Улыбайся

Мне нравится улыбаться. Вообще — и прямо сейчас, внутри самого себя. Не тому, кого я придумал бы мыслью, а тому, что остаётся, когда мысль не рождает фантомов. В этой улыбке нет никого, кто улыбался бы кому-то. Только покой — и в нём красота безмятежности, которую не надо постигать: она уже постигла себя.

Мы привыкли, что красота — это событие встречи. Есть глаз и есть то, что он видит; есть вопрос и есть ответ. Красота вспыхивает между ними, как искра между двумя проводами. Но безмятежность устроена иначе. Она не вспыхивает — она не гаснет. Она не ждёт, что её заметят, и не меркнет, когда её не замечают. В ней нет ни одного места, куда можно было бы добавить понимание: всё уже на месте.

Поэтому её нельзя постичь — не потому, что она слишком трудна, а потому, что постижение предполагает расстояние, а здесь расстояния нет. Постигать — значит идти к чему-то. Но куда идти, если ты уже внутри? Можно только заметить, что ты никогда и не был снаружи.

В этом странность такого покоя: он не достижение, а возвращение. Мы не приходим к безмятежности — мы перестаём её заглушать. И когда шум стихает, обнаруживается, что она постигла себя без нас — и ждала не нашего понимания, а нашего согласия просто быть.

Эта же улыбка возвращает меня к статуе Большого Будды в лхасском Сяочжао-сы — «Монастыре Маленького Будды». Она улыбалась так же: никому конкретно — и потому, кажется, всем. И к моей беседе с настоятелем, который после множества слов завершил наш разговор призывом: «Улыбайся», — добавив, что это ещё и полезно для здоровья. Слова кончились, а улыбка осталась — как то, что старше слов. И правда: тело улыбается первым, ещё до того, как ум успевает придумать причину.

Потом вспоминаю улыбку Сан Лао — тех, кого в старом Китае называли почтенными старцами: три лба, три бороды и одна и та же улыбка, которой не нужны имена, потому что она не принадлежит никому — и потому принадлежит всем. В ней то же самое: нет отдельного улыбающегося, есть улыбка, которая проходит через лица, как свет через трещины.

И много чего ещё вспоминается: лица, камни, трещины в камне, где улыбка проступает сама, без того, кто её начал. Улыбаюсь тебе — и себе в тебе — той же улыбкой, у которой нет никого, кто бы улыбался. И нет никого, кто бы не улыбался.

Слушаю песню и улыбаюсь. А за ней открывается не другой мир, а тот же самый — другие истории и воспоминания, другие песни и вещи, которым тоже хочется улыбаться. И где-то на границе слуха остаётся строка:

на фэн сян цянь, кай ван сяо дэ хуа —
«Тот ветер — вперёд, к смеющемуся цветку».

Ветер идёт вперёд, цветок смеётся навстречу — и в этой встрече нет никого отдельного, кто бы шёл, и никого, кто бы смеялся. Есть только улыбка. Та, что в Ветхом Завете зовётся Хохма, а в поэтическом множественном — Хохмот: Премудрость, играющая перед Богом. В Одессе это же слово осело в «хохму» — мудрость, ставшую шуткой. Между ними не пропасть, а улыбка: у мудрости и у шутки одна задача — выбить почву из-под слишком серьёзного «я», которое часто мешает просто улыбаться.