Пчеловод

Сейчас я пытаюсь вспомнить, с кем из приговорённых к пожизненному лишению свободы я встречался и разговаривал. Вернее — скольких знал лично. Память устроена странно: она охотнее хранит не лица, а воздух вокруг них — запах йода, гул лампы, чью-то руку на одеяле, — и уже по этому воздуху, как по едва заметному следу, вытягивает самого человека.

Если обобщить суть наших разговоров: ни один из них не хотел быстрого конца. Чтобы однажды среди ночи его подняли со шконки и выстрелили в затылок на тюремном продоле, а потом лепила констатировал смерть приговорённого к высшей мере. Об этом говорили редко и вскользь, но всякий раз так, будто за спиной кто-то тихо приоткрывал дверь и стоял, не входя.

В октябре 1999 года я лежал в санчасти, когда к нам «заехал» один странный человек. Сколько ни пытаюсь вспомнить его имя — не могу. Пусть он будет Пчеловод. Теперь мне кажется, что и сам он не очень держался за своё имя, как человек, давно понявший, что имя — это то, что от тебя остаётся не в тебе, а в других, и потому распоряжаться им не стоит.

Пчеловод был родом из Орла, и на момент нашего знакомства он уже несколько лет сидел в крытой тюрьме. Ему заменили расстрел на пятнадцать лет, из которых пять или шесть — тюремный режим, а остальной срок — лагерь. Он говорил об этом буднично, как говорят о погоде за окном, которую всё равно не переменишь, но в этой будничности было больше жизни, чем в иных горячих речах.

Почему Пчеловод? Он действительно разводил пчёл, имел пасеку в Орловской области. Если мне не изменяет память, на этой пасеке он и расстрелял нескольких проходимцев. Стоит уточнить: мы все без исключения — «без вины виноватые». Я не стану здесь ни спорить, ни соглашаться; я просто записываю то, что слышал, потому что время имеет обыкновение стирать не только вину, но и самый звук голоса, и мне хочется удержать хотя бы звук.

Пчеловод поражал меня своей жизнерадостностью и липкой иронией, когда что-то рассказывал из своей жизни, каламбурил и очень тонко шутил — как промокашка между двумя листами общей тетради. Не грубо, чтобы не испачкаться чернилами. Есть люди, которые шутят, чтобы рассмешить, и есть те, кто шутит, чтобы не заплакать; он принадлежал ко вторым, и это было видно по тому, как после удачной фразы он на секунду замолкал и смотрел куда-то мимо собеседника, точно проверяя, не слишком ли далеко зашёл.

Врал он филигранно. Смог убедить всех «домочадцев», что съедал несколько килограммов мёда в день. Якобы у него была неизлечимая и очень редкая болезнь. Как обычный человек не может прожить без воды, он — без мёда. Мы слушали и верили, хотя верить было необязательно; важно было не разрушать то, что он строил, потому что человеку под вышаком иногда нужнее не правда, а возможность хоть что-нибудь рассказать о себе самому.

В минуты откровения мы с ним осторожно делились своими душевными заботами. Про свои преступления в тюрьме не принято говорить — это дурной тон. А вот человеку, который умеет слушать, можно открыться. А я умел слушать и сочувствовать. С годами я понял, что сочувствие — это не слова, а терпение: умение сидеть рядом и не торопить чужую боль.

Пчеловод не хотел умирать. Он мне говорил: чем дольше сидишь под вышаком, тем невыносимее хочется жить. До рёва! И я, вспоминая это теперь, думаю не о смерти, а о жизни — о том, как она цепляется за человека даже там, где, кажется, уже ничего не осталось, и как осень 1999 года, с её санчастью и запахом лекарств, до сих пор стоит у меня за спиной, будто кто-то тихо приоткрыл дверь и не уходит.

О! Отличное название для пьесы. «Пчеловод не хотел умирать!»