Остаюсь, любя... отрывок

В тишине савёловского фотоателье, что расположился в центре города на Ремесленной улице, пахло кислыми реактивами и сухим деревом. Стоял разогретый жарким солнцем июньский полдень. Топот ног, шум машин, звон трамваев, обрывки разговоров... Обычное разомлевшее от зноя воскресенье. Рядом – городской рынок. На него со всех деревень народ съезжается: кто продавать, кто покупать. Суета неимоверная. А здесь, за добротными толстыми стенами ателье время словно остановилось. Никодимовы вошли внутрь и удивились увиденному. Полумрак, тяжелые бархатные шторы в проёме двери, широкое мягкое кресло, высокий столик возле него. На отрывном календаре у входа белеет листок с датой «15 июня». Даже меньшой Никодимов, до того момента беспокойно сидевший на руках у матери, разом притих, прижался к ней, тревожно разглядывая стоявшее посередине комнаты трехногое чудовище – фотоаппарат, накрытый чёрным покрывалом.
Фотограф, согбенный старичок в потёртом жилете, знал своё дело: еще при царском режиме ателье тут организовал и красивыми карточками людей радовал. Хоть те и не шибко дешевые получались, зато память на века! Вот и сейчас он стоял и «колдовал» над своими реактивами и стеклянными пластинами.
        -Чего застыли на пороге? – весело крикнул фотограф. – Проходите, присаживайтесь, кому куда удобно будет.
        -Да нам одну лишь карточку-то и надо, – робко проговорила Граня. – Мужа вот с гармошкой щёлкнуть. А мы с сыном здесь подождём.
       -Что ж, ваше право, – ответил старичок. – Одну так одну, как скажете. А не желаете ли сделать семейный снимок?
       -Так у нас он не совсем семейный получится, дома еще близнецы с маманей. Обидно им будет, что без них фотографировались. А с такой оравой не решились в город ехать, хлопотно очень, – виновато объяснялся глава семейства.
       -Что ж, значит, сделаем один снимок, друзья мои, но очень хороший. Такой, что всю жизнь хранить будете и меня добрым словом вспоминать. На долгую память. Молодость то раз в жизни и бывает, – ответил старичок и пригласил сесть Алексея не в кресло, а на обычный стул без подлокотников. Гармошка с её широкими мехами в кресле не умещалась. Никодимов поставил инструмент на колени и развернул меха так, будто играть вот-вот начнёт.
       - Внимание! Замрите! Сейчас вылетит «птичка»! – весело крикнул фотограф из-под черного покрывала.
      В воздухе тут же появилась магниевая вспышка, ослепив всех ярким белым светом. Запахло дымом.
      - Готово! В среду забирайте портрет, гражданочка, – улыбнулся Гране старичок.
       Та не ответила. Казалось,  короткий щелчок затвора отрезал их от чего-то главного. За мгновение до него Алёша успел перехватить взгляд любимой. Он чуть прищурился - едва заметно дернулся уголок его губ, а у висков собрались такие знакомые, родные Гране морщинки. Его глаза – большие, синие – смотрели на неё с такой безграничной любовью, что Граня на секунду забыла, как дышать – в горле появился комок. Алексей поймал её взгляд и слабо, ободряюще улыбнулся только ей одной предназначенной улыбкой. 
       Таким его и запечатлел фотограф.
     Через несколько дней Алексей Никодимов уже был далеко от родного дома, где-то под Лугой, а Граня шла из фотоателье, крепко прижимая к груди завернутый в газету плотный картонный прямоугольник. Дома она поставила его в «красный угол» и принялась ждать своего солдата.
«Кузёмы Иисус Христос, Инмар Пи, вай со утись-ворд;сь рабдэд Алексей жаля, сь;лыкъёссэ кушт но уть».