Лесная сказка Риты. Начало

                1
До лесного учёного совета оставался один день, а Рита уже второй раз пересчитывала орешки.

Большие — в корзинку. Средние — в лукошко. Мелкие — отдельно, в туесок, для малышей. Она перекладывала их с места на место, и ей казалось, что если всё разложить правильно, то и речь сложится сама собой. Про самую солнечную полянку на берегу реки возле старой сосны. Про то, как там тепло и светло в любое время года. Про то, что протекающая рядом река будет радовать маленьких зверят солнечными зайчиками, которые так любят прыгать по её зеркальной глади. Про то, что малышам нужно место, где их ждут.

— Раз, два, три... — бормотала она под нос. — Раз, два, три...
— Ты опять считаешь, — сказал дятел Дэн с нижней ветки большой раскидистой сосны, стоявшей на берегу речки уже более полувека. Он дважды ударил клювом в ствол и опять посмотрел на белочку.
— Я не считаю, — Рита не отводила от орешков глаз. — Я раскладываю.
— Ага, — сказал Дэн и снова постучал по стволу.

Тётя Клара сидела на суку повыше и молчала. Она молчала уже давно, и от этого молчания у Риты чесалось за правым ушком. Она проверила лапкой щёчку — орешек был на месте, маленький, твёрдый, привычный. Стало чуть легче.
— И вот ещё что, — сказала Рита, поворачиваясь к ним обоим. — Я всё продумала. Сначала мы расчистим полянку от шишек и колючек. Потом...

— Рита, — раздался тонкий голосок Игоряшки.

Он появился на полянке вместе с Дашкой — оба взъерошенные, с веточками в колючках, будто бежали наперегонки через бурелом. Игоряшка смотрел на неё снизу-вверх, и в глазах у него было столько всего сразу — и восторг, и доверие, и ещё что-то тёплое, от чего у Риты всегда щемило внутри.
— Рита, как ты всегда всё успеваешь?

И Рита замерла.

Всего на полсекунды. Улыбка осталась на месте — это была очень добрая улыбка. С этой улыбкой Рита встречала всех своих друзей. Но глаза вдруг на эти полсекунды стали другими. Пустыми. И взгляд от этого стал холодным. Даже страшным немного. Будто кто-то нажал внутри кнопку — и на мгновение всё выключилось.

Рита вильнула хвостом — раз, другой. И в глазах снова появился свет.
— Не знаю! — игриво сказала она. — Просто успеваю. А вы почему не дома? Тётя Шура вас обыскалась!
Ежата захихикали и убежали. А Рита вернулась к орешкам — и на этот раз пересчитала их трижды.

                2
Она не помнила подробностей. Помнила только запах — мокрой коры и талой воды. И звук: вода шумела, шумела, шумела, и в этом шуме тонули все остальные звуки пробуждающегося от зимней спячки леса. И мягкий мех зимней шубки в своих лапках.

Рита стояла на берегу. Спиной к сосне — той самой, около которой теперь раскладывала орешки и ждала учёный совет. Так было спокойнее, так никто не мог подойти сзади. А впереди, в разлившейся в половодье реке, чернело бревно. Оно качалось на воде, и на нём сидели двое зверят — маленькие, серые, с длинными ушами. Зайчата. Они смеялись и раскачивались, и бревно раскачивалось вместе с ними.
— Сидите смирно! — кричала Рита. — Сидите смирно, я сейчас!

Она не могла сейчас. Она только что сняла свою зимнюю серую шубку и держала в лапках летнюю — рыженькую, с желтоватым солнечным отливом. Она стояла на берегу, судорожно натягивала на спинку и животик летний наряд.

Смена шубки. Весеннее половодье. Всё совпало в один день. Она торопилась. Шубка не слушалась и всё время то заворачивалась, то сбивалась в складки. Рита нервничала. Лапки дрожали. От волнения. От спешки. От страха за малышей.
Бревно качнулось сильнее.
— Сидите смирно!

Они не сидели. Они смеялись. Они были малышами, и им было весело. И они не знали, что вода холодная и быстрая. И что бревно — это не лодка, а просто бревно. И оно может легко перевернуться.

Всплеск был негромким. Просто ещё один звук в шуме воды.

Рита бросилась вперёд — в наспех натянутой рыжей шубке, которая вздыбилась на спине, и Рита от этого стала похожа на дикобраза. Она уже по шею была в воде, когда чьи-то лапы упёрлись ей в грудь. Твёрдо. Не зло, нет. Просто твёрдо, как ставят на место вещь, которая мешает.
— Не лезь, — будто сказали ей. И вытолкнули на берег. Рита упала в мокрую прошлогоднюю траву. Но тут же вскочила и, дрожа, прижалась спиной к влажному стволу сосны.

Она не увидела, кто это был. Только почувствовала толчок сильных и знакомых лап.
 
Она вообще ничего не видела в эти секунды, кроме воды. И барахтающихся в ледяной пучине маленьких зайчат. Они замёрзли и поэтому всё быстрее теряли силы. Их крошечные головки всё чаще уходили под воду. Только большие и длинные уши подсказывали, что малыши ещё на плаву. А потом и они скрылись в ледяном потоке. Вода на мгновение вспенилась и всё затихло. Только круги печально поползли во все стороны.

И тут же чьи-то сильные и тёплые лапы сгребли еле живых зайчат в охапку. Это был Борька, бобёр. Он не менял шубку. Он просто примчался — стрелой. А Рита стояла на берегу, спиной к сосне, и смотрела, как чужие лапы делают то, что должна была сделать она.

Потом всё кончилось. Зайчат вытащили — мокрых, замёрзших, испуганных, но живых. Один из них с тех пор стал бояться воды и всегда обходил реку стороной.

А Рита, замерев, стояла у сосны. Взъерошенная и потерянная. Будто её выключили. Нажали где-то внутри кнопку и выключили. Она всё ещё держала в лапках старую зимнюю шубку. И почему-то именно эта шубка — мягкая, тёплая, серая и уже никому не нужная — была самым страшным, что она помнила.

                3
 — Скоро похолодает, — задумчиво произнесла тётя Клара, — зима не за горами. Не вовремя ты собираешь совет. Все заняты своими делами. Зайцы вон шубки зимние начищают. Бобры хатки утепляют. Ромик с Русиком к отлёту в тёплые края готовятся…

— Вот после собрания и будем готовиться. А сейчас нужно принять решение, — тихо сказала Рита. И немного помолчав, добавила: — Мне тоже пора переодеваться…

— А ты знаешь, что некоторые вообще не переодеваются?

Голос у старой вороны был не резкий. Тихий. И смотрела она сейчас не на Риту, а куда-то в сторону, на зеркальную гладь реки. По её поверхности скользили, словно маленькие кораблики, разноцветные листья.

Ворона говорила тихо и задумчиво. Будто говорила сама с собой. Будто жалела кого-то — может, Риту, а может, кого-то другого, кого Рита не знала.

Рита и Дэн уже поставили большой круглый стол посреди полянки. И белочка протирала его. Стол был чистый — она протёрла его уже дважды, — но лапки сами тянулись к тряпочке. Хвост нервно дёргался. Раз, два, три. Раз, два, три.

— В каком смысле? — спросила она, и голос вышел очень ровным. Слишком ровным.
— В прямом, — сказала тётя Клара. — Некоторые не могут себе позволить такого богатства — иметь две шубки. У некоторых вообще только перья. А некоторые не успевают переодеваться — слишком заняты. А некоторые переодеваются — и всё равно не успевают.

Дэн на нижней ветке замер. Клюв застыл на полпути к стволу. Он так и не повернул головы — и это было хуже всего. Если бы он посмотрел на Риту, она бы, может, заплакала. А он не смотрел. И она не заплакала.

— Я не понимаю, о чём ты, тётя Клара, — сказала тихо-тихо, почти прошептала Рита.
Она положила тряпочку. Аккуратно, ровно, посередине стола. Поправила орешки в корзинках — большие, средние, мелкие. И пошла в сторону реки.

Лапка сама потянулась к щеке. Проверить.
Орешек был на месте.

                4
Вечером Рита сидела одна в своём дупле.

Вдалеке за лесом садилось солнце — большое, оранжевое, оно цеплялось за верхушки сосен и никак не хотело уходить. Рита смотрела на него и думала, что сегодня был хороший день. Правда хороший. Завтра совет, который обязательно пройдёт по плану, она всё скажет, как и задумала, и даже лучше, и все обязательно согласятся с ней, и...

Она достала орешек.

Маленький, твёрдый, привычный. Белочка держала его в лапках и смотрела. Обычно она сразу убирала его обратно, за щёку — на всякий случай, чтобы был. Но сегодня почему-то не убрала.

Положила перед собой на столик.

И сидела так долго-долго, пока солнце совсем не ушло за сосны и в дупле не стало темно.

Где-то внизу по тропинке прошла старая ежиха с узелком. Рядом семенили двое ежат. Ежиха шла неторопливо, часто останавливалась — и Рита, если бы выглянула, узнала бы эту походку. Но она не выглянула.

Она смотрела на орешек. И на зимнюю шубку, висящую на сучке около кроватки.