Трое сбоку ваших нет

— И давно ты пить бросил? — Костя плеснул из початой бутылки коньяку в рюмку и, откинувшись на спинку стула, поднял на собеседника взгляд. Они сидели вдвоём за небольшим кухонным столиком. Из-за плотно прикрытой двери из соседней комнаты в кухню доносились радостные женские голоса. Фоном играла какая-то зарубежная эстрада.
— Да уж месяца три-четыре, — Игорь сделал несколько глотков из бутылки с минералкой. — Съездил на семинар по рекламе и так там оторвался, что решил завязать.
— Трахнул кого-то не того? — Костя поднёс бокал к носу, жадно втянул резкий коньячный аромат и судорожно сглотнул мгновенно наполнившую рот слюну.
— В том-то и дело, что не помню, — Игорь, взглянув на коньячную бутылку, поморщился, — свидетели были, но самому от этого ни жарко, ни холодно.
— Свидетели на жену начальника показывают?
— Не, бог миловал. На практикантку одну малолетнюю.
— Тогда понятно, — Костя опрокинул содержимое рюмки в рот и продолжил, — обидно ничего не запомнить. Так вот и посадят ни за что: виноват алкоголь, а отвечать тебе придётся. Девчонка совершеннолетняя хоть была? Встречались с ней после?
— Ну, ей уже семнадцать было, год как трахаться можно. Встретились с ней после случайно, примерно с месяц назад, пригласил в гости. Сидим у нас дома, на кухне чай пьём, тут Машка неожиданно, часа на два раньше, вернулась от родителей. Марина испугалась, в угол забилась, чувствую, готова из окна прыгать. Я уговариваю не бояться, но её трясёт, как в ознобе, только кивает и глаза пучит от страха.
— А дальше?
— Пришлось «Рябину на коньяке» распаковывать. Но Маша — молодец, удивления даже не показала. Они познакомились, начали болтать на всякие бабские темы. Под шумок всю бутылку выкушали на двоих. Марину по неопытности, а может, и от стресса, развезло. Я за второй бутылкой бегал, возвращаюсь, а они уже в обнимку сидят, друг другу в любви клянутся.
— Так, — оживился Костя, — чувствую, это только начало истории. Жду красочного финала.
— Я всё пытался к ним третьим влезть, — засмеялся Игорь, — то сяду в серединку, то за руки их возьму, пробовал танцевать с каждой по очереди, но всё без толку — особого ажиотажа не вызвал, им друг с дружкой интереснее было. Потом Машка её целоваться учила, а я смотрел с тихой завистью.
— Ну и как? Дошло до рукопашной схватки?
— Машку что ли не знаешь? Если уж она завелась — пока не оттрахает, не выпустит. Час, если не полтора, они возились на нашей кровати. Марина очень хотела ей соответствовать, была отзывчивой, податливой, но её неопытность и неумелость видны были не только из партера, но и с галёрки. Я лишь наблюдал, не лез, боялся испортить такую идиллию, но как только накал страстей спал, юркнул промеж них попастись. И знаешь, что удивительно? Начинаю с Марины, но чувствую, что теряю твёрдость своего, так сказать, желания, поворачиваюсь к Маше — полный подъём, разве только дым не валит. Возвращаюсь к Марине — опять падение, поворачиваюсь к жене — эрекция первый сорт!
— Неудобно перед гостьей, — рассмеялся Костя. — Как выкрутился?
— Да как! Уложил их в 69, ну и обхаживал по очереди с двух сторон. Кстати, очень удобная поза на такой случай. Настоятельно рекомендую. Мне кажется, у Марины был эротический шок от посещения нашего радушного семейства: сходила в гости, попила чайку. Она ведь тортик принесла, невинное создание, а мы её отымели во все места. Она в своём Красно… Красно… В Красных Баках такого гостеприимства не встречала.
— Да ладно, — Костя налил себе почти полный бокал, — в рабочих посёлках половая жизнь начинается рано, но вот разнообразием тут ты прав, не отличается. Она девственность, поди, лет в пятнадцать потеряла.
— Говорила, что в четырнадцать.
— Ну а чего же ты её сюда не привёз? — Костя картинно горько вздохнул. Ему хотелось польстить приятелю, изобразив белую зависть. — Дразнишься только.
— В следующий раз попробую, — улыбнулся Игорь, — а сегодня Машка хотела с Дилярой поделиться своей новой игрушкой. Поэтому и привезли Чижика по прозвищу Андрей.
— Да, помню его, — кивнул Костя, — по сауне. Там ещё женщина одна была, Инна или Инга — очень эффектная. Видишься с ней?
— Инга. Машка у неё английскому учится. У них, насколько я знаю, только деловые отношения, а я лишь приветы ей через жену передаю. Иногда.
— Эх… — Костя мечтательно улыбнулся, вспоминая Ингу.

Он, заказывая тогда по просьбе Игоря сауну, и не подозревал, что будет кто-то ещё, кроме Маши с мужем. Да и Диляра по дороге всё ныла про свои внезапно наступившие месячные и к концу пути уже прилично подпортила ему настроение. Поэтому у входа в сауну он, заметив около Парамоновых незнакомую пару, равнодушно кивнул им и заторопился вовнутрь.
С Ингой он познакомился уже в предбаннике, когда, замотавшись простынёй, услышал буквально под ухом незнакомый звонкий женский голос и, обернувшись, увидел обнажённую богиню в небрежно накинутой на плечи норковой шубе. Огромные карие глаза, уверенная улыбка, царская походка. И потом, уже разглядев её без шубы и оценив безупречность линий тела, откровенно подкатил к ней, пытаясь флиртовать. Инга с готовностью ответила взаимностью, рук его со своей фигуры не убирала, но так ловко меняла положение тела, что, кроме общего поглаживания, никуда в более интимные места он так и не дотянулся.

— Машка у тебя всех баб отбила. Может, это она из ревности специально делает? Ты вспомни: только стоило тебе ещё тогда, пару лет назад, впервые с Дилярой переспать, как уже наутро она её трахнула. Развратила мою Лярочку. У неё, кстати, это первый раз с женщиной было.
— У нас у всех тогда был первый раз, — Игорь потянулся и решительно встал со стула. — Я единственное, о чём жалею, что раньше не додумался так весело время проводить. Хотя у меня был однажды групповичок, ещё до Маши, на первом курсе, кстати, как раз с Ингой и одним моим приятелем Колей Скаковым. Мне очень и давно хотелось попробовать такого разврата, но ревность сдерживала. В итоге своими грязными мыслями я поделился с возлюбленной и, к моему удивлению, Инга тут же согласилась. Прошло, честно говоря, не очень. Я всё время ревностно следил, чтоб она ему не уделяла больше внимания, чем мне…
— А она, конечно, уделяла?
— Конечно. Новое всегда кажется интересней.
Дверь приоткрылась, и Диляра, заглянув в кухню, призывно воскликнула:
— Вы чего сидите? Всё уже готово, только вас не хватает.
— Для чего это? — встревожился Игорь и бросил на Костю быстрый взгляд.
— Идём, — Костя поднялся и шагнул к двери. — Нельзя заставлять девушек ждать.

Он и понятия не имел, что их ожидает в соседней комнате, но, напустив таинственный вид, заговорщически подмигивал Игорю. Почти два года, как он познакомился с ним и Машей, и каждая встреча, начиная с самой первой, приносила какие-то сюрпризы. Как так получалось, он и сам не знал.
Игоря откровенно к ним тянуло, причём видно было — дело не только в Диляре, к которой тот относился очень бережно, был с ней нежен и обходителен, при этом страстью не пылал и с ума от любви не сходил. А Костю подкупала в нём какая-то искренность и детская непосредственность. В общении с ним он и сам начинал чувствовать себя тринадцатилетним подростком, свободным в мыслях, разговорах и желаниях, одним словом — почти счастливым человеком.
К тому же Игорь совершенно спокойно относился к разнице в их материальном уровне жизни: чужому баблу, машине, квартире не завидовал, что Костя не мог не ценить. А вот Маша была птицей совсем иного полёта. Большой ум ей заменяла интуиция, смекалка, быстрота мысли и холодность рассудка. Она будто заранее знала, где ей улыбнуться, а где промолчать. На всё имела своё мнение, но никогда не спорила и в глубину вопроса не лезла. Людей видела насквозь и, Косте порой казалось, слегка их презирала. И несмотря на свой маленький рост, умудрялась на всех смотреть свысока и с вызовом.

В центре большой, затенённой задёрнутыми шторами комнаты белели уложенные аккуратным квадратом пружинные матрасы. Девчонки — Маша и Диляра, обе в нижнем белье, в одинаковой позе, поджав под себя ноги, сидели на краешке этой импровизированной сцены. В углу, в кресле, тревожно озираясь, но стараясь не показывать волнения, сидел Андрей. Он, несмотря на тёплый, даже жаркий вечер, был в джинсах и толстом свитере.
Костя и Игорь прошли к матрасам и присели напротив девочек. Диляра обвела всех сияющим взглядом, не сумев сдержаться, весело рассмеялась и, протянув руку к магнитоле, чуть прибавила музыке громкости.
Костя, слегка поплыв от коньяка, невольно залюбовался женой, совершенно не обращая внимания на то, что она полуголая собирается что-то исполнять для, по сути, чужих людей. Она была такая изящная, ладненькая и красивая, что он задохнулся от счастья.
«Лярочка, — думал он, тая от собственных мыслей, — как же мне повезло с тобой. Мы столько вместе пережили за это время! Грех жаловаться, счастливых дней было значительно больше, чем грустных. Один только нудистский пляж на Канарах чего стоил, первый наш развратный опыт. А потом пошло-поехало.Не прошло и недели после возвращения, как случилась спонтанная групповуха, - Костя даже зажмурился от нахлынувших воспоминаний, - Сколько же у неё мужиков было за эти два года? Человек двадцать пять, не меньше. И ни разу не устроила скандал, даже недовольства никогда не высказывала, а всё потому, что для любимой женщины я находил самых отборных и адекватных партнёров».

Впрочем, и у него самого девушек за это же время было ничуть не меньше, но Ляра не обо всех знала. Он не скрывал, просто не всегда сам рассказывал, да она редко спрашивала — а детали её вообще не интересовали. Но вот ему, наоборот, было очень важно знать подробности и, хоть в соседней комнате, но присутствовать при этом.
Совсем наедине с другим мужчиной он бы её никогда не оставил, хоть и очень хорошо знакомым, да даже с Игорем. Как раз с ним они чаще всего и собирались втроём, звали и Машку, но она редко к ним приезжала, всё ссылаясь на срочные домашние дела. Выпивали, болтали, потом шли в спальню, начинали втроём, но Костя, улучив момент, отваливался и засыпал.
На самом деле он лишь притворялся спящим. Ему было намного интереснее наблюдать за Дилярой, чем участвовать самому. Он, правда, не знал, принимает ли она его внезапный сон за чистую монету или просто подыгрывает, но она всегда была на высоте. Да и Игорь, в отличие от других, ни разу не сказал, не шепнул, не сделал ничего, что могло бы не понравиться Косте.
Хотя люди попадались разные: кто-то пытался назначать Диляре тайные свидания, а кто-то начинал настаивать на каких-то особо извращённых формах секса. В таких случаях, чтоб спасти ситуацию, Костя начинал «внезапно» просыпаться, но не подавал вида, что стал свидетелем недостойного поведения. Никогда никого не упрекал, а просто вычеркивал из списка доверенных, допущенных к телу жены, лиц.

Диляра с Машей начали танцевать. Получалось у них довольно синхронно, будто действительно готовились и заранее тренировались. Избавившись от лифчиков, они подхватили упирающегося Андрея и, вытащив на середину «сцены», стали медленно извиваться вокруг, стараясь его раздеть. Он, как ни отбивался от полуголых красавиц, довольно скоро и сам остался в одних семейных трусах и коротких чёрных носочках.
Костя покосился на Игоря. Тот молча сидел и заворожённо, как бандерлог на удава, не отрываясь, смотрел на танец. Костя слегка толкнул его локтем в бок и подмигнул:
— Твоя работа?
— Я только предложил, — прошептал в ответ Игорь, — но не знал, что будет такое шоу. Попал Чижик в ощип.
Девушки обнялись и, не выпуская Андрея из середины, стали целоваться через его плечо. Когда они начали стягивать друг с друга трусики, Костя поднялся и, ухватив Игоря за плечо, попятился к двери на выход, прошептав:
— Пойдём, хватит человека смущать.
— Ему не до нас сейчас, — рассмеялся Игорь, как только они добрались до кухни. — Видал, какой он ошалевший? Мне кажется, он вообще ничего сейчас не видит: вся кровь от его головы отлила, вся до последней капли.
— Я тебе как медик говорю, — Костя опять налил себе рюмку, — он сейчас на пике нервного возбуждения, и достаточно даже лёгкой психологической травмы, чтоб заработать эректальную дисфункцию. Говоря простым языком, наши улыбающиеся рожи могут напугать его до импотенции.
— Ладно. Мы их через часик навестим, если там что-нибудь останется от Чижика, кроме клочка перьев…
— …и носочков. Скажи, Игорь, а тебя самого никогда не смущало чужое присутствие в такие моменты? Посторонние взгляды, руки, члены. Всё же секс считается в обществе довольно интимным делом.
— Знаешь, на групповухах я других, особенно малознакомых, людей даже не воспринимаю как свободных и независимых личностей. Для меня они — наши с Машей сексуальные игрушки, условно одушевлённые предметы для дополнительной  стимуляции. Все эти левые взгляды, руки, груди и члены дарят нам лишь особую остроту ощущений и больше ничего. Конечно, каждый из них получает при этом что-то своё, но меня это совершенно не интересует. Да даже если мы с Машкой оказались бы на оргии из сотни участников, да ещё и в разных концах комнаты, то всё равно это был бы только наш с ней секс, несмотря на другие тела между нами, а всё остальное — антураж игры.
— Да. Спасибо за откровенность, — Костя нахмурился, представив, что и их с Дилярой эти ребята в момент совместной близости представляют в роли бездушных вибраторов. — Не часто такое услышишь. Ну а если интимные встречи происходят не группой лиц по предварительному сговору, а где-то с кем-то наедине, не ревнуешь её?
— То, что Машка на стороне с кем-то спит, меня не волнует. Вернее, волнует, но в положительном смысле: я только рад за неё, пусть получает удовольствие. Я даже помогаю ей иногда, советую, как лучше подъехать к парню, как его легче в койку уложить. Так что нет, не ревную. Но вот она, мне кажется, не так благодушно настроена на мои левые повороты.
— Значит, я всё же был прав. Вот не верилось, чтобы она при таком характере, да и без ревности.
— Скандалов не устраивает, но к моим частным встречам с женщинами относится подозрительно. Выясняет, когда, куда иду, записывает телефон, требует, чтоб позвонил оттуда в определённое время. Говорит, что волнуется, чтоб ничего со мной по дороге не произошло, а мне кажется, чтоб ничего без её контроля не случилось. Не, ну как ты себе это представляешь? — Игорь потянулся было к коньяку, но, только коснувшись бутылки, одёрнул, словно обжёгшись, руку и спрятал её в карман. — Значит, в гостях, когда чай, послуживший поводом для визита, уже выпит, маски, то есть трусы, сброшены и в самый разгар гонки за наслаждением, когда оргазм уже замаячил на горизонте, я выключаю страсть, слезаю с девчонки и со словами «подожди, не кончай, я должен позвонить жене» удаляюсь в коридор?
— Не, у нас не так, — засмеялся Костя. — Диляру я считаю своей женщиной, полностью мне покорившейся и следующей за мной без оглядки. Поэтому то, что она меня поддерживала во всём, никогда не удивляло, а воспринималось как само собой разумеющееся. Кроткая, послушная, слова поперёк не скажет…
Тут за стеной раздался истошный женский крик. Игорь с Костей оба подскочили и, растерянно переглянувшись, кинулись в соседнюю комнату.

В центре матраса, на спине, без явных признаков жизни, подвернув под себя руку, лежал Чижик. Над ним, зажав руками рот, стояла обнажённая Диляра. Глаза её от ужаса округлились, пальцы мелко дрожали. Голая Маша сидела на его причинном месте и, чуть наклонившись вперёд, внимательно вглядывалась в безжизненное лицо.
— Что с ним? — Костя бросился к Андрею, прижался ухом к его рту, а руку положил на грудь. — Тихо! Помолчите пять секунд.
— Ну, — не выдержав страшной, даже какой-то зловещей тишины, просипел Игорь, — дышит?
— Нет, — спокойно и твёрдо ответил Костя. — Приступаем к реанимационным действиям.
— А эрекция есть, я же чувствую, — отозвалась сорвавшимся голосом Маша. — Значит, живой?
— Совсем необязательно, — Костя, задрав бездыханному Чижику голову, открыл ему рот и, поковырявшись там большим пальцем, прильнул к нему своим ртом и начал вдувать воздух. Оторвавшись, сердито бросил Маше: — Что сидишь? Давай качай ему грудину. Я вдохну два раза, потом ты начинай, считай до тридцати. Ну, поехали.
Он снова припал к Чижику, вдохнул пару раз и махнул Маше рукой. Та, не меняя позы, начала давить ему на грудную клетку.
— Чуть быстрее и чуть ниже, — Костя сдвинул её руки. — Вот так.
Игорь подошёл и молча обнял Диляру, но та, казалось, этого даже не заметила.
— Всё, — Костя медленно поднялся с колен. — Всё. Готов.
— Умер? — прошептала Диляра. Ноги её подкосились, и она стала медленно заваливаться на Игоря.
— Ну нет, наоборот — задышал, — Костя картинно радостно выдохнул. — А кто это его так уделал? Что это за садо-мазо игры в моём доме?
— Да ну, какие садо-мазо, — повеселела Маша, — мы его как лошадку объезжали с двух сторон, всё было хорошо. Но Ляра в пылу страсти, наверно, случайно его и придушила своей присоской. Он такой активный, неутомимый был, а потом брык — и всё…
— Жить захочешь, ещё не таким активным станешь, — осторожно засмеялся Игорь. — Надо же, чуть писей человека не удавили. Он за глоток воздуха боролся, а вы, поди, удивлялись: чего это он такой неутомимый?
— Я его всё время за корень жизни держала, — добавила Маша, так и не встав с Чижика, — не отпустила бы на тот свет.
— Андрей, — Диляра опустилась к нему на колени и взяла за руку, — как ты?

Тот потихоньку приходил в себя. Бледность исчезала, щёки розовели, дышал он торопливо и шумно. Открыл глаза и медленно обвёл комнату непонимающим взглядом, но вдруг подскочил, сбросив с себя Машу и оттолкнув Диляру, подхватил ком одежды и выскочил из комнаты.
— Это бывает, это просто шок, — Костя наклонился к сидящей на полу Диляре. Ему её было жалко до слёз, да, казалось, она и сама вот-вот заплачет. — Он опомнится, Лярочка, вернётся и извинится, вот увидишь.
— А ты был уверен, что откачаешь? — спросил Костю Игорь. — Или был риск потерять пациента?
— Вообще ничего не думал, действовал на автомате. Голова прозрачная, как стекло, ни одной посторонней мысли, только команды.
— Здорово мы сработали, — Маша поднялась с пола и, задрав руки к потолку, потянулась на цыпочках. — Я, честно говоря, чуть не кончила, пока ему сердце запускала.
— Конечно, ты больше тазом двигала, чем руками, — рассмеялся Игорь. — За корень жизни она его держала. Нет, вы слышали когда-нибудь такое?
— Я больше не хочу, — медленно и с расстановкой произнесла Диляра, затем вскочила и стала торопливо одеваться. — Не хочу его видеть. И вообще, мне всё это осточертело. — Её голос начал вибрировать, казалось, вот-вот она сорвётся на крик. — Приводишь домой неизвестно кого, а я должна с ним трахаться, подкладываешь меня под кого попало, а сам…
— Ляра, Ляра, — Костя подскочил и обнял её, с трудом подавив свою внезапную вспышку ярости. — Ну что ты, глупая, успокойся.
Головой он понимал, что эта её истерика вызвана психотравмой, что это временное состояние, надо дать ей возможность выплеснуть эмоции, успокоиться. Хорошенькое дело, чуть человека на тот свет не отправила, да ещё таким изуверским способом! Вот бы менты ржали, осматривая место происшествия. А с другой стороны, он сам себя с трудом сдерживал, чтоб её не придушить, заставив замолчать. Ни фига себе откровения, да ещё и при посторонних людях…
— Не вовремя я пить бросил, — полушёпотом, но довольно отчётливо обронил Игорь. Маша молча пожала плечами.

Вдруг раздался звонок в дверь. Все встрепенулись, но не сдвинулись с места. От неожиданности и неуместности некогда приятная уху мелодия показалась сейчас какой-то тревожной и зловещей, попросту чудовищной какофонией звуков.
«Будто будильник, — подумал Костя, — да, сон не самый приятный, но жутко интересный. А может, это всё и вправду снится? Сейчас открою глаза, перевернусь на другой бок и поваляюсь ещё минут десять». И он неожиданно зевнул, да так, что что-то громко щёлкнуло в челюсти. Звонок повторился, потом ещё — кто-то, жмущий кнопку по ту сторону двери, был настойчив, даже, пожалуй, слишком настырен. Но все растерянно стояли, поглядывая на хозяина дома, а Костя делал вид, что ничего не замечает.
— Ладно, — Маша шагнула к выходу. — Пойду открою, вдруг случилось чего.
— Ты хоть футболку накинь, — Игорь, не глядя, подхватил с пола какую-то розовую кружевную тряпочку и протянул ей. — Вдруг Чиж «Скорую» вызвал. Или ментов.
Маша раздражённо отмахнулась, подошла к двери и заглянула в дверной глазок. Звонок продолжал названивать.
— Странно, — пробормотала она почти про себя. — Нет никого.
Медленно отомкнула замок, приоткрыла дверь, выглянула — на площадке было пусто. Тогда, осмелев, она распахнула дверь и, выйдя, заглянула в пролёт лестницы. Вдруг из-за угла выскочил какой-то парень, подхватил её на руки и, закружив, поволок обратно в квартиру. Маша истошно завизжала, и в коридор выбежали все, включая Чижика, уже успевшего одеться до прежнего состояния. Игорь подскочил к гостю и стал вырывать испуганную Машу из его объятий, Костя пытался ему помешать, а Чижик, округлив от испуга глаза, попятился и вжался спиной в угол, словно опасаясь, что в пыли битвы его могут затоптать.

Парень, видимо, не ожидавший такого отпора, остановился, выпустил Машу и, прищурившись, оглядел всю окружившую его полукольцом компанию.
— Извини, — обратился незнакомец к Маше, мгновенно спрятавшейся за Игорем. — Я тебя сослепу с Дилярой перепутал. Не знал, что кто-то другой может дверь открыть, да ещё и в таком виде.
— Мишка?! — Костя распахнул объятья и полез обниматься. — Вот так сюрприз!
В высоком блондинистом кудрявом типе, что принёс с лестничной площадки замершую от ужаса, визжащую голую Машу, он после минутного замешательства узнал своего давнего, ещё с институтских времён, приятеля, неожиданно пропавшего с горизонта много лет назад.
— Рад тебя видеть, Костян, — Мишка похлопал его по плечу и рукой притянул к себе Диляру, намереваясь её поцеловать. — Дила, детка, ты по-прежнему прекрасна. Только грустная немножко. Обижает тебя твой вахлак?
— Раздевайся, знакомься и проходи, — Диляра подставила ему для поцелуя щёку. — Ты один или с Катей?
— «Раздевайся» из твоих уст звучит довольно пикантно, — рассмеялся Мишка и покосился на Машу, которая так и не одевшись, по-прежнему выглядывала из-за плеча Игоря. — А тебя как зовут, барракуда? — обратился он к ней.
— Маша, — слегка и недоверчиво улыбнулась та. — А чего это я барракуда?
— Да, когда эту рыбу поймаешь, она не рыпается, не бьётся, только зубами щёлкает, как ты давеча на лестничной площадке. Ещё раз извини.
— А где Катя? — Костя вдруг почуял неладное. У него был нюх на чужие беды, да и старый друг показался ему сейчас каким-то похудевшим, измотанным и уставшим. — Она с тобой или в Москве оставил?
— Да как сказать, — Мишка, чинно поклонившись, пожал Игорю руку. — И не со мной, и не в Москве. Бросила она меня год назад, собрала свои манатки и вернулась домой, в Нижний, вечерним поездом.
— Всё же не выдержала твоих вечных измен, — укоризненно покачала головой Диляра. — Отлично её понимаю. Жаль, а она так тебя любила. Я вообще была уверена, что она тебя скорее придушит, чем бросит. Вы ведь с самого детства дружили, росли по соседству, учились вместе. Ты сам-то как, не пробовал хотя бы ради неё не грешить?
— Проходи сюда, — махнул ему рукой из кухни Костя. Он устало опустился на стул и задумчиво поболтал остатки коньяка в бутылке. — Что за день сегодня такой: то свадьба — случка: кобелек да сучки, то похороны, слава богу, неудавшиеся, то вот теперь развод, правда, годовой давности. И всё это, — продолжил он, аккуратно разливая остатки коньяка на три рюмки, — буквально за три часа. Невозможно не выпить в такой ситуации.
— Я не пью, — помотал головой Мишка, по-прежнему стоя в прихожей. — Давно уже завязал. Как и с изменами, кстати. Но ревнивому Катиному сердцу, как видишь, это не помогло. Она и сама измучилась, и меня замордовала подозрениями, слежками и внезапными проверками.
— И ты тоже трезвенник? — На Костю вдруг накатило такое одиночество, что хоть волком вой, словно внезапно оказался в окружении знакомых, но абсолютно чужих людей. Он умоляюще посмотрел на остальных. — Игорь, Андрей?
— А я с удовольствием, — Маша, уже в платье, правда, невероятно мятом и расстёгнутом на спине, подскочила, сняла со своего запястья красные кружевные трусы и, перетянув ими распущенные волосы, ухватила обе рюмки. Передав одну Диляре, весело затараторила:
— День сегодня был, можно сказать, интересный, но главное, что кончился он хорошо. За это и выпьем! Правда, Лярочка?
— А он, думаешь, уже кончился? — ответила Диляра в тон мужу унылым, апатичным голосом и, в два глотка опустошив рюмку, недобро покосилась на Мишку. — Мне кажется, всё ещё только начинается.
— Значит, ты один возвращаешься в Москву? — после выпитой рюмки у Кости на душе порозовело, холодная тень одиночества растаяла, и он снова ощутил себя центром тёплой и дружной компании. — Когда уезжаешь?
— Через неделю, — отозвался Мишка. — Только не в Москву и не один, а с женой и в Мельбурн.
— Вот это да, — присвистнула Диляра. — Новость так новость. А жену когда покажешь? Почему в этот, как его… ну, как ты сказал, этот город?
— Это в Австралии, — Мишка отступил к входной двери. — А с женой могу хоть сейчас познакомить, она внизу в машине ждёт. Позвать?
— Спрашиваешь! — крикнул Костя, мысленно вскочив на ноги, но на самом деле лишь взмахнув рукой. — Зови быстрей. Только захвати чего-нибудь алкогольного, а то у нас, как назло, к твоему приезду всё кончилось.


                ***


Мишка, давясь от смеха, выскочил на лестничную площадку и, не дожидаясь лифта, сквозанул по лестнице вниз. Как же удачно, что Лиза осталась в машине! Вот был бы ей сюрприз: полный дом какого-то пьяного народа, девка голая по подъезду бегает, какая-то собачья случка, неудавшиеся похороны — настоящий дурдом. Костя, конечно, никогда скучно не жил, но для обычного неподготовленного человека тут будет явно перебор. А вот Диляра как увидела его, так глазами и заискрила, только непонятно — от злости или от радости. И «барракуда», кстати, очень даже ничего, вполне трахабельная деваха, на него сразу же стойку сделала, как только очухалась и трусы надела… правда, на голову.
Тут его догнал запыхавшийся невысокий черноволосый парень:
— Подождите, — крикнул он хриплым громким шёпотом. — Извините, Михаил, кажется.
— Да, чем обязан? Мы разве знакомы?
— Да, у Кости только что виделись. Я Андрей.
— А-а, извини, не признал. Зрение плохое, а очки редко ношу. — Миша вздохнул и спустя секунду пояснил: — Стесняюсь.
— Вы правда в Австралию уезжаете? — Андрей скакал по ступенькам рядом и всё время заглядывал в лицо, словно проверяя собеседника на искренность.
— Собираюсь, — Мишку этот внезапный попутчик раздражал, но он сдерживался, изображая на лице равнодушную приветливость. — А ты бывал там?
— Нет пока, но очень хотелось бы, — Андрей мечтательно зажмурился и, оступившись, чуть не слетел с лестницы. — Хоть бы одним глазком посмотреть на Австралию.
— Я только в Мельбурне был, да и то в июле. Что могу сказать: город серый и мрачный, холод, ветер, да ещё и снег пошёл. Кенгуру по улицам не бегают, коалы на тополях не висят, и весь транспорт по встречке катается. Цены высокие, люди высокомерные, короче, один сплошной стресс, чуть было опять не развязался. Проболтался там три недели, надо было открыть визу и домой.
— Не понравилось, но снова собираетесь?
— Да, — Мишка пожал плечами и уже даже открыл рот, собираясь менторским тоном объяснить этому явному инфантилу, что жизнь — это точка пересечения множества сторон и интересов. Что она похожа на реку со своими течениями, мелями, островками, пляжами, водоворотами и бурунами и управлять своим плаваньем по этой реке, руководствуясь принципом «нравится — не нравится», по меньшей мере смешно. Особенно если куда-то всё же планируешь доплыть. Но вместо всего этого он ещё раз повторил: — Да. Именно так.
Выйдя из подъезда, он свернул к небольшой парковке в глубине двора и, обернувшись, помахал Андрею на прощание рукой, надеясь, что тот правильно поймёт этот неприглашающий жест.

Лиза, как и обещала, дисциплинированно сидела в закрытой машине и читала какую-то замызганную английскую книжку в мягком переплёте. Мишка несколько секунд оценивающе смотрел на неё через стекло, удовлетворённо кивнул и тихонечко постучал ладонью по крыше автомобиля. Она вздрогнула, взглянула в противоположную сторону и, никого там не увидев, удивлённо оглянулась. Мишка давно уже заметил эту её особенность: стоило ему привлечь её внимание к чему-то интересному по дороге: «О, смотри, смотри, какой дом, человек или собака!» — Лиза всегда поворачивалась в другую сторону и, старательно вглядываясь, долго искала там это что-то, хотя они уже давно проехали мимо. Сначала он удивлялся, потом начал посмеиваться, а после привык и просто перестал обращать на это внимание.
— О, — обрадовалась Лиза, открывая окно. — Ну наконец-то. А чего такой грустный, случилось что-то?
— Всё хорошо, — Мишка обошёл машину и сел за руль. — Пойдём, я тебя с друзьями познакомлю. А то уедем скоро, кто знает, когда ещё увидимся.
— Сейчас?! — Она откинула солнцезащитный козырёк и заглянула в зеркальце. — Но я не готова, надо косметику, причёску сделать, платье одеть.
— Надеть, — поправил её Мишка. — Ты же говорила, что в Австралии никто не красится и не наряжается. Развратила тебя Русь-матушка. Наверно, без кружевного белья, в повседневке сейчас и в гости не пойдёшь.
— Если ненадолго, то кружевное бельё не обязательно.
— Да бельё вообще не обязательно, — вздохнул Мишка, вспомнив голую девчонку на лестничной площадке.
— Снимать не буду, даже не думай. Куда ты меня ведёшь, это что, секс-вечеринка?
— Нет, нет, что ты, — засмеялся Мишка, а про себя подумал: «Чёрт его знает, на самом деле». — Просто старые друзья.
— Ты что, меня стесняешься? — неожиданно она обиделась на его смех. — Меня можно только каким-то старикам показывать?

Мишка чуть снова не рассмеялся, но, сдержавшись, прикусил язык. Уже год, как он встретил Лизу, но всё не мог привыкнуть к её какой-то детской непосредственности. Порой на действительно важные вещи она не обращала внимания, а из-за случайного шуточного слова обижалась. Он догадывался, что отчасти это происходило из-за того, что русский не был её первым языком, хоть и являлся родным. Она родилась далеко от Москвы, где они познакомились, и даже довольно далеко от России — на самом юге Австралии, где жара, двигаясь от экватора и уже растратив свою знойную страсть на тропики севера и пустыни центра страны, теряла свою испепеляющую сущность, и климат там вполне справедливо называли умеренным. Она выросла в маленьком, с удивительно ласковым названием, городке Санберри, в получасе езды от Мельбурна, в семье потомков русских иммигрантов. Её предки ещё в гражданскую войну перебрались туда из Харбина, где служили на КВЖД, и, хоть никто из них за почти сто лет так и не побывал в России, русский язык они бережно хранили и передавали по наследству. Причём говорили на нём прекрасно, правда, с лёгким акцентом и в несколько старомодной манере. Лиза, воспитанная на бабкиных рассказах о прекрасной родине, с детства мечтала там побывать и, как только закончила университет, помчалась в Москву.
Познакомились они на «прессухе» — на какой-то из многочисленных пресс-конференций, где Мишка представлял «Комсомолку», а Лиза — одно из иностранных информационных агентств. Он сразу обратил на новенькую внимание: высокая, голубоглазая, длинные золотистые волосы затянуты в толстую косу. Вполне среднерусская внешность, но иностранку в ней выдавали два момента: полное отсутствие косметики и совершенно нетипичный для соотечественников доверчивый взгляд. После официальной части был небольшой банкет, где Мишка к ней и подкатил.

Обставлял он первое знакомство всегда одинаково: начинал разговор равнодушным тоном, даже с некоторой ленцой, но в процессе, якобы увлекаясь, начинал выказывать собеседнику свою симпатию. Тут самое главное было — не переборщить: достаточно, если после первого знакомства девушка тебя запомнит просто искренним, лёгким, дружелюбным человеком, — значит, первый шаг сделан. Если же она тебе при ближайшем рассмотрении не понравилась, то второго шага делать просто необязательно: останется шапочное знакомство, мало ли как жизнь повернётся, всегда может пригодиться в голодный год. Правда, однажды такая вот «шапочная знакомая» вдруг воспылала к Мишке нешуточной страстью и беззастенчиво названивала, а при случайных встречах буквально вешалась на шею, попутно обвиняя его в непорядочности. Сначала это его забавляло, но вскоре стало раздражать, тем более что она и сама становилась всё агрессивнее. Мишка, решив избавиться от такой поклонницы, долго колебался в выборе метода: то ли сослаться на строгую ревнивую жену, то ли признаться ей по секрету в гомосячестве. Голубой ореол в журналистских кругах, конечно, приговором не считался, но определённый дискомфорт создавал. И Мишка, трезво взвесив все за и против, натравил на неё Катю. Вернее, не то чтобы натравил, а просто не препятствовал их с Катей пересечению. Жена, измученная самыми мрачными и небеспочвенными многолетними подозрениями, впервые обнаружив живого врага — источника всех своих напастей в семейной жизни, — похоже, вдарила из всех орудий. Подробностей Мишка не узнал, но «шапочная» пропала с концами, сам же он отделался лишь небольшим скандалом и был безумно рад такому размену.

Тогда, на банкете, Лиза стояла в одиночестве и с недоумением вертела в руке бутерброд с красной икрой. Мишка, подгадав момент, «случайно» её толкнул, извинился, завёл разговор о рыбных закусках, Дальнем Востоке, путешествиях и наконец о ней самой. Уже через полчаса научил её пить неразбавленную соком водку и закусывать красной икрой, которую она, впервые там увидев, приняла за болотные ягоды, типа морошки, и никак не могла решиться попробовать. С банкета они ушли вместе, долго гуляли по улицам, потом сидели в каком-то простеньком, но очень уютном уличном кафе и разговаривали, разговаривали без конца.
Ночевать домой Мишка в тот день не пришёл, позвонил Кате и, притворившись вусмерть пьяным, впервые её обманул, наговорив какой-то вполне реалистичной чуши про чей-то неожиданный день рождения на левой даче. Та так удивилась его состоянию, тому, что он накидался после многих лет трезвой жизни, что даже ругать его не стала, лишь взяв честное слово нигде в таком виде не шарахаться и пределов дачи не покидать. Слово Мишка сдержал и до семи утра за пределы Лизиной квартиры не выходил. Последствия бессонной ночи он легко замаскировал дома под похмелье и весь следующий вечер ничком лежал на кровати, с головой закутавшись в плед.

Прошёл вечер, потом ночь, но легче не становилось. Утром он встал разбитым, поехал на работу, чем-то занимался целый день: что-то писал, кому-то звонил, о чём-то разговаривал, даже с кем-то ругался, но всё это происходило будто автоматически и на заднем фоне, а сам он всё время был с Лизой. Вернее сказать, это она была с ним в его голове и ни на минуту его не оставляла в тот день, а на следующий он сам ей позвонил. После первых слов «Здравствуй, это я…» Мишка вдруг осознал, что, кажется, влюбился. Пришёл в ужас, его буквально затрясло, как в лихорадке, трубка едва не выскользнула из рук, будто ему сообщили по телефону страшный диагноз. Да, в общем-то, так и было. Ничего хорошего эта неожиданная влюблённость не сулила, в планы его не входила, и он решил ей сопротивляться до конца, но чем больше упорствовал, тем хуже ему приходилось. Теперь Мишка пролёживался в одиночестве, отвернувшись к стене, все вечера подряд. Ему не только морально, но и физически было плохо: его колотило в ознобе, как при лёгком гриппе, мучила бессонница, приступами накатывала беспредметная тоска. А Катя, посчитав, что это последствия перепоя после такого долгого воздержания, его не трогала, но тайно проверяла, не прячет ли он где дома алкоголь. Он это всё, конечно, замечал и никак не реагировал, хотя прежде уже изошёл бы на шутки и подколы, но ныне он был кроток, вял и безынициативен.

Неделю он мужественно держался, чуть умом не тронулся, заставляя себя не думать о Лизе, но в какой-то момент, будто отчаявшийся выбраться пловец, сдался на милость волн, и его тут же понесло, помчало течением в неизведанные дали. И стало всё так хорошо, как и быть не могло бы на свете. Лиза все эти терзания пропустила, да она вообще с общением не лезла, будто бы его единственного звонка после той ночи было достаточно. Мишку, с одной стороны, эта её независимость радовала, а с другой — раздражала: чувствовал он в этом какое-то непривычное равнодушие к себе. Даже презрение или вражду, особенно открытую, он переносил легче, чем безразличие.
С ранней юности Мишка отчаянно и неумело пытался флиртовать с девчонками, иногда срывался и беззастенчиво приставал к ним с пока ещё неясными для себя на тот момент намерениями. То в одну влюблялся, то в другую, но никакой хоть более-менее постоянной дамы сердца он так и не завёл, да и Катя непрерывно была рядом и всегда в итоге оказывалась самой лучшей. Но она была всё же для него в первую очередь другом, соседкой, одноклассницей, а уже потом — девочкой. А когда подрос, перессорился со всеми своими друзьями, пытаясь отбить у них подружек. Зачем это ему было нужно, Мишка не знал, но какое-то смутное беспокойство, бродившее в душе, удивительным образом рассеивалось, стоило ему перетянуть внимание чьей-то девушки на себя. И он тут же терял к ней малейший интерес, будто просто что-то хотел проверить или доказать, причём то ли себе, то ли другим.
— Знакомьтесь, это Лиза, — Мишка сделал шаг в сторону, и стоявшая за ним девушка широко улыбнулась и сделала книксен.
— Очень приятно, — дружелюбно ответил за всех казавшийся протрезвевшим Костя и махнул рукой в сторону остальных: — Это Диляра — моя жена, Игорь — друг по совместному хобби, а Маша — его жена и моя любовница.
— Хорошо, — сказала Лиза, протянув обе руки. — Давайте знакомиться.
Костя только потянулся целовать одну руку, как Игорь прильнул к другой. Они переглянулись и, не в силах сдержаться, захихикали.

Компания устроилась в комнате за плотно заставленным тарелками, закусками и бутылками журнальным столиком. Костя в радостном возбуждении от встречи со старым другом и очередной поллитры коньяка болтал не закрывая рта.
Мишка с интересом разглядывал Костю. Давненько он не видел хозяина дома, и не сказать, что тот как-то изменился: лишь покрупнел, стал солидней и представительней, что ли. Но вот Диляра заметно повзрослела и как-то похорошела. Он запомнил её девчонкой в коротком выцветшем сарафане, и на тебе — уже такая дама. Мишка представил её с высокой причёской, в вечернем платье и в длинных, по локоть, перчатках, но… через секунду платье превратилось в чёрный кружевной комплект белья, оставив остальные аксессуары без изменения. Он невольно залюбовался этой воображаемой картинкой, подумав про себя: «Э-э, нет, ей больше идёт белое».
— «Белое»? — удивлённо переспросил его Костя. — Выпьешь? У нас из белого только текила.
— Да, текила, — медленно проговорил Мишка, не сводя взгляда с Диляры. — А помнишь, раньше мы ничего, кроме спирта, и не пили. Никаких виски, ромов, коньяков и прочих алкогольных разносолов не пробовали, да и не стремились. Жизнь была проще, естественней и, пожалуй, радостней. Порой очень хочется туда вернуться.
— Ладно, чего ты, не нагнетай, — похлопал Костя его по плечу. — Зато сейчас вкусов разных больше. Да это не только в алкоголе, это во всём. Вообще в жизни, понимаешь? Вот вспомни, какими мы были: нищие, вечно невыспавшиеся, голодные, причём не только желудком. Всё искали, где бы пожрать, выпить и кого бы трахнуть.
— Как волки, — вставил свою реплику Игорь. Видно было, что ему очень хотелось поучаствовать в разговоре. — Я тоже такой был в юности. Как выжил, сам не знаю, просто повезло, наверное. Вот, например, — он зажмурился, делая вид, что вспоминает историю. — Однажды я проснулся в закрытой комнате общаги. За дверью музыка, смех — дискотека, одним словом. А меня, видать, как перебравшего, отвели, уложили в кроватку, да дверь на ключ закрыли. И я, желая присоединиться к этому празднику жизни, начал стучать, кричать, умолять, чтоб выпустили. Но нет, то ли музыка мои вопли заглушала, то ли ключа не было, а может, просто не хотели меня видеть. Тогда я открыл окно и из комнаты по узкому карнизу перелез на уступ соседнего окна, которое как раз выходило в коридор, где дискач бушевал. Но открыта там была только форточка — я за неё уцепился и давай орать. Люди на подоконнике подпрыгнули, сигареты побросали, рамы открыли, меня затянули. А между прочим, это был седьмой этаж. Зима, скользко.
— Ну и дурак, — отозвалась Диляра, глядя Мишке в глаза.
— Сам знаю, — ответил Игорь, потрепав её по коленке. — Сейчас бы не полез, завернулся бы в одеяло и спать лёг.
— Как же, — Маша вдруг презрительно засмеялась. — Лёг бы он спать. Ну, сегодня, может, и лёг бы, а ещё полгода назад такие коленца откалывал — только держись. Мне Жанка Королькова в подробностях твои похождения живописала.
— Мария! — Костя погрозил ей рюмкой. — Чего ты мужа перед иностранной делегацией позоришь!
А Мишка всё по-прежнему смотрел на Диляру, белый шум разговоров обволакивал его, накатываясь волнами то справа, то слева. Он ни слова из этих звуков не разобрал, да и не стремился. Карие, чуть раскосые глаза смотрели на него, казалось, даже не мигая. «Ну что, — будто спрашивали они, — ты наконец-то счастлив?» Взгляд был тёплый, даже ласковый, и чего ему раньше казалось, что она на него злится.

Последний раз они виделись накануне его отъезда в Москву. Сидели вдвоём в каком-то сомнительном шалмане, старательно, но неправдоподобно изображавшем ресторан. Даже на пивную невысокого пошиба это заведение ну никак не тянуло, зато было безопасно встречаться — вряд ли кто из знакомых, хоть и на спор, отважился бы здесь поужинать. Начиналась поздняя осень, погода раскисла, холодный ветер на пару с мелким нескончаемым дождём окончательно вымывали из памяти жаркие солнечные дни незаметно пролетевшего лета. В такую погоду хочется, чтоб поскорее наступила зима, снежная, морозная, с ранними сумерками и поздними рассветами, лишь бы закончилась моментально надоевшая серая, голая, сырая осень.
Мишка, пряча глаза и фальшиво улыбаясь, рассказывал Диляре о своих планах по переезду в Москву. Она молча, не прерывая, не переспрашивая, слушала, и глаза её наполнялись слезами. Лишь один-единственный раз она перебила его весёлый трёп, спросив дрожащим голосом:
— Когда?
— Не знаю пока, — пожал плечами Мишка, хотя дома в ящике стола лежали давно уже купленные на СВ в «Нижегородец» на него и Катю билеты. — Может, через месяц. Но я не могу тебя взять с собой, а как же Катя? Да и Костя…
— А как же я? Ты можешь просто не уезжать, тебя никто не гонит и на верёвке не тянет.
— Нет, Дил, нет, — он поспешно, может, даже слишком торопливо начал её убеждать. — Всё уже решено. Если я хочу чего-то добиться в жизни, мне нужно ехать в Москву. И именно сейчас, иначе застряну, завязну здесь. Засосёт меня это волжское болото.
— И в этом болоте я, видимо, пиявка. И, наверняка, не единственная.
— Ну что ты, — внезапно испугался Мишка. — Единственная.
— А Катя кто, русалка болотная? Принцесса Кикимора? — В глазах Диляры заблестели слёзы. — Мне кажется, что ты вообще никого не любишь. Придёт время, её тоже бросишь и на другую перепрыгнешь. Как блоха скачешь с…
— Дилочка, — взмолился Мишка, навалившись на стол. Он протянул руки и накрыл своими ладонями её холодные пальцы. — Ну как же мне это тебе объяснить?! Хочешь, поедем ко мне сейчас, всё обсудим, я так давно тебя не обнимал, — а в его голове промелькнуло «раздевал», — Катя только послезавтра из Питера вернётся, так что квадрат свободен. Хочешь?
Диляра насупилась, молчала, рук своих не отнимала, но и плакать уже вроде не собиралась. Мишка смотрел внимательно, пытаясь поймать мельчайшую перемену в её лице. Вот она, кажется, кивнула, еле заметно, но качнула утвердительно головой. Мишка оглянулся на огромные окна: серый день медленно превращался в свинцовый вечер, да ещё и начал накрапывать мелкий дождь.
— Посиди, — он вскочил и схватил куртку. — Я сейчас машину поймаю и поедем. Одевайся пока, я быстро.
Дождь из-за стекла только казался мелким, снаружи же он лупил большими холодными каплями, правда, не сверху, а откуда-то сбоку, попадая прямо в спрятанное под капюшон куртки его лицо. Словно сама природа старалась охладить, отрезвить, остановить рвущегося куда-то Мишку. Машину он поймал не сразу, всё же не центр города, минут десять на это ушло, и когда он вернулся за Дилярой в кафе, там уже никого не было. «Сбежала, — подумал он не слишком раздосадованно, — ну, может, это и к лучшему. Долгие проводы — лишние слёзы, тем более всё равно уже через две недели поезд».

— Товарищ, — Костя пьяно приобнял Мишку за плечи. — Ты с нами? Что не отвечаешь? Как говорила наша школьная химичка: «Хватит витать в облаках — пришло время бросаться камнями вниз». Мы ведь с этим товарищем восемь лет учились в одном классе, пока я в училище не ушёл, — обратился он к остальным, взъерошив Мишкину причёску. — А сколько всего в школе было, да и потом тоже! А помнишь, в общаге медулища на каникулы осталась девчонка такая рыженькая, худенькая, то ли Таня, то ли Аня? А мы забрели втроём наудачу: озабоченные и не очень трезвые, да с полдюжиной сухарей в карманах. Думаю, она до сих пор помнит ту пьянку, вряд ли в её жизни случилось что-то более романтическое и одновременно с тем разнузданное. Где, интересно, она сейчас.
— Она через полгода после того за Пашку Клюкина замуж вышла, — отозвался Мишка ровным голосом, — у них вскоре ребёнок родился. Девочка, кажется.
— Да ладно, — опешил Костя, — а чей ребёнок-то? Там ведь кроме Паши ещё двое в равной степени поучаствовали. Она что, ему уголовкой пригрозила?
Мишка лишь пожал плечами. Диляра поморщилась, резко вскочив, собрала со стола пару тарелок и выскочила на кухню.
— Ну вы и жуки! — пьяно воскликнула Маша. — Нашли чем хвастаться: напоили девку, отымели и по углам. Да вы молиться должны на этого Пашку, что он вас от реального срока отвёл. А то загремели бы группой лиц, да по предварительному сговору, да ещё с отягчающими. Лет по семь-восемь при хорошем адвокате запросто бы получили. — Речь её начала потихоньку запинаться, буквы в словах путаться: то лишние влезут, то парочка потеряется.
— Может, они по любви поженились, — робко вставила Лиза тихим, почти призрачным голосом, что обычно свидетельствовало о её крайнем смущении и волнении. — Столкнулись случайно, познакомились, начали общаться. Я согласна, обстоятельства встречи не самые обычные. Но то, что он не отвернулся от неё после случившегося, а сделал ей предложение, — говорит о многом.
— По любви? — присвистнула Маша. — Ну, может, конечно. Главное — детям не рассказывать, как познакомились. И мне почему-то кажется, что инициатором этого изнасилования был ты, Костя. Пашку вашего не знаю, но раз на ней женился, то не в счёт. На Михаила не похоже: он вот сидит, грустит, о ребёнке чужом помнит. Может, ему и стыдно немножко, но он честный, совестливый и верный — это же видно.
— Что ты несёшь? Какого изнасилования? — засмеялся Костя, и все сразу же почувствовали искусственность этого веселья. — Да там такая медсестричка была, пробы ставить негде…
Мишка вдруг услышал, как на кухне с коротким звонким треском грохнула тарелка, и сразу представил, как осколки с сухим звоном разлетелись по комнате, ещё несколько секунд тихо позвякивая и вращаясь на полу. А над ними стоит, беспомощно опустив руки, Диляра, глаза у неё красные, заплаканные, губы дрожат, она еле сдерживает рыдания, как тогда в кафе. Его вдруг осенило: в её взгляде не было ни тепла, ни ласки. Только грусть, сожаление и даже презрение к нему. И он, не в силах удержаться, рывком поднявшись, направился на кухню.

Диляра стояла спиной и вытирала чашку, когда он, положив ей руки на плечи, силой повернул к себе. Слёз, к его удивлению, на её лице не было, даже мало того, она улыбалась, а, увидев его, вспыхнула, и, кажется, от радости. Мишка и по дороге на кухню не смог придумать, с чего начать разговор, а сейчас совсем растерялся. Сколько раз он вспоминал о ней эти годы, сколько раз представлял эту встречу! И чаще всего в его мечтах они сначала ругались, даже иногда дрались, но потом всё равно выяснение отношений заканчивалось объятиями, поцелуями и постельными сценами.
— Привет, — еле слышно произнёс он хриплым, сдавленным голосом, но, сам испугавшись своего тона, прочистив горло лёгким рычанием, поспешил добавить: — Порезалась?
Диляра помолчала несколько секунд и, усмехнувшись, ответила:
— Долго же ты такси ловил, не прошло и пяти лет.
— Я же вернулся, — Мишка обнял её и крепко прижал к себе.
— Вернулся, — прошептала она ему на ухо, — чтобы опять сбежать. Как тогда, осенью.
— Я же вернулся, — повторил он уже с досадой.
— И опять не за мной, — она слегка приобняла его. — Ох и дура же я была тогда, сразу поняла, что ты сдрыснул, но ещё ведь подождала для приличия. Чтоб последние сомнения развеять.
— Я же тогда вернулся, — тихо произнёс Мишка, чувствуя, как внутри поднимается беспомощная обида. От невозможности объяснить, оправдаться, всё внутри сжалось, и к глазам вдруг подступили слёзы. — С такси вернулся, а тебя нет.
— Да-а-а-а? — растерявшись, Диляра подняла лицо и заглянула ему в глаза, но тут же нашлась и продолжила: — И что бы это изменило в нынешнем положении дел? Всё равно бы уехал со своей Катей, а меня ему, — она мотнула головой в сторону комнаты, — спихнул, чтоб в планы твои не мешалась. Мне Костя как-то по пьянке ляпнул, что он тебе за это ещё и денег заплатил. Отступные. Это что, правда?
Мишка даже не представлял себе, насколько он боялся этого вопроса. Сердце будто замерло, скользнуло куда-то вниз, холодея на лету, и, ударившись оземь, рассыпалось мелкими ледяными брызгами. В критических ситуациях его накрывала паника, полностью вырубая способность мыслить. Сильнее ее были только инстинкты: беря управление на себя, они не только нередко спасали его репутацию, но случалось, и жизнь.

 Мало соображая, что он делает, Мишка легко подхватил Диляру на руки, посадил на край кухонного стола и принялся целовать. Первым прикосновением он стёр с её губ эту издевательскую ухмылочку. Диляра, казалось, растерялась, а он, не ослабляя напора и словно вытряхнув из памяти все поцелуи, которыми он одаривал её в своих фантазиях за эти годы, не давал ей передышки. Застигнутая врасплох, она даже не старалась сопротивляться, и мало того, Мишка почувствовал, что стала отзываться на его ласки. Ответный поцелуй её оказался обманчиво робким и тихим — как волна, от которой даже опытный серфингист не ждёт ничего особенного. Но потом она раскрылась. Подняла его, понесла, заставила забыть обо всём, кроме скольжения по её губам, кроме сладкой опасности потерять контроль. Он будто летел по гладкой стенке волны на предельной скорости, ощущая одновременно восторг, страх и почти болезненное счастье. И чем дольше длилось это скольжение, тем сильнее хотелось только одного — чтобы волна не кончалась. Его руки, без остановки гладившие её по спине, в какой-то момент спустились на бёдра, обнаружив задранную выше ватерлинии юбку. Вдруг он почувствовал и её руки: торопясь и сбиваясь, Диляра, путаясь в его одежде, пыталась расстегнуть ремень брюк. Только, жалобно звякнув пряжкой, ремень, словно змея, выпустившая собственный хвост, безжизненно повис в шлёвках джинсов; только Мишка, медленно, но настойчиво проведя ладонями по гладкой коже её бёдер, добрался до тонкой кружевной преграды, слегка царапнувшей подушечки пальцев; только Диляра, не переставая, впрочем, целоваться, сдвинулась на самый край и, откинувшись назад, оперлась руками на столешницу, как прогремел взрыв.

Мишка от неожиданности подпрыгнул и округлёнными от ужаса глазами уставился на лежащую на полу микроволновку: из распахнутой дверцы вываливались крупные осколки прозрачной тарелки, перемешанные с какой-то едой. В дверях с перекошенным лицом стоял Костя, в одной руке он сжимал пустую винную бутылку, а другой держался за край холодильника.
— Ну, — заорал он, и внезапно наступившая тишина во всей квартире сделала его крик ещё оглушительнее, — опять за старое!
Но тишина не исчезла. Она осталась. Сначала — в виде пустоты между предметами, в которой всё ещё дрожал воздух после падения микроволновки. Потом — в паузе, слишком длинной, чтоб быть случайной. И наконец — как плотное, вязкое присутствие, заполнившее кухню до краёв. Она не просто наступила — она заняла место. Словно застыла между ним и тем, что он увидел.
Оторопевший Мишка хотел сделать шаг ему навстречу, но ноги будто забыли, что умеют двигаться. Он скосил глаза на Диляру: та, закрыв лицо ладонями, уткнула его в колени, сложившись пополам, и мелко, беззвучно дрожала.
И вдруг тишина дрогнула. Сначала почти незаметно — как тонко натянутая нить, которую кто-то случайно задел. Кухонный кран отпустил набухшую каплю, и она ударилась о металл мойки с таким бытовым, ничтожным звуком, что в другой момент его бы никто не заметил. Но сейчас она прозвучала как выстрел. Тишина сломалась. Не исчезла — именно сломалась, как стекло, в котором появилась первая трещина. И в эту трещину сразу пошёл воздух. Мир снова стал двигаться. Мишка вздрогнул так, будто его вернули в тело, и посмотрел на Диляру. Та приподняла лицо и умоляюще смотрела на мужа.
Капля упала снова. И в этот раз никто уже не делал вид, что это просто звук. Костя двинулся первым — резко, будто из-за этой секундной паузы он уже опаздывал и боялся не успеть. Пол под его ногой сухо скрипнул, принимая на себя тяжесть и решительность шага. Мишка, понимая необратимость его следующего действия, поднял сжатые кисти, имитируя боксерскую стойку.
Может, как раз этим его и спровоцировал. Костя рванулся вперёд, размахивая кулаками, но было в этой его атаке какое-то отчаянное — ярость пополам со слезами — бессилие, словно пытался он не нанести физический урон, выплеснув вспыхнувшую ярость и злость, а стереть сам факт происходящего.

               
                ***


Игорь уже начинал скучать, когда услышал, как что-то бахнуло на кухне. Грохнуло знатно, объёмно, точь-в-точь как ртутная лампа, подложенная в костёр. Он оглянулся по сторонам: ни Лиза, ни Машка и ухом не повели — они, сидя от него по бокам, вели оживлённый разговор, абсолютно его игнорируя, лишь случайно толкая и задевая, словно диванную подушку, огромную мягкую игрушку или свёрнутый рулоном матрас. Диляра ещё полчаса назад незаметно куда-то выскочила, потом пропал этот новый гость Михаил, а следом, спохватившись, что кончились напитки, побежал за добавкой на кухню и Костя.
Игорь поднял голову, уловил ухом за стенкой какой-то нечеловеческий рык и следом шум падающей на пол мебели.
— Слыхали? — Он оглянулся на девчонок и попытался встать. Но Маша, обхватив его за шею, усадила обратно и, уже придерживая на месте, чтоб не загораживал собеседницу, продолжила прерванную речь:
— …да я вообще не ревнивая, веришь? Мне на его любовный список начихать, главное, чтоб я в нём под первым номером была.
— Но ты же никогда наверняка этого не узнаешь, — подумав немного, отозвалась Лиза, — а незнание рождает сомнения, а сомнения — это страшная, разрушительная вещь в любви.
— А, — пьяно отмахнулась Маша, — я сразу почувствую, если кто-то меня затеняет. А как найду — уничтожу.
— Её или его?
— Там, кажется, мордобой какой-то начинается, — подскочил, потеряв терпение, Игорь. — Что вы не вдупляете совсем? Как курицы тупые тут сидите, кудахтаете.
— А чего ты встрепенулся, как молодой петушок? — издевательски засмеялась Маша. — Они сами разберутся. Ты-то чего лезешь? Ну, поучит муж свою бабу, как перед посторонними жопой вилять, подумаешь.
— Какое вилять? — изумился Игорь. Ему вдруг показалось, что это происходит невзаправду, может, он просто прикорнул на диване и видит сейчас какой-то кривой, дурной, похмельный сон. — Они же свингеры.
— Кто свуингэрс? — опешила Лиза, внезапно растеряв свой безупречный русский язык, и даже в полумраке стало заметно, как округлились её глаза. — Мища?
— Нет ума, считай — калека, — Маша бахнула залпом рюмку красного вина и, оскалив зубы в немом рычании, мельком посмотрела в упор на Игоря. — Какой ещё, Лиза, свингэрс, тьфу, прости Господи. Ну, было у них там, видимо, что-то когда-то, а тут встретились — и куда деваться? Прижало засадить напоследок.
— Ей или ему?
— Ну, мать… — Маша лишь нетрезво повела плечом. Потом, подумав пару секунд, показала ей одну руку и сказала: «Ему». Подняла вторую: «Ей». И после этого громко хлопнула в ладоши: «Поняла?!»
— Ах, — Лиза кивнула, прикрыв ладонью рот.

Игорь прикусил язык и притих. Он ещё не привык, что добровольная трезвость в пьяных компаниях априори считалась душевным недугом. Хоть напрямую его и не спрашивали: как оно там, в потустороннем Сухоземье, но относились соответственно. Зато каким счастливым он себя чувствовал по утрам после попоек! Пока гости, ворочаясь, морща и без того мятые лица, собирали в отяжелевшую голову расползшиеся за ночь нетрезвые, перепутавшиеся мысли, он, встав в семь и уже плотно завтракая после утренней пробежки, совершенно искренне им сочувствовал. Даже настолько, что нередко после ежеутреннего забега возвращался с пакетом, перезвон содержимого которого поднимал на ноги даже самых отчаянных похмельных скептиков. Но ему всё равно нравились застолья, искренние разговоры, пьяные откровения: люди порой удивительно просто раскрывались, словно стремясь сбросить, а кто-то уже случайно потеряв, привычные маски. Правда, точно попадать трезвым языком в пьяные разговоры он пока не научился: то промолчит, где надо было хоть понимающе кивнуть, то ляпнет что-то обжигающе отрезвляющее для окружающих, ломая доверительную атмосферу нетрезвой беседы.

— А ты что, Лиза, — Маша понизила голос до громкого шёпота, — никогда никому рогов не наставляла?
Та лишь молча отрицательно мотнула головой.
— А с женатыми? — Маша заговорщицки подмигнула. — Ну, женатым ты не отказываешь из-за боязни разрушить его семью?
Игорь вдруг почувствовал себя случайным свидетелем интимного разговора, невольно подсушивающим чужие секреты. Но он лишь замер, боясь выдать своё присутствие и тем испортить или даже прервать этот диалог.
— Каждый, я считаю, — чуть подумав, медленно, словно подбирая слова, отозвалась Лиза, — должен решать свои проблемы самостоятельно. Я не ревнивая и никогда не буду следить, выяснять, есть ли кто ещё у моего партнёра. Во-первых, это унизительно, а во-вторых, всё равно не уследишь. Поэтому я поступаю умнее: я доверяю.
— Дура ты доверчивая. Вот и всё!
— Машка, — Игорю показалось, что этот разговор вот-вот выплеснется в ожесточённый спор, а, зная эмоциональность подбухнувшей жены, может, и в ссору. А там, чем чёрт не шутит, может, и в драку, — следи за словами, фильтруй лексику.
— Нет, ну а чего! — вдруг та возмутилась. — Доверяет она. А ты знаешь, что твой «Мища» пару часов назад меня голую на руках качал? Сейчас он Дилярку на кухне отжарил, а попалась бы я ему в узком коридорчике, он и меня бы трахнул, даже не сомневайся.
— А ты бы дала? — неприятно удивился Игорь. Этот малознакомый гость ему сразу не понравился: типичный самоуверенный эгоист с жёстким, раздевающим взглядом. Он чувствовал в нём лишь холодный расчёт самовлюблённого человека и ни капли душевности, сердечности или хотя бы сочувствия. «И что только в таких женщины находят? — подумал он с тоской. — Диляра ему тут же на кухне дала, Машка, вон, готова в любой момент перед ним ноги раздвинуть, а Лиза так вообще за него замуж вышла. Может, надо с ними, с бабами, пожёстче: пришёл, глянул мутным взглядом, цап за грудь — и на диван? Да, но мне самому такое общение с женским полом было бы не в радость. Всё же не хватает во мне брутальности».

Однажды, много лет назад, Инга поделилась с ним детским воспоминанием о том, как ещё в начальных классах дома, после школы, она с подружками играла в изнасилование. Двое-трое девчонок подхватывали одну, тащили в комнату и пытались, сломив её сопротивление, раздеть. Игра заканчивалась, когда на «жертве» оставались только трусы. Игра эта настолько возбуждала, вызывала какие-то глубинные, совсем не детские эмоции, что, как говорила Инга, все хотели побыть на месте насилуемой, ссорились, спорили из-за очереди на эту роль.
— Хочешь проверить? — усмехнулась Маша.
Тут хлопнула дверь, и в комнате появился Михаил. Он медленно, не глядя по сторонам, прошёл мимо и упал в кресло в противоположном, дальнем от них углу.
— …И тут выбегает он из кустов и распахивает куртку, — неожиданно, будто продолжая прерванный разговор, сказала Маша и развязанно рассмеялась. — Молодой парень, мордочка безобидная, сам трясётся то ли от страха, то ли от холода. А я от неожиданности даже испугаться забыла. Смотрю на него в упор, растерялась и вдруг, неожиданно даже для самой себя, выдаю хриплым голосом: «Прикурить есть?!»
— А он? — еле слышно прошелестела Лиза.
— Подтянул штаны и бежать. Я ещё крикнула вдогонку зачем-то: «Стой! Стрелять буду!»
— Он тебя сам хотел шмальнуть в упор, — встрял Мишка, — но, встретив нестандартный отпор, бросил оружие и бежал с поля боя.
— Кстати, это самые безобидные извращенцы, — не сдержался Игорь. Ему захотелось хоть в чём-то тому противоречить. — Людей не трогают, всем рискуют ради сомнительного удовольствия. А их больше всех из извращуг ненавидят и часто бьют.
— А ты сам, случаем, не из этих? — издевательски протянул Мишка. — Или просто сочувствующий, кто и сам бы не прочь, да боится? А насчёт ненависти ты не прав: больше всего педофилов ненавидят, а эксгибиционистов просто физически больше, и под горячую руку они попадаются чаще.
— Да-а-а, — присвистнула Машка. — Педофилов надо вообще на костёр отправлять. Я их тоже ненавижу.
— И давно ты их возненавидела? — Игорь мстительно ухмыльнулся и неторопливо, подбирая, взвешивая слова и лепя их как оплеухи, продолжил: — Вспомни своего приятеля Илью Порубенко. Он сексуальный деликатес старше десяти не употребляет: это, говорит, для меня уже старушки. Или он с тобой не только охотничьими рассказами делится, но и дичью?
— Ты не охренел ли? — подскочила Машка и замахнулась, но, будто опомнившись, опустила руку, схватила его за воротник и рывком выдернула с дивана. — Пошёл отсюда, идиотина. Иди мозги проветри. — И, повернувшись к Лизе, отчеканила: — Врёт!
Игорь даже спорить не стал, махнул рукой и вышел из комнаты.
В коридоре царил полумрак, а на кухне хоть и горел свет, но через закрытую дверь не было слышно ни звука. Любопытство, поначалу казавшееся невинным, тут же зашевелилось в его душе и, привстав на задние лапки, мгновенно вытеснило все остальные эмоции. Даже едкое раздражение от недавнего Машкиного выступления лишь жалобно пискнуло и забилось в тесный тёмный угол.

Игорь на цыпочках подошёл к кухонной двери. Безудержное воображение рисовало картины, одну фантастичнее другой: Костя придушил жену и сейчас выталкивает её труп в окно. Нет, это Диляра пырнула Костю в сердце ножиком и сидит беззвучно рыдая над бездыханным телом. Хотя, стоп, почему сразу убийства? Может, наоборот, они помирились и теперь занимаются любовью. Но что-то слишком тихо, хотя… и так тоже бывает.
Не в силах сдержаться, Игорь, дрожа от нетерпения, толкнул дверь. Она приоткрылась, даже не скрипнув, но лишь на треть, показав ему кусок пола с разбитой микроволновкой и лежащей на боку табуреткой. Его вдруг осенило: с чего он взял, что они по-прежнему на кухне? Хозяева могли не только уединиться в любой свободной комнате, но даже запросто незаметно выскользнуть на улицу и добивать друг друга там.
Тогда он решительно распахнул дверь, шагнул внутрь — и остолбенел.

В дальнем углу на полу безмолвным истуканом сидел Костя, а над ним на краю стола сидела Диляра. Она тоже почти не двигалась, лишь монотонно качала ногой, причём время от времени, будто специально прицелившись, попадала носком туфли ему в лицо. Костя не защищался, не уворачивался, лишь, набычившись, молча исподлобья смотрел на неё снизу вверх.
Игорь, чуть поколебавшись, подошёл и встал рядом с Дилярой. С одной стороны, было неудобно влезать в чужие семейные разборки, а с другой — у него сердце сжималось от одного взгляда на эту парочку, и хотелось хоть чем-то им помочь. С чего начать — он не знал, но и оставаться безмолвным свидетелем Костиного унижения не мог.
Игорь понимал: чем дольше молчит, тем больше у каждого из них крепнет мысль, что он на противоположной стороне, а значит, надо немедленно объявить свою миротворческую позицию. Диляра подняла на него глаза и вдруг, с неожиданной злостью, опять пнула Костю в лицо.
— Перестань, — Игорь запоздало нагнулся и, прихватив её за голень, остановил этот садистский маятник. — Что ты делаешь? — добавил он, заметив, что носок белой туфли стал уже розовым.
— Слышал новость? — почти беззвучно, на одном дыхании выдал Костя. — Дила у нас беременна.
Игорь растерянно повернулся к нему: тот сидел, закусив губу, и глядел куда-то мимо Диляры, в пустоту. Взгляд словно потух — не печальный, не испуганный, а какой-то отсутствующий. Лицо осунулось, черты стали резче, глубже залегли складки вокруг глаз и рта. Он вдруг показался Игорю постаревшим на несколько лет. Да ещё откуда-то взялась трёхдневная щетина, которой не было ещё и часа назад. Будто время, до этого остановившееся, внезапно рвануло вперёд и одним махом оставило на его лице след нескольких прожитых дней.
— Поздравляю, — в тон ему прошептал Игорь, отметив про себя это «у нас», и, выпрямившись, хотел улыбнуться Диляре. Но от неё повеяло таким холодом, что его губы замерли на полпути, сложившись в какую-то издевательскую ухмылку.
— Это не от меня, — снова прошелестел Костя. — Я не…
Нога в остроносой белой туфле, не дав договорить, метко ударила его в лицо, но Костя в этот раз, словно наконец-то проснувшись, увернулся и получил удар в ухо.
— Да остановись же, — взмолился Игорь. — Лярочка, родная. Я тебя люблю.
— И ты туда же, — зашелестел мелким смехом Костя. — Сегодня у нас полный дом женихов плюс один муж, да ещё сбежавший недобиток. И на поверку слинявший дурачок оказался самым умным. А когда ты собиралась сообщить? — его тон стал жёстче, голос решительнее, уже слышалась в нём, хоть и отдалённо, претензия. — Когда уже станет заметно ? 
— С чего ты вообще решила, что беременна? — Игорь, почувствовав, что кризис миновал и большой драки уже не случится, решил отвлечь их от ссоры какой-нибудь шуткой. Голос его вибрировал от волнения, он шёл наугад, словно по тонкому льду, интуицией нащупывая безопасное место. — Как говорится, через полчаса беременности ещё не заметно.
Он даже и моргнуть не успел, как Диляра, даже не повернув головы, а просто махнув рукой, влепила ему звонкую оплеуху. Игорь опешил, в шее что-то хрустнуло и противно заныло, щёку обожгло так, что из глаз искры полетели. Он, ещё секунду назад собиравшийся её обнять, безвольно опустил руки и зажмурил глаза, чтоб не заплакать. Не от боли, обиды или злости, а от осознания собственной наивности, своей нелепой простодушной блажи.
— Значит, тогда в Москву ты к нему ездила?! - В Костином голосе уже зазвучал металл. И по нарастающей интенсивности, и по смене тональности Игорю стало понятно, что драка всё же неизбежна. Но в ту же секунду он потерял всякий к ним интерес, развернулся и поспешно покинул кухню.
«Хоть поубивайте друг друга», — злорадно подумал он, пересекая порог и плотно закрывая за собой дверь.
— Да у меня не может быть, я тебе как медик говорю, — услышал Игорь уже в коридоре.

В гостиной бушевали танцы. Маша и Миша выделывали коленца под грохочущую музыку, а Лиза отрешённо сидела в уголке дивана. Игорь сразу понял, что она с удовольствием бы ушла отсюда, но не решается, а может, не имеет моральных сил утащить отсюда своего мужа. Машка была в ударе, она и правда хорошо танцевала, извивалась вокруг Миши, как пантера.
Раскраснелась, глаза горят. Игорь сразу почувствовал, что она перевозбуждена. Сексуальные флюиды стаями носились по комнате, запросто можно было бы за пять минут сачком наловить их целое ведро.
Он подсел к Лизе, налил ей в бокальчик вина. Она молча благодарно улыбнулась, но не сдвинулась с места.
«Надо же, — думал он, разглядывая её украдкой. — Настоящая иностранка, да ещё и австралийка. Она как с другой планеты — всё в ней чужое и одновременно притягательное: внешность, запах, взгляд, одежда. А какое, интересно, у неё тело?»
И не раздумывая дольше, он взял её за руку и чуть потянул с дивана, сделав приглашающий к танцам жест. Лиза отказалась, помотав головой, да Игорь на это и рассчитывал, и руку её уже не отпустил.

В предпоследнем классе школы, перед самыми зимними каникулами, к ним по обмену приехала делегация французских школьников. Немного — человек восемь-десять, и в основном девочки. Он видел их только издалека, французский класс и близко никого к своим гостям не подпускал. Игорю они тогда казались фантазией, наваждением, мифическими существами в вычурной яркой одежде, курлыкающими на смешном языке.
Но как-то утром, уже подходя к школе, он наткнулся на младшеклассников, сидящих кружком и что-то высматривающих в снегу. Они ожесточённо спорили, ругались и даже, похоже, собирались драться. Заинтересовавшись, он подошёл и заглянул в центр: на снегу лежали окурки невиданных тогда длинных тонких коричневых сигареток. Видимо, вчера вечером француженки бегали курить за угол школы. Игоря тогда так поразили эти артефакты своей реальностью, правдивостью и настоящностью, словно скандинавский Тор, остановив его на парковой дорожке, попросил подержать молот, пока тот сходит за ближайший тополь по нужде.

— Нафиг тебе эта заграница нужна, — запыхавшись, воскликнула Маша, стараясь перекричать музыку. — Оставайся. Кем ты там станешь? Тоже полы в магазине будешь мыть?
— С чего вдруг? — рассмеялся Михаил.
— Да у меня бывшая начальница в Америку замуж вышла. За миллионера, кстати. А потом его сын к наследству приревновал и заложил папаше, что она к нему приставала. Ну, муж её и выгнал взашей без выходного пособия.
— Тоже педофилка?
— Ты чего? — хохотнула в ответ Маша. — Они с его сыном ровесники, обоим лет по сорок. Думаю, это он сам к ней приставал, а та не дала — ну и отомстил. Потом познакомилась с другим миллионером — владельцем ювелирного магазина.
— Ещё один богатый старик-американец?
— Ха-ха, американец! То ли из Жмеринки, то ли из Житомира, и даже чуть моложе её. А когда любовный угар утих, выяснилось, что он не владелец ювелирки, а всего лишь продавец. Ну а куда уже деваться — устроил её туда полы мыть. Так и стала кандидат наук уборщицей.
— Поучительная история, — задумчиво и совершенно серьёзно ответил Михаил, — но я всё же попробую.

Игорь вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд и, оглянувшись на Лизу, неожиданно увидел не таинственную иностранку, а обычную русскую деваху: чуть растерянную, немного смущённую и слегка перепуганную. Он сжал её ладонь и пододвинулся ближе, прижавшись плечом к плечу, а бедром — к бедру. Лиза была такая беззащитная и покорная, что ему захотелось немедленно её обогреть вниманием и сочувствием.
«Она одна в далёкой чужой холодной стране, за десятки тысяч километров от дома, — думал Игорь, машинально поглаживая пальцами её по ладони, — скучает, наверное, по своим крокодилам и эвкалиптам, да ещё вышла замуж за такого бездушного придурка. Такая милая и приятная девушка, нахватается ещё с ним невзгод».
Сердце его щемило от предчувствия всеобщей большой беды, да он давно уже чувствовал, что всё вокруг него идёт как-то не так: неприятности стали отнимать больше душевных сил, девушки вокруг стали бледнее, отчасти потеряв свою загадочность и притягательность, даже веселье было какое-то вымученное и насквозь фальшивое. Игорь словно потерялся в лесу и никак не мог найти ту самую хорошую тропинку, по которой он до этого беззаботно шагал многие годы. И сейчас в Лизе он внезапно разглядел попутчика, что тоже блуждает в чаще в поисках выхода.

Несмотря на громкую музыку, переливы и мигание новогодних гирлянд, зачем-то развешанных по книжным полкам, на их диванчике казалось тихо и уютно. Полумрак, словно низкая тяжёлая еловая ветвь, прикрывал их от резких звуков, вспышек и неприятностей, которыми был буквально пропитан воздух этой комнаты.
Игорь чувствовал тепло её тела, упругость бедра, мягкость руки — ему было так уютно и спокойно, что он и шевелиться боялся, опасаясь спугнуть охватившую его впервые за долгое время негу — не требующую ответа ласку, укрывшую его душу пушистым клетчатым пледом. Он понимал, что всё это происходит только из-за присутствия Лизы и, решив хоть как-то отблагодарить, чуть наклонился и поцеловал её ладонь.
Прикоснувшись к ней губами, он уловил, как слегка дёрнулась её рука, а, подняв голову, наткнулся на настороженный и слегка удивлённый взгляд. Она словно спрашивала: «Ты меня точно не съешь?»
Ободрённый её уступчивостью, он начал медленно покрывать поцелуями ладонь, запястье, внутреннюю сторону руки, особо задержавшись на сгибе локтя. Игорь давно уже заприметил у женщин эту эрогенную точку — чуть выше сгиба. Вовремя сделанный поцелуй в это нежное, чувствительное место, как он давно убедился, способен размягчить даже самую осторожную девушку и сделать дальнейшие ласки уже неизбежными.

Какая-то безумная страсть овладела им, он словно торопился, торопился, сам не понимая, чего успеть, и при этом парил в невесомости, словно вышел в открытый космос прямо отсюда, с пятого этажа новостройки. Поглаживая её по плечу, он чуть сместил руку и будто невзначай тыльной стороной ладони коснулся груди. Ощутил лишь её тяжесть, хотя рассчитывал на более яркие впечатления, но и то, что Лиза не отстранилась, не пересела, — принял за хороший знак. Головы он не поднимал, в лицо её не заглядывал, подсознательно опасаясь увидеть там совсем не то, что себе напредставлял.
— А сиськи слабо показать? — вдруг услышал он голос Михаила, громкий, звонкий, перекрывающий музыку. В нём звучали и задор, и вызывающий азарт — тот откровенно подначивал Машку, играл с ней, явно наслаждаясь её реакцией.
— Мне? — тотчас прокричала она в ответ. — Ха, смотри!
Игорь поднял взгляд. Машка, не переставая плясать, приспустила платье, завязав рукава на поясе. Грудь у неё была небольшая, универсальная двоечка, но довольно крепкая и накачанная — не зря она годы напролёт занималась какой-то специальной грудной гимнастикой. В энергичном танце это было особенно заметно, и Игорь невольно залюбовался представлением, впрочем, не выпуская Лизу из своих объятий. Та сидела не шелохнувшись, только пальцы её чуть заметно сжали край дивана. Она не смотрела на танцующих, словно старалась стать как можно незаметнее. Игорь этого не замечал, ему было достаточно, что Лиза по-прежнему оставалась рядом.
Размягчённый своим разнеженным настроением, теплом её тела и Машкиными гологрудыми танцами, Игорь зазевался и совершенно неосознанно, по привычке, протянул руку, ухватил на столе чей-то стаканчик и бахнул его содержимое. Уже выпив, он внезапно с горечью осознал, что ведь давно завязал и долго держался, вспомнил разом все свои несчастья, принесённые алкоголем, и, охнув, задохнулся в ужасе. Но страшные мысли и воспоминания, к его удивлению, быстро теряли свою силу и, тая, отступали всё дальше и дальше.

Эти пятьдесят грамм, ничтожные чьи-то опивки, вдруг, в одно мгновение, выправили в его голове все причудливо изогнувшиеся в сомнениях мысли. Он почувствовал прилив сил, в мир снова вернулся яркий насыщенный цвет и звук. Да ещё какой звук! Музыка, до этого назойливо пытавшаяся залезть в его уши, непонятным образом проникла в самое сердце, и он с удивлением заметил, что его правая нога начала пританцовывать, отбивая такт. Казалось, вот-вот выскочит из штанины и, как непослушный ребёнок, бросится догонять свои пропущенные па и футворки.
Он обхватил Лизу за талию левой рукой, правой сжал коленку и, положив ей голову на грудь, принялся картинно мурлыкать. Но просто мурлыкать в пустоту ему быстро наскучило: никакой реакции от неё, хотя бы даже редкого смешка, не последовало. Тогда он принялся тереться щекой и чуть слышно, но требовательно мяукать. Грудь была мягкая и плотная, Игорь сразу представил себе Лизу топлесс, и у него аж дух захватило: «…размер явно больше третьего, может, даже чуть отвисает от тяжести, а ореола большая и неровная — это точно. А цвет, интересно, какой: нежно-розовый или ярко-красный?»

Подгоняя свою смелость фривольными фантазиями, Игорь оторвался от её коленки и потихоньку, словно крадучись, проведя рукой по внутренней стороне бедра, положил её на гульфик джинсов. Следующим решительным движением он освободил пуговицу от петли и начал медленно, зубчик за зубчиком, но не останавливаясь ни на секунду, раскрывать молнию её ширинки.
Приоткрыв глаза, он с удивлением обнаружил, что Машка с Михаилом танцуют медляк, совершенно игнорируя бешено молотящие барабаны и грохочущий бас, который, казалось, вот-вот разорвёт своей энергией колонки на части.
«А она заметила, — внутренне усмехаясь, подумал Игорь, — что её муженёк уже и рубашку скинул?»
Предвосхищая её реакцию и заранее издевательски улыбнувшись, он поднял глаза на Лизу. Закусив нижнюю губу, она смотрела куда-то в угол комнаты, а глаза её блестели от слёз. Хоть и не плакала, но, похоже, сдерживалась изо всех сил. Игорь в растерянности замер. Он ожидал любой реакции: от бесшабашно радостной до яростно негодующей, но её беспомощность и безответность ошеломили его.
Он вдруг представил эту сцену со стороны: полумрак злачного притона в перемигивании дешёвой иллюминации, грохочущая бессмысленная музыка, кислый несвежий запах алкоголя и закуски, и они: окаменевшая от ужаса и омерзения девушка и бессовестный соблазнитель, беспардонно лезущий под её одежду.
Лиза цепенела в его нежных объятиях, словно испуганный птенец в кошачьих когтях. Отвращение захлестнуло его, от прежней радости не осталось и следа. Он с брезгливостью посмотрел на свои руки и, отклонившись от Лизы, спрятал их за спину. Хотел было сказать что-то, но всё, что он ни придумывал, было мелко, звучало бы глупо, только подчёркивая пошлость ситуации.

Вдруг он решительно вскочил и, ещё толком не сообразив, что делает, резким рывком за руку поднял с дивана Лизу и потянул её к выходу из комнаты. В дверях она упёрлась, ухватившись за косяк, и вопросительно посмотрела на него.
— Уходи, — несильно толкнул он её в грудь. — Ну? Уходи отсюда!
— А Миша? Я без него не пойду, — ответила она еле слышным испуганным голосом.
— Пойдёшь, — снова толкнул её в грудь Игорь, на этот раз посильнее. — Пойдёшь. Я тебя провожу.
От этого второго толчка она пошатнулась, отцепилась от косяка и нерешительно шагнула назад, в коридор.
Игоря накрывал жгучий стыд и за своё разнузданное поведение, и за вульгарные выходки Машки, и даже за наглость Михаила. В тёмном коридоре было потише, лишь из-за матово светящейся кухонной двери доносились чьи-то рыдания. Игорь сочувственно прислушался, не Диляра ли это плачет, но, вспомнив её совсем недавнюю оплеуху, махнул рукой и повернулся к Лизе.
Та стояла у стены, прижимая к груди сумочку. Босоножки были расстёгнуты, в распахнутой ширинке белел треугольник белья. Лиза испуганно поглядывала в сторону комнаты, откуда доносились музыка и Машкин нетрезвый смех.
— Пойдём, — уже гораздо спокойнее сказал Игорь. — Я тебя провожу.
— А Миша?
Игорь не сразу нашёлся с ответом. Ему совершенно не хотелось возвращаться туда, но он понимал, что не имеет права решать за неё.
— Если хочешь, давай подождём его, — наконец произнёс он.
Лиза покачала головой.
— Нет. Пойдём. Только… не трогай меня, пожалуйста.
Он молча кивнул и отступил, освобождая ей дорогу.