В созвездии простобарана 1

Глава первая. Мальчик, которому не хватало неба
Михаил Баранов появился на свет с двумя выдающимися способностями: он ничего не забывал из увиденного и необыкновенно быстро забывал всё, что ему велели выучить.

Первая способность вызывала восторг у случайных знакомых.

Вторая — отчаяние у учителей.

— Баранов, — спрашивала математичка, — сколько будет семь на восемь?

— Не помню, Мария Фёдоровна.

— А что ты помнишь?

— У вас на правом ботинке каблук стёрся. И в сумке вчера было три яблока. Одно зелёное.

Мария Фёдоровна краснела.

— А тебе какое дело до моей сумки?!

— Никакого. Просто вы спросили.

На педсоветах Мишку обсуждали с такой настойчивостью, словно он представлял угрозу всей системе народного образования.

Он не был хулиганом. Не срывал уроков, не бил стёкол, не курил за гаражами. Он просто отсутствовал.

Причём физически присутствовал исправно: сидел на третьей парте у окна, иногда даже открывал учебник, но сам в это время пребывал в совершенно других местах.

Например, на кольцах Сатурна.

Или в туманности Андромеды.

А однажды, во время контрольной по алгебре, он так далеко забрался мыслями за пределы Солнечной системы, что не услышал звонка и ещё двадцать минут просидел в пустом классе.

Впрочем, куда больше Сатурна и Андромеды его занимали каникулы.

Каникулы были единственным временем года, когда никто не интересовался, кем он собирается стать.

На даче за сараем лежала старая перевёрнутая лодка.

Когда-то дед собирался спустить её на воду, но сначала заболел, потом умер, а лодка так и осталась на суше, приобретая с каждым годом всё более философский вид.

Мишка забирался на неё с одеялом, ложился на спину и смотрел в ночное небо.

В начале июля темнота наступала поздно. Далеко за лесом ещё тлел закат, от пруда тянуло прохладой, в траве трудились какие-то насекомые, которым, в отличие от людей, совершенно не требовались ни планы, ни отчёты.

Потом одна за другой появлялись звёзды.

Мишка не просто смотрел на них.

Он ходил по ним.

Сначала осторожно ступал на самую яркую, пробовал ногой поверхность. Звезда слегка прогибалась, как старая кровать с панцирной сеткой, а потом с силой подбрасывала его вверх.

Он перелетал через чёрную пустоту и приземлялся на следующую.

Красные звёзды были тёплые и мягкие.

Голубые — упругие, пружинистые.

Белые иногда оказывались скользкими, и с них приходилось прыгать особенно осторожно.

Так он добирался до Млечного Пути, который представлял себе не россыпью далёких светил, а широкой, слегка пыльной дорогой, уходящей куда-то за край мира.

Там не было ни школьных звонков, ни контрольных, ни Марии Фёдоровны с её вечным семью восемью.

И самое замечательное — там никто не спрашивал, куда он идёт.

Однажды отец застал его на лодке далеко за полночь.

— Ты чего не спишь, астроном?

— Гуляю.

Отец оглядел огород.

— Где?

— По звёздам.

— Ну смотри, далеко не уходи. Завтра дрова пилить.

Он сел рядом, закурил «Беломор».

Некоторое время они молчали.

Потом отец спросил:

— А что ты там вообще видишь?

Мишка показал рукой.

— Вон там четыре звезды. А над ними ещё три. И совсем маленькая сбоку.

Отец прищурился.

— Маленькую не вижу.

— А я вижу.

— Ну и хорошо. Значит, хоть зрение у тебя нормальное.

Он затушил папиросу.

— Пойдём спать. Мать проснётся — обоим будет астрономия.

Утром Мишка нарисовал небо, которое видел ночью.

Нарисовал карандашом на двух склеенных листах из школьного альбома.

Не приблизительно, как рисуют дети: большая звезда здесь, маленькая там, между ними месяц с улыбкой.

Нет.

Каждая точка оказалась на своём месте.

Отец долго смотрел на рисунок.

Потом вынес его на улицу, повернул к свету, зачем-то перевернул и сказал:

— Ты это откуда срисовал?

— Из головы.

— Врёшь.

— Не вру.

— Не может человек столько звёзд запомнить.

Мишка пожал плечами.

— Почему не может?

Отец хотел ответить, но не нашёл подходящей причины.

И рассердился.

Взрослые вообще нередко сердятся, когда ребёнок ставит их перед необходимостью объяснить собственное невежество.

— Ладно, — сказал отец. — Нарисуй тогда наш сарай.

Мишка нарисовал.

Со всеми досками, трещинами и ржавыми гвоздями.

На двери изобразил даже надпись «ТОЛИК ДУРАК», оставленную соседским мальчишкой два года назад.

Отец пошёл проверять.

Надпись обнаружилась на месте.

— Это кто написал?

— Толик.

— А откуда знаешь?

— Он при мне писал.

Отец задумался.

— Значит, и это помнишь?

— Помню.

— А таблицу умножения?

— Не помню.

— Ну ты, Мишка, простобаран.

Он произнёс это без злости, почти ласково.

Мишка улыбнулся.

Слово ему понравилось.

Вечером он нарисовал новое созвездие: семь звёзд, соединённых тонкими линиями в фигуру коротконогого барана с огромной головой.

Под рисунком написал:

СОЗВЕЗДИЕ ПРОСТОБАРАНА

На настоящей карте неба такого созвездия не существовало.

Но Мишку это ничуть не беспокоило.

Он вообще считал, что взрослые слишком часто путают слова «не существует» и «я не знаю».

В школе его талант обнаружился случайно.

На уроке рисования детям предложили изобразить знакомую улицу.

Мишка нарисовал дорогу от дома до булочной.

С подтеками на водосточной трубе, сколотой штукатуркой, надписью мелом на стене и голубем, который в тот день сидел на карнизе.

Учительница долго рассматривала рисунок.

— Баранов, признавайся, с фотографии срисовал?

— Нет.

— Тогда откуда такие подробности?

— Я же видел.

— Все видели!

— Ну и что?

Она отвела его к директору.

Директору, человеку с большим опытом по части маленьких неприятностей, сперва показалось, что Мишка опять что-нибудь натворил.

Но учительница положила перед ним рисунок.

— Посмотрите!

Директор посмотрел.

— Хорошо.

— Он по памяти!

— Замечательно.

— Там даже объявление возле булочной нарисовано!

Директор придвинул лист ближе.

На стене булочной висела бумажка:

«ТРЕБУЕТСЯ ГРУЗЧИК».

Ниже был указан номер телефона.

Директор задумался.

— Баранов, а номер настоящий?

— Настоящий.

— Откуда знаешь?

— Там написан.

Директор некоторое время рассматривал мальчика.

Потом снял очки.

— А ты можешь по памяти нарисовать, как выглядит мой кабинет?

Мишка кивнул.

Через полчаса на бумаге возник кабинет директора.

Стол, шкаф, портрет государственного деятеля, графин с водой, телефон и стопка папок.

В верхнем ящике стола, слегка выдвинутом, лежала коробка конфет.

Директор побледнел.

Коробка действительно лежала именно там.

И предназначалась не для школы, а для одной учительницы, о существовании которой директорская жена знала, но предпочитала не уточнять подробностей.

— Молодец, Баранов, — сказал директор.

И поспешно убрал рисунок в стол.

Так Мишка впервые понял, что хорошая память не всегда полезна для окружающих.

Были и другие открытия.

Он заметил, что люди по-разному держат карандаш.

Один сжимает его, словно боится потерять.

Другой едва касается бумаги.

Третий пишет так, будто ссорится с каждым словом.

Мишка мог по памяти повторить любой почерк.

Причём не только форму букв, но и их странную походку: торопливость, неловкость, привычные остановки, маленькие движения, которых сам пишущий никогда не замечал.

Однажды он ради шутки расписался за соседа по парте в школьном дневнике.

Учительница не заметила подделки.

Мишка испугался.

Не наказания.

А того, как легко это получилось.

Больше он чужие подписи не повторял.

Но начал их собирать.

Сперва в отдельную тетрадку.

Потом в две.

Он просил знакомых оставить автограф, вырезал подписи из старых газет, перерисовывал росчерки с документов, которые попадались ему на глаза.

Мама считала это странностью.

Отец — бездельем.

Мишка не спорил.

Он пока сам не понимал, зачем ему всё это.

Ему нравились линии.

Иногда они казались дорогами.

Иногда — следами птиц на снегу.

А некоторые удивительным образом напоминали кусочки звёздного неба.

Но тогда он ещё не придал этому значения.

Школу Мишка закончил с трудом.

В его аттестате тройки держались тесной компанией, словно опасались оставаться поодиночке.

Потом была армия.

Два года он рисовал стенгазеты, оформлял ленинские комнаты и писал портреты командиров, стараясь сделать их похожими на оригиналы ровно настолько, чтобы оригиналы остались довольны.

Из армии он вернулся с короткой стрижкой, привычкой быстро заправлять кровать и убеждением, что во всём мире не существует двух одинаковых подписей.

Впрочем, последнее убеждение вскоре пришлось пересмотреть.

Отец устроил его через знакомого на Петровку, 38, помощником при экспертно-криминалистической лаборатории.

Мишка носил папки, сортировал образцы почерков и готовил фотографии документов для исследования.

Начальником у него был Самуил Абрамович Гольдберг — сухощавый подполковник с печальными глазами и блестящей лысиной.

С документами он работал почти тридцать лет.

— Запомни, Михаил, — говорил он, — человек может сколько угодно врать ртом. А вот рукой ему врать труднее. Рука, знаешь ли, не всегда слушается хозяина.

Мишка слушал внимательно.

Впервые в жизни ему было интересно учиться.

Однажды Гольдберг принёс два документа.

— Вот, Михаил. Посмотри.

Мишка взглянул.

— Второй поддельный.

Подполковник нахмурился.

— Почему?

— Там человек неправильно остановился.

— Кто остановился?

— Рука.

Гольдберг подвинул к себе лист.

— Ты выражайся понятнее.

— Вот смотрите. Здесь линия идёт вверх, чуть замедляется и поворачивает. А на втором листе человек нарисовал замедление, но сам не замедлился.

Подполковник долго молчал.

Потом достал увеличительное стекло.

Проверил.

И ещё раз проверил.

— Михаил, — произнёс он наконец, — ты это где изучал?

— Нигде.

— Тогда откуда знаешь?

Мишка пожал плечами.

— Видно же.

Гольдберг снял очки.

— Господи. Тридцать лет работаю, а мне ещё никто не говорил «видно же» с таким оскорбительным спокойствием.

Через несколько лет Мишка стал человеком, без которого в лаборатории не любили начинать сложное исследование.

Он по-прежнему не знал, зачем в школе заставляли учить тригонометрию, зато видел в рукописных линиях такие особенности, которые другим специалистам приходилось искать часами.

Но параллельно продолжал своё странное увлечение.

Собирал подписи.

Тысячи подписей.

Из разных стран, на разных языках, написанные уверенно и робко, пером и карандашом, стариками и молодыми людьми.

А рядом, в отдельной картотеке, записывал сведения об их владельцах: возраст, профессию, семейные обстоятельства, важные события жизни.

Он не знал, что ищет.

Просто однажды ему показалось, что некоторые подписи чем-то похожи.

Не буквами.

Не формой.

А расположением переломов, вершин и нижних точек.

Как будто люди, живущие совершенно разными жизнями, иногда проводят по бумаге один и тот же невидимый путь.

В одну из зимних ночей Мишка задержался на работе.

За окном падал снег.

В длинном коридоре гудела лампа дневного света, которую электрик обещал заменить ещё в октябре.

На столе лежали десятки подписей.

Мишка смотрел на них, пока одна вдруг не показалась знакомой.

Он открыл ящик.

Достал старую тетрадь.

Ту самую, где ещё мальчишкой рисовал звёзды.

Перелистал пожелтевшие страницы.

Нашёл карту летнего неба.

Потом осторожно отметил на подписи семь крайних точек и соединил их.

Подвинул лист к карте.

Замер.

Семь точек совпали со звёздами.

Он проверил масштаб.

Повернул лист.

Проверил ещё раз.

Совпадение оставалось.

Мишка присел.

Потом поднялся.

Потом снова присел.

Он ещё не понимал, что именно обнаружил.

Не знал, что эта маленькая странность постепенно приведёт его к самой мучительной загадке человеческого существования.

И уж конечно, не знал, что однажды будет бояться собственных рук.

Пока он видел лишь семь звёзд.

И росчерк неизвестного человека.

Мишка наклонился над бумагой и тихо произнёс:

— Да ладно…

За окном шёл снег.

А далеко за облаками, невидимое из Москвы, лежало огромное звёздное небо, по которому он когда-то так легко перепрыгивал с одной звезды на другую.
Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым