идёт.
– И правильно. Ещё учить их.
– Не учить, – строго заметил Кот. – Доносить точку зрения, в том числе государственную. Важнейшая задача сейчас.

Сотрудник понимающе кивнул, но мысли его явно были заняты другим. Он ждал сигнала – звонка или сообщения. И когда смартфон наконец дёрнулся, приняв эсэмэску, он с видимым облегчением вернул Терентьеву документы и на прощание сказал с неожиданным сочувствием:
– Вы там с консультированием поаккуратнее. В иноагенты запишут.
– Спасибо, приму к сведению.

Апрель уже подходил к концу, но в подмосковном воздухе господствовала весенняя прохлада. Деревья только-только стали покрываться зелёной дымкой и словно замерли в ожидании команды выбросить листву, а вишням с яблонями обрядиться в белое. За окном аэроэкспресса проплывали дачные посёлки, перемежаясь с новой многоэтажной застройкой, которая властно и без церемоний теснила подмосковную натуру. Народ бодро сновал по магазинам, готовясь к длинным майским каникулам. На первый взгляд в лицах ничего не изменилось. То, что происходило где-то далеко, казалось не то фантомом, не то коротким эпизодом – месяца через два-три рассосётся само собой. Не дураки же наверху сидят.

Поменяв в телефоне сим-карту, Терентьев позвонил Павлу Гончаренко, и бодрый голос друга сразу поднял ему настроение:
– Кирилл Олегович, рад вас слышать! Вы где сейчас?
– Только прилетел. Подъезжаю на аэроэкспрессе к Павелецкому.
– Слава богу, а то я уж думал, вы окончательно обосновались на Западе. Мой-то сынок ещё в марте сдристнул, так что я сейчас в его квартире. А жена, представляете, говорит: «Может, Кирилл Олегович вернулся и сразу – на фронт». Вот дурёха, да? – в телефоне раздался мужской смех. – Вы дома ещё не были?
– Нет, конечно.

– А новости про наш коттеджный посёлок читали?
– Не имел такой возможности.
– Там и про ваш дом есть.
– Управляющая компания претензии выставила? Или налоговая?
– Вроде того, да не совсем.
– Авария, что ли?
– Именно. Знаете, что: берите такси и приезжайте ко мне на Вернадского. Адрес сейчас скину. У нас куличи с Пасхи остались, закусим, поговорим, а потом я доставлю вас домой.

Кот неожиданно обрадовался приглашению, сам не ожидал. Ему почему-то захотелось готовых решений, словно чужая квартира с праздничными куличами могла стать временным убежищем от той жизни, к которой он готовился, но пока не решался приступить.

Гончаренко встретил его в отглаженных брюках и белой рубашке. Супруга Валя по случаю надела длинную юбку. Пёс Остап сначала тявкнул, удивившись, но потом вспомнил и, замахав хвостом, больше не отходил.
Обнялись, и Павел провёл Терентьева в большую комнату, в центре которой стоял круглый стол с закусками и хрустальным графином посередине.

– Вы меня ждали, что ли? – засмеялся Кот.
– Нет. Но очень рады. А собрать сытный стол для нас, хохлов, не проблема, а удовольствие.
Выпили по паре рюмок фирменной гончаренковской настойки. Валя тактично ушла на кухню, а Павел, высасывая солёный огурец, сказал как об обыденном:
– С домом проблема, Кирилл Олегович. Пожар в нём случился, и дом повреждён. Пожарные потушили, власти опечатали. Простите, что так сразу огорошил, но мы люди военные, вокруг да около ходить не умеем.

– Смотрите: – он вынул из секретера планшетный компьютер и принялся перелистывать фотографии:
– Пожар повредил только заднюю часть дома, фасад остался цел. Гараж, машина, баня – целы. Гостевой дом, естественно, тоже. Даже яблоня уцелела. Я теперь то там, то здесь. Со всеми службами пообщался, документы подшиты и в полном порядке. Сегодня вам передам.

Терентьев взял из рук Гончаренко планшет и молча разглядывал снимки. На душе было как-то нейтрально. Произошедшее если и не казалось закономерным, то уж точно вписывалось в траекторию, по которой катилась его жизнь, стало быть, ничего незаслуженного.

– Когда, говоришь, это произошло? – коротко спросил он.
– Ночью двенадцатого марта, в три часа пятнадцать минут. В этот день наблюдались перепады напряжения в сети. Камеры тоже не работали, причём по всей нашей улице. Скажу честно: я проснулся уже от воя сирены. Выскочил – над вашим домом дым, потом огонь появился. Жар ветром к забору сносило, так что остальные постройки уцелели. Пожарные приехали быстро, две машины. На участок не заезжали, развернули длинные шланги и за полчаса потушили, воды налили – море, потом всё в каток превратилось. Менты два дня здесь ходили, опрашивали, обследовали всё и решили, что причина возгорания – короткое замыкание в ванной комнате около спортзала. Эта часть дома от сети никогда не отключалась. Крыша, слава богу, осталась цела, выгорело полпервого этажа и немножко второй задело. Кабинет ваш цел.
– Вижу, Паша. Как считаешь, поджог исключён?

– Не знаю. Я бы ничего не исключал. Следов взлома не нашли. Я тоже всё внимательно осмотрел, прямых улик не обнаружил. Косвенные, ну их всегда можно найти. Да и вы сами знаете, какие сейчас технологии. Тут важнее понять, был ли у кого-то интерес сделать такую гадость. Простите, что вмешиваюсь.

– Ничего так сразу на ум не приходит.
– Вещи и документы из кабинета, какие нашёл, я сюда привёз. Всё здесь: за стеной, в коробках. Компьютер ваш тоже в соседней комнате стоит. Кое-что жена к нам в дом забрала… Да, забор прогоревший поправили и окна повреждённые забили фанерой.
– Спасибо, Паша! – Терентьев обнял мощную фигуру Гончаренко, – без тебя даже не знаю... Благодарность вам с Валей от всей души. Была б доска почёта, повесил бы ваши фотки на первые места. Ну и премию достойную гарантирую.

– Благодарствуйте, Кирилл Олегович, – ответил растроганный Гончаренко, – сделал, что мог. Война бы не разгорелась, вот это была бы благодарность.
– С войной разберёмся.
– Разберёмся, не сомневаюсь. Я составил подборку новостей на тему того, что произошло. Их немного, не до нас сейчас, но кое-что писали. Скинул вам на телефон.

Терентьев открыл смартфон и стал читать:
– …уехавший за рубеж влиятельный политтехнолог… советник президента… из команды Генерала… борьба в элитах… рассматривается версия поджога…
– Вот оно как, — усмехнулся он. – Стал, значит, участником борьбы элит.
– А что, мы ещё с женой подумали, что на вас органы наехали, – понизив голос, произнёс Гончаренко, – начальник-то ваш, Генерал – в опале. По слухам, отошёл от дел, болеет…
– Спасибо, навещу его при случае, – пообещал Терентьев.

– Ну что ж. Информацию я довёл, пора выдвигаться. Предлагаю вам принять душ, ещё по рюмке и вперёд. За руль посадим Валю, супружницу мою, – добавил Павел, поймав удивлённый взгляд Терентьева, – она маршрут знает.
– Готов, как штык, Паша, – ответил Терентьев, принимая из рук подошедшей Валентины банное полотенце.
– Ну и выдержка у вас, Кирилл Олегович! – покачал головой Гончаренко. – Уважаю.

*   *   *
Терентьев ходил по дому, насквозь пропахшему мокрой гарью. Он смотрел вокруг спокойно, даже с любопытством, примерно с тем же, с каким туристы разглядывают руины Помпей. Взгляд то и дело останавливался на деталях разрушенного интерьера: по ним можно было восстановить недавнюю жизнь как по изображению на старой картине или выцветшей фотографии. Иногда у него возникало желание забрать какую-нибудь мелочь, но он тут же его гасил – не хотелось тащить за собой прошлое. В прихожей Терентьев подошёл к закопчённому зеркалу, отыскал уцелевший уголок и заглянул в него. Его уколол взгляд беспокойных глаз на осунувшемся лице с выпирающими скулами и двухдневной щетиной.

Несущие конструкции, судя по всему, не пострадали. Дом можно было восстановить, возможно, перестроить. Но подо что перестраивать? Какую жизнь он хочет вести в обновлённом доме, и хочет ли? Этот дом никогда не был воплощением успеха, к которому Кот в принципе был равнодушен, он, скорее, воплощал мечту, которая не сбылась. Какое-то время, совсем недолго, здесь хозяйничала Ирина, и звучал смех её дочки Лизочки. Это было лишь приготовлением к будущему, которое тогда казалось близким. Но не случилось.

Терентьеву сейчас нетрудно было представить, каким это будущее могло бы быть. Счастливая семья: пара их с Ириной общих детишек, плюс свои – Илья и Лизочка, которые, несмотря на разницу в возрасте, непременно бы подружились. Совместная работа, в которой Ирина была бы помощницей, а может быть, и компаньоном. Что же пошло не так и когда? Или это «не так» существовало исподволь всегда?

Кот любил Ирину – сначала отцовской любовью, стараясь прикрыть её от жестокого удара судьбы и, как мог, заменял ей погибшего отца. Потом Ирина явилась к нему взрослой. Они поддерживали друг друга, питались друг от друга, сблизились так, что вошли в резонанс. Казалось, ещё шаг, и сольются в семейную пару. Но в их отношениях всегда присутствовал элемент игры. Кот это знал, и Ирина тоже. А игра рано или поздно заканчивается. Этот дом не знал никого, кроме Ирины, и с её уходом сам неизбежно уходил в прошлое. А значит – в небытие. Терентьеву такой дом был не нужен.

Дом на шведском острове не успел стать его домом, да и вряд ли смог бы. Оставшись вместе, они с Аннетой непременно принялись бы строить новый общий дом. Аннета стала его открытием и откровением – первой и единственной взрослой любовью. Вынужденная разлука по-прежнему остро переживалась Терентьевым, как бы он ни старался объяснить её себе и ей. Возвращение на родину в тяжёлое время было императивом. Поняла ли Аннета, что это был не побег, а жертва? Почувствовала ли? Кот тщательно избегал сейчас загадывать что-либо на будущее. Сначала нужно было разобраться с настоящим: кто он и зачем сюда явился.

Терентьев вернулся в гостевой домик, который он нашёл довольно уютным: тесновато, но не давит; душновато, но по-домашнему. Самым обжитым и наполненным помещением оказалась кухня – центр маленького мира, хотя были ещё приличной площади холл и спальня на втором этаже, а также подсобные помещения, наполненные сейчас вещами, которые Гончаренки вынесли из сгоревшего хозяйского дома. Терентьев выглянул в окно. Фасад его дома был цел, сгоревшая часть отсюда не просматривалась. Зеленела молодая трава, на солнечных полянках желтела мать-и-мачеха. Скоро в кустарнике у забора по вечерам будет щёлкать соловей…

Терентьев отошёл от окна. У него возникла потребность немедленно вытащить себя из состояния прокрастинации, в которое загнали его текущие дела и переживания. Кот достал телефон и, несмотря на поздний час, позвонил Ник-Нику:

– Здравствуйте, Николай Николаевич!
– А, это вы! – услышал он знакомый голос. – Вернулись поцеловать родную землю?
– Можно и так сказать.
– А что не остались там? Меньше хлопот было бы.
 – Смотря кому. Я подумал, что и здесь есть дела.
– Кому, спрашиваете? – с лёгкой усмешкой произнёс Ник-Ник. – Мне, например. Послушайте, что я вам скажу, Кирилл Олегович. Дел здесь по горло, и сколько их ещё прибавится, даже думать не хочу. А вы человек вольный, захотел – уехал, захотел – приехал. В текущей обстановке такие люди – помеха. Сейчас не до вас, поверьте. Я вас предупредил, а вы не делайте глупостей. Форы у вас нет, скорее, наоборот.

– Спасибо за честный ответ. Форы нет, это точно: бездомный, безработный. А какие именно глупости вы имеете в виду, Николай Николаевич?
– Не маячьте и не лезьте на глаза.
– А что ж мне тогда тут делать?
– Устройтесь работать курьером.
– Подумаю. Ещё один вопрос, если позволите. Что с Генералом? Где он?
– Так, вот и первая глупость… – Ник-Ник замолчал, а потом заговорил быстро и раздражённо: – Забудьте вы про Генерала и раскройте, наконец, глаза. Жизнь изменилась, не до сентиментов сейчас. Вы в воюющей стране, что не понятно? Всё, у меня дела. Больше ничем помочь не могу.
– Уже помогли, спасибо.

Этот короткий разговор не оставил у Терентьева неприятного осадка. Наоборот: прямым текстом, без церемоний – дорогого стоит. Конечно, Ник-Ник мог держать обиду, но скорее всего, он просто сказал то, что думал, обрисовал ситуацию как она есть, то есть предупредил. За это спасибо. А чего ещё ожидать? Терентьев сейчас не член ни одной корпорации. Зачем вернулся – непонятно. Его планы никому не известны. Что ещё? Потерявший дом, то ли по случайному стечению обстоятельств, то ли по чьей-то недоброй воле. Значит – озлобленный. Такой и впрямь потенциально опасен. За ним наблюдают с самого пересечения границы.

Возможно, прямо сейчас решают, что с ним делать. Нужно найти какую-то опору, пусть временную, канал обратной связи. Ник-Ник отказался. Может, попробовать связаться с Пейгиным?

Леонид Маркович ответил не сразу и не на первый звонок, но, когда снял трубку, голос у него был любезный:
– Отчего же не встретиться, Кирилл Олегович? Давайте вечерком. Вы где остановились?
– У себя. Мой дом сгорел, остался только гостевой домик. Там пока и обитаю.
– Слышал, сочувствую. Давайте так: я вам скину адресок одного заведения, где можно спокойно посидеть. И время скину. Просто приходите, я буду там.

Кот явился в маленький ресторанчик, разместившийся во флигеле старомосковского особняка, прятавшегося в переулке за Красными воротами. Пейгин сидел за столиком один, в богемном вишнёвом пуловере, задумчиво глядя в планшет, – точь-в-точь писатель, который пишет роман о тяжёлых временах и сам не рад, что взялся. Его ухоженное полное лицо и благородная седина притягивали взгляд, но глаза выдавали усталость, а Терентьев подсмотрел в них и нечто похожее на разочарование. На столе стоял ополовиненный бокал с красным вином.

Кот подошёл почти бесшумно, возник у самого стола. Пейгин, увидев его, не вздрогнул и не удивился, только чуть приподнялся и протянул ладонь мягкую и тёплую.

– Вы в Россию с визитом или насовсем? – спросил Пейгин, когда официант, приняв заказ, отошёл от их столика.
– Умеете ставить в тупик, Леонид Маркович, – засмеялся Кот. – Скорее, второе.
– Скорее, второе... – повторил Пейгин, не поддержав весёлого тона. – Тогда, если это вас не обидит, позволю себе спросить: а зачем вы вернулись? Сейчас все, наоборот, разъезжаются.
– Но вы-то не уехали?
– Я – нет, – он замолчал, посматривая на Терентьева поверх невидимых очков и терпеливо ожидая ответа по существу.
– Я тоже посчитал правильным быть здесь, – произнёс Кот уже без улыбки, – другой причины не имею.

– Ну что ж: чётко, по-военному, – одобрил Пейгин, – тогда я вам скажу вот что. Сейчас вам нужен короткий период охлаждения. Осмотреться, освоиться, найти своё место. Теперь почти никто не знает, где его место, и я, признаться, тоже. Можно ведь запросто оказаться в чужой лунке, а это редко кончается добром, вы знаете не хуже меня.
– Терентьев молчал, внимательно слушая человека, знавшего, о чём говорит, и редко бросавшего слова на ветер.

– А ситуация сейчас, откровенно говоря, – швах, – Пейгин слегка понизил голос. – Прежде всего, как профессионал профессионалу: с работой нашей мы не справились. Может быть, не мы конкретно, но с нас тоже спросится. Чего теперь стоят аналитика и прогнозы? Мир стал прямым как палка, горизонт планирования – на длину вытянутой руки, дальше никакой предсказуемости. Получил информацию – используй. Бей первым, пока не долбанули тебя. Увидел возможность – хватайся, авось кривая выведет. И ведь выведет. Возврата к нормальности не будет. Специальная военная операция – нравится мне этот неологизм, жаль, не я придумал, – надолго, исходите из этого. 
– В скорое мирное решение, стало быть, не верите? – уточнил Кот.

– Украинцам скормили мухомор, – слегка поморщившись, ответил Пейгин, – такой же, какой в своё время скормили немцам, уводящий в мир фэнтези, заставляющий верить в фантазии, не реализуемые ни при каких условиях. Пока пациент под кайфом, мира не будет. А воевать с зомби трудно, вы это знаете лучше меня.

– Особенно когда за ними стоят Европа и США, – вставил Терентьев.
Пейгин будто не услышал ремарки. Опорожнив бокал и аккуратно поставив его на стол, он нагнулся к Терентьеву и заговорил вполголоса:
– С нашей стороны были допущены ошибки. Это я мягко говорю. Можно представить, каково сейчас тем, кто их допустил. Остаётся исправлять – не мы первые, не мы последние. Исходим из этого.

Официант принёс закуски и вино, Терентьев разлил, и они впервые чокнулись. После этого Пейгин откинулся на спинку стула и продолжал уже спокойнее:
– А люди в массе своей не перестроились, они прежние, довоенные. Представьте человека, которого тридцать лет убеждали в том, что он – европеец, что война – зло, русские и украинцы – братья и всё такое. Он мучился, сопротивлялся и наконец, согласился. И тут от него требуют, да не просто, а под угрозой закона, чтобы он переобулся на лету и за один день, месяц стал другим. Отрёкся от того, что думал, говорил и писал, да ещё уничтожил следы своей прежней разумной деятельности. Обидно, правда? И надо как-то объяснять деткам, которых сам воспитывал в любви к здоровому образу жизни и борьбе за чистоту окружающей среды, что колонны пердящей, простите, бронетехники на экране и горящие резервуары с топливом – это ничего, это временно и для экологии не вредно. Самые нервные тут же повалили за границу. Скажу честно, я их понимаю, и я им сочувствую.

Мы это проходили в прошлом веке. Но будущее России, сколько бы усилий это не стоило, будет делаться здесь. А там – безделие и унижение. Допускаю, что с моей стороны это старческое брюзжание. Молодёжи, скорее всего, всё равно, лишь бы не трогали. А оставшимся здесь тоже будет несладко: пока человек поймёт, что произошло и чего от него хотят, – такого наговорит и наворотит, что… Словом, вы поняли. Вот такая политинформация для вас. Цените и не болтайте.

– Спасибо, – сказал Терентьев искренне. – Вы первый, кто говорит со мной об этом серьёзно. Если можно, пара слов на другую тему. Я потратил почти два года, занимаясь аналитикой в виртуальном исследовательском сообществе так называемого «Маленького мира» – уверен, вы знаете, о чём я говорю. Год назад меня пригласили на собеседование и предложили стать полноправным членом. Приманивали доступом к власти, возможностью быть у истоков новой великой цивилизации. Но я попросил время на раздумье, и они потеряли ко мне интерес. А через год начинается специальная военная операция с немалой вероятностью перерастания в полноценный европейский, а то и в мировой конфликт.

В моих прогнозах, кстати, конфликт такого масштаба не просматривался, так что ваш упрёк принимаю. А вопрос у меня такой: великая единая цивилизация и всё такое – блеф? Этот конфликт ожидался, а может, – готовился? Как я понимаю, вы занимаете в иерархии «Маленького мира» определённое место. Может быть, даже среди тех, кого раньше называли «стерильными». Нет?
Пейгин качнул головой:
– Без комментариев.

– Дайте хоть самый короткий, – настаивал Терентьев. – Хотелось бы услышать...
– Не взяли – радуйтесь, отвертелись – молодец, – с еле заметной иронией произнёс Пейгин. – Это жёстко сословное сообщество. Вы бы там были даже не исследователем и тем более не советником, а холопом, которого, разве что не порют на конюшне. И никуда бы от них не делись. А что касается войны, – он помедлил, подбирая слова, – они не воспринимают этот конфликт как войну. Для них это инструмент. Возможно, они не ожидали такого накала борьбы на начальном этапе, но, думаю, ситуацию контролируют. Старый муравейник разворошён. Вокруг них, как вокруг матки, будет строиться новый.

– Кто такие «они»?
– Очень целеустремлённые люди.
– И всё?
– Напрасно усмехаетесь. Скажу иначе: они – другие, они нас не видят, мы для них – никто. Так яснее?
– А вы не с ними?
Леонид Маркович не ответил. Только внимательно посмотрел на Терентьева умными глазами.

– Хорошо. Наши, в смысле россияне, среди них есть? 
– Да хоть бы и были. У нас нет доступа к ресурсу власти. Тридцать лет Россия пытается получить хоть кроху от этого ресурса. А в итоге снова оказалась на войне. Это всё, что нам дозволено. И ресурс наш...
– Армия и флот, – мрачновато закончил за него Кот.
– Именно.
– Значит, мне там искать своё место?
– Почему нет? Только учтите, война – она опрощает. Давайте, если не возражаете, вспомним этапы вашего большого пути, – он улыбнулся Терентьеву, слегка ему подмигнув.

– Военную карьеру не берём, начнём сразу с цивильной. Итак: сначала учёный, исследователь, советник при «царе», так? Потом агент, ну, ладно, аналитик на подряде у спецслужб. Дальше шаг в сторону: чуть ли не диссидент. Теперь вернулись и – обратно в военные? А в какие именно? Так и до штурмовика недалеко. Видите ли, опроститься легко, а остаться на своём уровне и приносить пользу тяжело. Но в этом наша задача.

– Слово «опроститься» мне не нравится. Военному на войне не стыдно, – возразил Терентьев.
– Верю. Однако борьба за ресурс мировой власти не кончилась. Напротив. Война – отличный фермент для ускорения этого процесса. Так что думайте.
Вопрос про Генерала вызвал у Пейгина такую же острую реакцию, как у Ник-Ника:
– Вас к нему не пустят, – сухо ответил он, – не время сейчас. Поверьте опытному человеку, вам симпатизирующему.
– Вы мне всё-таки дайте наводочку, Леонид Маркович, а я уж сам решу, – настойчиво попросил Терентьев.

– Ваше дело, – ответил Пейгин. – но я точно не рекомендую искать Генерала, равно как и идти в военкомат. Не суетитесь, проявите выдержку. Я сам балансирую на грани, поэтому помогать вам не смогу. Однако встрече рад. Даст бог, ещё поработаем вместе.
– Генерал, прощаясь, то же самое говорил, – с горечью подумал Кот, но вслух не произнёс.

*   *   *
Завершив дела с управляющей компанией, полицией и страховщиками, Терентьев решил, наконец, позвонить Виктору Михайловичу Мельникову. Его телефон не отвечал и Кот перезвонил Вере.
– Кира, здравствуй, – с облегчением услышал он знакомый голос, – ты в России? Давно?
– Уже полторы недели. У меня с домом проблема: авария приключилась, потом расскажу. Сейчас дела окончил, и вот звоню.
– Я несколько раз пыталась с тобой связаться, – сказала Вера, и – после короткой паузы, предупреждая его вопрос:
– Не дождался тебя Витя. Скоропостижно. В конце апреля сороковины были, – в трубке установилось молчание, которое было громче самого мощного и диссонансного аккорда. 
– Вера, можно я к тебе приеду? – наконец спросил Терентьев.
– Конечно. Я всё время тебя жду. Приезжай скорее… Приезжай сейчас.

Терентьев выжимал из автомобиля всё, что мог, благо новая трасса позволяла. В голове стучало одно-единственное: за восемь месяцев с тех пор, как он уехал, умер лучший друг, сгорел дом, началась война, и он расстался с любимой женщиной. Если это не знаки, то что же?

Когда он остановился у дома Мельниковых, было уж за полночь.
– Ты устал, – сказала Вера, оценив его внешний вид. – Сейчас чаю попьём, и спать, а утром к Вите на могилу съездим, тогда и поговорим. Есть у меня к тебе разговор.
Песчаный холмик с деревянным крестом был почти полностью укрыт венками. Читая надписи на траурных лентах, Терентьев чувствовал себя незваным гостем. Виктор Михайлович Мельников был своим для сослуживцев, приятелей, дальних родственников и ближних соседей – для всех, кроме того, кто считал его лучшим другом, но оставил после тяжёлой болезни и не пришёл похоронить.

– Смерть Вити – это моя вина, – сказал Терентьев Вере за поминальным столом, – и ты тоже должна меня винить.
– Нет, – покачала головой Вера, – я никого не виню, а тебя тем более. Так значит Богу было угодно. Ты тоже себя не вини. У тебя жизнь покруче нашей вышла, Витя это понимал и ценил. Молодец, что приехал.

– Как он умер? – спросил Кот.
– Сидели за столом, ужинали. Вдруг Витя встал, сделал несколько шагов, будто хотел выйти на веранду, и упал ничком. Я думала, может быть, слишком резко поднялся и сердце зашлось, но врач сказал, что сердце отказало ещё за столом, а встал и пошёл он, чтобы не на людях…
Вера отвернулась и заплакала.

Когда сидеть в душном доме стало невмоготу, они вышли во двор посмотреть Витины постройки: добротный сарай, который он любовно именовал хозблоком, две стеклянные теплицы, поленницу под крепким навесом. Напротив веранды зеленел свежей травой небольшой газон.
– Всё, что мы задумали с Витей, я выполню, – говорила Вера, энергично шагая между вскопанных грядок. Рассады, видел, сколько на веранде? А сколько уже посадила. У Вити была мечта разбить георгиновый сад. Закупили элитных клубней. Судя по прогнозу, самое время высаживать.

– Я помогу.
– Давай. Витя посмотрит на нас и порадуется.
На следующий день за завтраком Вера, будто припомнив, сказала:
– У меня для тебя есть письмо от Ирины. Она заезжала.
– Вот как? – у Терентьева от неожиданности забарабанило сердце.
– Да, прости, что не сразу.

Кот взял в руки запечатанный конверт, Вера принесла ножницы, и он, аккуратно отрезав боковинку, вынул листок бумаги в клетку, исписанный ровным Ириным почерком:

«Здравствуй, Кирилл!
Оказалось, я никогда тебе не писала, и потому не сразу поняла, как обратиться. Пишу твоим «паркером», даже представить не могу, что можно вложить в конверт отпечатанный лист.

Раз ты читаешь это письмо, значит, вернулся. Я знала, что так будет, и горжусь тобой. Со времени нашего расставания многое случилось, и я пишу, чтобы объясниться. Долго думала о нас – ругала тебя, ругала себя, пока не поняла: мы здесь ни при чём. Просто я стала взрослой. Я всегда тебя любила, и сейчас люблю. И я благодарна тебе. Ты меня подобрал, не бросил, вырастил и всему научил. Теперь я – сама. Жалею только, что отняла у тебя Лизочку. Ты бы вырастил её, как меня, даже лучше. Она любит и уважает тебя. А я оказалась плохой матерью. Тебе, наверное, неприятно это читать, а мне писать очень больно. Но это правда.
 
Я окончательно рассорилась с мамой. После начала спецоперации она проклинает всё, что мне дорого, что дорого тебе и было дорого папе. Она сильно влияет на Лизочку и в конце мая снова увозит её в Грузию, в нынешней ситуации, может быть, надолго.
Теперь обо мне. Я окончила ускоренный курс сестёр милосердия и через два дня уезжаю в Донбасс. Ты меня поймёшь, я знаю. И папа бы одобрил. Он говорил: счастье – это принять трудное решение и потом отвечать за него. Если нужно, – жизнью. Я встретила человека, который помог мне принять такое решение: я еду не в регулярные войска, а к «менестрелям», к тем, кто не боится и умеет воевать.

Там нет политики и обмана, только победа или поражение, жизнь или смерть. Надеюсь на первое – для себя и для тех, кому потребуется моя помощь. Теперь это моя миссия.

Я буду поддерживать связь с тётей Верой. Береги её. Если от меня долго не будет вестей, свяжись с мамой и Лизочкой, скажи, что я люблю их и никогда не забывала.
Люблю и не забываю тебя,
Ирина Громова
p.s. Наше дело правое, победа будет за нами».

– На, почитай, – Терентьев протянул письмо Вере.
Вера, надев очки, присела к окну. Прочитала, подняла глаза и молча развела руками.
– Вот, оказывается, какая у меня была женщина, – произнёс Кот задумчиво, – а ведь я её такой не растил. Когда она приезжала к тебе?
– Да недавно совсем. Как раз между праздниками: третьего приехала, а пятого уже распрощалась. Такая красивая была, вдохновлённая. Про курсы мне всё рассказывала, даже показала, чему выучилась. Только «менестрелей» не упомянула.

– Не говорила, что за человек подвигнул её на такое решение?
– Я тогда не придала этому значения. А теперь думаю – скорее всего, кто-то из тамошних командиров.
– Правда? Как ей удалось выйти на него, интересно.
– Она сказала, что рассылала свои резюме и даже съездила в марте в Петербург.
– Понятно. Больше от неё вестей не было?
– Пока нет. Времени совсем мало прошло.

После обеда Вера с Терентьевым работали в огороде. Вера, таская за собой детскую табуретку, высаживала клубни георгинов, а Кот копался в компостной яме.
– Нет, ну надо же! – воткнув лопату в тёплый компост, воскликнул он, словно возвращаясь к давно не отпускавшей мысли. – Мужик в огороде копается, а баба на фронт уехала.

– Тихо-тихо, – успокоила его Вера, – ишь борзый какой. Копай и не возникай.
– Только что и остаётся, – Терентьев снова принялся ворошить компост.
– А почему ты не остался там? – спросила его Вера, разгибая поясницу.
– Да как я мог остаться, если война началась? – Кот снова отставил лопату. – Здесь-то толком не разберёшься. А оттуда вообще ничего не видно. Одни фейки, угрозы да проклятия.

– Понятно. Сынок наш Коля, помнишь его? Уезжать собрался. Я не отговариваю. Кто я такая, чтобы вмешиваться? Хоть ты вернулся, и на том спасибо.
– Я уже тоже никому не пеняю. Сам уехал от любимой, бросив её в положении.
– Прости, Господи, – Вера перекрестилась, – что же это с нами делается-то?
Вечером Вера, тактично постучав, зашла к Терентьеву в комнату и, присев на край дивана, протянула ему нательный крестик.

– Возьми – это Виктора. Серебряный, он золото не любил. Давай помогу надеть. Да, прямо сейчас, – добавила она, заметив его вопросительный взгляд.
Терентьев наклонил голову, и Вера замкнула замочек цепочки у него на шее.
– Помнишь, когда ты приехал, я сказала, что у меня к тебе разговор будет? Так вот, разговор такой: ты человек православный, но ни разу не исповедовался и не причащался. Это правда?
– Правда.

– Значит, пойдёшь на исповедь к отцу Константину. Он был Витиным духовником. Витя в последние месяцы к нему ездил. Отсюда далековато, километров тридцать, но на машине быстро. Нас сосед подвозил, Витин приятель.
Терентьев молчал.
– Ну так что, пойдёшь? – спросила Вера.
– Когда я тебя не слушал, Вера, – ответил Кот.
Вера встала, наклонилась, обняла его за голову, как ребёнка, и слегка потрепала по волосам.

*   *   *
Терентьев ехал по узкому шоссе, проложенному в густом еловом лесу. Постепенно деревья расступились, и открылись поля, покрытые зелёной щетиной всходивших озимых, а за ними – большое село. В скромном частном секторе белели новые дома, отделанные сайдингом, промелькнули вывески знакомых сетевых магазинов и заправочная станция. Даже совхозные двухэтажки не выглядели уныло – перед подъездами пестрели цветники, а во дворах теснились автомобили.

– Живое место – подумал Терентьев.
Следуя подсказкам навигатора, он свернул на грунтовку, в конце которой его ждала цель поездки: белая церковь с миниатюрной новодельной «луковкой» над оцинкованной крышей. Часть здания закрывали строительные леса. Рядом, на импровизированной парковке, стояло несколько недорогих машин. Отметив, что его «Мерседес» смотрится здесь чужеродно, Терентьев выбрался из-за руля и, обойдя церковь, увидел нескольких мужиков, оживлённо обсуждавших какую-то техническую проблему.

Среди них он сразу приметил священника в чёрном подряснике – невысокого, худого и довольно молодого, во всяком случае, так показалось издали. Вблизи он выглядел старше: в русых волосах и особенно в бороде уже пробивалась седина. От уголков живых глаз к вискам разбегались морщины, а взгляд – открытый и доброжелательный, какого, собственно, и ждёшь от православного батьки. Из-под подрясника выглядывали чёрные ботинки, заляпанные глиной.
 
— Здравствуйте, вы к нам? – спросил он.
– Да. Меня зовут Кирилл Олегович Терентьев. Я от Веры Мельниковой, вашей прихожанки. Она недавно потеряла мужа, Виктора Мельникова. Вера сказала, что вы были его духовником.

– Помню, Вера говорила мне о вас. Вы офицер запаса? Как и Виктор?
– Да, мы вместе служили. Виктор был моим командиром. А вы – отец Константин?
– Так точно, – священник улыбнулся. – У меня тоже военное прошлое – Краснознамённый ордена Ушакова Северный флот. Колокольни у нас пока нет, но вон там, – он кивнул на стену в лесах, – висят три рынды, корабельных колокола. Подарок прихожан. Один с большого десантного корабля, другой со сторожевика, а третий специально для нас отлили. Я этими колоколами приглашаю прихожан на службу.

Он оглянулся на ожидавших его мужиков и сказал:
– Прошу подождать, я скоро освобожусь, и мы поговорим. Можете пройти в храм, или вон там на опушке присядьте. Комаров пока нет, вспомните курсантские годы.
В рощице из молодых ёлок и лиственниц Терентьев обнаружил две скамейки, врытые в землю напротив друг друга с маленькой урной посередине – типичная солдатская курилка его военной юности, только без окурков. Под ногами приятно пружинил мох, выпираемый из земли влагой от недавно растаявшего снега. Он присел на скамейку и замер, почувствовав себя в центре другого мира: со всех сторон слышался непрерывный птичий гомон, доносившийся из ельника и уже зазеленевшего густого кустарника.

Минут через пятнадцать подошёл Отец Константин:
– Ну, пойдёмте в храм.
Внутри церковь оказалась скромней, чем снаружи: временный фанерный иконостас, немного икон по стенам, распятие, перед которым догорали две свечки. Отец Константин прочитал несколько молитв перед алтарём, потом повернулся к Терентьеву:
– Слушаю вас, Кирилл Олегович.
– Я хотел бы исповедаться.
– Да, Вера говорила. Коль скоро вы – с Верой, то, я так понимаю, готовились к исповеди. Вера знает, как это делается. Правильно?

– Да, я готовился, – подтвердил Терентьев. – Прочёл покаянный канон генералиссимуса Суворова.
Отец Константин улыбнулся краями губ.
– И постился три дня.
– Отлично. Скажите, вы на службе в храме бывали раньше?
– Только в качестве гостя. В качестве прихожанина, скорее всего, не был.
– Хорошо. Мы сейчас вместе помолимся, вспомним наши грехи, а потом я приму исповедь.

Отец Константин ушёл в алтарь, вернувшись в расшитой золотом епитрахили. Они – плечо к плечу – встали перед алтарём, и священник начал молиться. Его молодой голос звучал мощно и убедительно, словно раздвигая тесное пространство храма. Закончив молитвы, отец Константин вынес крест с Евангелием, и кинув на Терентьева ободряющий взгляд, произнёс:
– Прошу к аналою.

Терентьев перечислял грехи, будто снимал слой за слоем коросту с уставшей души. Сосредоточенное напряжение, перебивавшееся болью памяти, постепенно сменилось ощущением внутреннего освобождения. Закончив, он вдохнул полной грудью, почувствовав тело почти невесомым. И всё-таки что что-то важное осталось невысказанным. Священник помолчал, ожидая, не добавит ли тот что-нибудь. Потом, уловив беспокойство на лице Терентьева, спросил:
– Что вас ещё тревожит?

 – Как результат грехов и, прежде всего, конечно, гордыни…  – начал Терентьев, пытаясь совладать с возникшим сумбуром в мыслях.
– Понимаете, – он в первый раз с начала исповеди поймал взгляд отца Константина, – я при огромном желании делать дела, служить людям, Родине, просто работать и жить на счастье себе и другим, в результате часто чувствую себя слабым звеном в цепи. Так бы я это назвал.
– Это ваша личная оценка, или вам, извините, подсказали? – спросил священник после паузы.
– Моя. В конечном итоге я везде оказываюсь чужим.

Отец Константин чуть наклонил голову:
– Всё-таки слабым или чужим?
– Это связанные вещи, а причина – во мне. В результате страдают дело и люди.
– Ну, в нашем деле главное – не впадать в грех уныния, – голос отца Константина стал строже, а его взгляд, прежде прямой и внимательный, сделался отстранённым. – «Причина – во мне» – это действительно гордыня. С гордыней рука об руку идёт маловерие. А из маловерия вытекает ещё один грех – своеволие и, как следствие, лихость, безрассудство в поступках и в мыслях. В Гефсиманском саду, когда пришли арестовывать Господа нашего Иисуса Христа, Апостол Пётр выхватил меч и отсёк ухо рабу первосвященника. Это был горячий, безрассудный, лихой, хотя для кого-то, может быть, и удалой, поступок в защиту Учителя. Но движимый не волей Божьей, а человеческой страстью, и потому не имевший смысла, а лишь принёсший страдания другому человеку.  Господь как человеколюбец исправляет ошибку апостола: велит Петру убрать меч и исцеляет раба.

– Вы правы, – сказал Терентьев. – Своеволие – это про меня. Каюсь.
– А слабость сама по себе не грех, – уже мягче продолжил отец Константин. – Всякий из нас грешных слабое звено. Но, когда нужно, Божьей силой мы способны держать цепь – секунду, минуту, час, день, год – сколько Бог отмерит. Если с Богом, в слабости – сила. Апостол Павел же написал в послании к Коринфянам: «Бог избрал немощное мира, чтобы посрамить сильное». Куда уж яснее. Господь всегда на стороне слабого и никого не считает чужим.

– Да, спасибо. Стоит запомнить.
– Хочу ещё вот что сказать. Полагаю, мы с вами знаем разницу между пользой и благом. Благо приближает человека к высшей цели, мы говорим – к Богу, к спасению. Однако им то и дело жертвуют ради утилитарной и очевидной пользы. Даже когда хочешь избежать такой жертвы, бывает трудно понять: то, что ты делаешь, на пользу или во благо. Уверен, вы сталкивались с этим.

– Сталкивался. И как понять?
– Молиться и спрашивать у Господа.
– Отвечает?
– Всегда. Нужно только слушать.
Образовалась пауза.
– Что-нибудь ещё? – спросил священник, приподнимая край епитрахили.
– Нет, – облегчённо выдохнул Терентьев.

Отец Константин, слегка наклонив голову Терентьева, накрыл её епитрахилью и прочитал разрешительную молитву. Терентьев поцеловал Евангелие и крест, и выпрямился, расправив плечи.
– Да благословит вас Господь, – сказал отец Константин.
– Сердечно благодарю, – с лёгким поклоном ответил Кот.
– Завтра с утра приезжайте на литургию к десяти часам. Я допускаю вас к причастию, только не грешите, – он улыбнулся. – Причаститесь – и у вас начнётся новая жизнь.
– Спасибо.

–Теперь я вас оставлю, меня строители ждут. А вы побудьте, сколько хотите, – отец Константин направился к выходу, но на полпути остановился и, вернувшись, добавил:
– Вы сейчас выйдете и почувствуете, может быть, не сразу, что мир вокруг изменился. Что-то больше не будет иметь для вас того значения, какое вы ему придавали раньше, что-то новое появится, чего вы не замечали. Это не мир – это вы изменились.

Когда Терентьев вышел из церкви, он чувствовал себя моложе, будто у него на лице разгладились морщины. Отец Константин, стоявший в компании тех же мужиков, помахал ему рукой и крикнул:
– Я вас провожу.
Они обошли церковь и вышли к стоянке.
– Ваш? – спросил отец Константин, указывая на «Мерседес».
– Мой, – ответил Терентьев, – не совсем уместно здесь смотрится, да?
– Не волнуйтесь по этому поводу, Кирилл Олегович, – с лёгкой улыбкой ответил священник. – Сюда приезжают на таких машинах, по сравнению с которыми ваш «Мерседес» смотрится скромно. Храм ещё только восстанавливается, но уже известен. Скоро колокольню возведём, иконы заказали. К весне не узнаете.
Он протянул руку:
– Ну, до завтра. Вере тёплый привет. Хорошо она вас подготовила. С Богом.

Терентьев сел в машину и вырулил на шоссе. Мимо пролетали те же сосны, ели, поля и болотца. Но что-то изменилось. Пропало ощущение, что он – наблюдатель, стоящий снаружи. Теперь он снова был внутри, где надо решать, действовать, отвечать. Он заехал в сельский универсам, купил большой торт и явился к Вере – бодрый, весёлый, каким давно себя не чувствовал. Вера глянула на него и неожиданно всхлипнула.

– Ну что ты, – наклонился он к ней.
– Ты себя не видишь, – сказала она, промокая глаза, – над тобой словно нимб появился. Иди, посмотри в зеркало.
– Вот ещё, – притворно нахмурился Кот.
– Ладно, тогда пойдём обедать, – Вера обняла его и увлекла на кухню. – Увидишь, какой бывает постная еда в деревне. А торт завтра в храм отвезём, после службы разговеемся.

На следующий день, вернувшись из церкви, Терентьев почувствовал прилив энергии и решил, что пора собираться домой. Вера не отговаривала, они расцеловались, и поздним вечером он вернулся в Москву.