Иваново детство-3. 1. Легенда о Буртасе

Иваново детство
Часть 3. Сила в единстве
Глава 1. Легенда о Буртасе
 
Первый снег
Пасмурное утро опустилось на Старое Буяново тихо, без крика птиц, будто сама природа решила посидеть в раздумье. Небо было низким, серым, будто кто-то натянул над деревней толстое суконное одеяло. И на полях лёг первый снег — не злой, не густой, а робкий, как осторожный шаг ребёнка, который пробует холодную землю. Он не укрыл землю целиком, а лёг пятнами: тут — белая крапинка, там — тонкая полоска, а между ними ещё темнели проталины, напоминая, что осень не готова просто так отдать свои права.
В доме Соловьёвых встали рано, по привычке, когда ещё темно, а день только собирается родиться. Печь растопили, и она сразу принялась гудеть, втягивать в себя дрова и отдавать тепло, будто хотела согреть не только избу, но и весь этот хмурый день. Ольга Терентьевна замешивала тесто для лепёшек, приговаривая себе под нос:
— Пусть сегодня будет тихо, да сытно. А там уж как день повернётся.
Василий Никитич, накинув тулуп, вышел во двор. Там уже собирались мужики: надо было успеть до настоящих холодов закончить дела в колхозе. Кто-то чинил ворота скотного двора, кто-то проверял упряжь, кто-то перебирал инструменты, откладывая в сторону то, что ещё послужит, и откладывая сломанное — на починку или на дрова.
Иван крутился рядом с отцом, старался не мешать, но быть полезным.
— Держи-ка вот крюк, — сказал Василий Никитич, не строго, а так, чтобы сын чувствовал: ему доверяют. — Да смотри, чтобы не упал.
Иван взял крюк обеими руками, будто это был не кусок железа, а что-то важное, почти священное. Ему хотелось, чтобы отец сказал: «Ты настоящий помощник». И, кажется, Василий Никитич это понял, потому что чуть улыбнулся краем губ и кивнул:
— Ладно. Теперь подержи вот эту доску, пока я гвоздь забью.

Женщины тем временем шли по своим делам. Мария, Нюра и Евдокия вместе с Ольгой Терентьевной собирались на ферму: надо было проверить, как устроились коровы, не дует ли в щели, не промокла ли солома. Потом собирались заглянуть в овощехранилище: там перебирали картошку и морковь, отбрасывали подгнившие, пересыпали золой, чтобы до весны хватило. Работа была негромкая, неторопливая, но важная: в деревне знали — если сейчас не сберечь, зимой будет тяжело.
А дома оставались младшие: Пётр помогал бабушке Меланье — нёс воду из колодца, стараясь не расплескать, аккуратно ставил ведро у порога. Бабушка смотрела на него и тихо говорила:
— Молодец, Петя. Рука у тебя твёрдая. Главное — не торопись. Торопливость в хозяйстве только мешает.
Пётр кивал, будто запоминал каждое слово, и снова шёл за водой, уже увереннее.
Галя крутилась рядом, хотела тоже «помогать», и бабушка Меланья нашла ей дело:
— Вот, возьми тряпочку, протри лавку. Да не просто так, а хорошенько, чтобы ни пылинки не осталось.
Галя взялась за тряпку с такой серьёзностью, будто ей доверили самое главное в доме.

«Новый мир»
Ближе к полудню по деревне прошёл почтальон из района — в тулупе, с кожаной сумкой через плечо, с красными от ветра ушами и добрыми, усталыми глазами. Он знал всех, здоровался с каждым, будто не просто письма разносил, а сам был частью деревни.
У дома Соловьёвых он остановился, заглянул в калитку и крикнул:
— Эй, хозяева! Есть весточка!
Василий Никитич вышел, стряхнул с рук опилки, подошёл, поздоровался. Почтальон порылся в сумке и протянул ему журнал:
— «Новый мир» пришёл. Свежий.
Василий взял журнал, будто это была не просто бумага, а что-то ценное, важное. На обложке — строгие буквы, внутри — целый мир, который жил где-то далеко, но всё равно был нужен здесь, в Старом Буянове.
— Спасибо, — сказал Василий. — Пусть день будет добрым.
Почтальон кивнул, махнул рукой и пошёл дальше, к следующему дому.

День тянулся неторопливо, как и положено в такие серые дни. К вечеру в избе снова стало тепло и тесно от родных людей. Самовар поставили, чай заварили с сушёной мятой и смородиновым листом, на столе появились лепёшки, солёные огурцы, миска с простоквашей. Младшие сидели на лавках, прижавшись друг к другу, и слушали, как старшие говорят о будничном: о том, сколько сена заготовили, хватит ли дров, как бы успеть починить крышу сарая, пока снег не лёг по-настоящему.

Народное ополчение
А потом Василий Никитич достал журнал, положил его на стол, будто хотел сначала просто подержать, почувствовать, что это — новое, сегодняшнее. Потом открыл, полистал страницы, нашёл нужную главу и сказал:
— Давайте я вам почитаю. Тут роман печатают — «Кузьма Минин», автор Валентин Костылев. Про народное ополчение, про то, как Русь от захватчиков спасали.
Все притихли. Даже Галя перестала крутиться и села рядом с Петром, будто поняла: сейчас будет не просто чтение, а что-то важное.
Василий начал читать негромко, но твёрдо, так, что слова ложились в тишину и оставались там:
«Когда беда пришла на русскую землю, когда чужеземцы заняли города и сёла, когда казалось, что надежда угасает, нашлись люди, которые сказали: “Мы не сдадимся”. Кузьма Минин, простой нижегородский купец, поднялся и призвал народ к борьбе. А рядом с ним встал князь Дмитрий Пожарский — воин, которому верили. Но не одни они держали эту тяжесть. В летописях и преданиях говорится и о чувашском князе Пуртасе (Буртасе), который тоже встал на защиту родной земли, собрал своих людей, дал им оружие и сказал: “Мы будем сражаться за свой дом, за своих близких, за свою правду”».
Иван слушал, и ему казалось, что эти слова звучат не только из журнала, а будто из самой земли, из старых дубов, из ветра, который шепчет над полями.
— А что было дальше? — тихо спросил Пётр.
Василий перевернул страницу и продолжил:
— Дальше было трудно. Очень трудно. Ополчение собиралось по крупицам: кто-то давал деньги, кто-то — хлеб, кто-то шёл в бой. Минин говорил: «Не жалейте ничего, потому что если мы проиграем, у нас не останется ничего». И люди верили ему. А князь Пожарский вёл войско, не прячась за чужими спинами, показывая, что он готов первым встретить опасность.
Он снова помолчал, будто давая этим словам улечься в тишине.
— И вот, по преданию, князь Буртас шёл рядом с ними. Его люди знали леса, знали броды, знали, где можно спрятаться, а где — застать врага врасплох. Они были проводниками, разведчиками, защитниками. И когда ополчение подошло к Москве, когда начались решающие бои, именно отряды Буртаса прикрывали фланги, не давая врагу обойти русское войско.
Ольга Терентьевна тихо сказала:
— Значит, и наши тоже там были. И наши деды, и наши прадеды.
Меланья кивнула:
— Да. И не только мечом, но и сердцем. Потому что защищать родную землю — это не только сражаться. Это ещё и помнить, кто ты, откуда ты, ради чего ты живёшь.

Старый дуб
Василий читал дальше, и в его голосе появлялась новая сила, будто он сам становился частью той истории:
«А весной 1616 года Кузьма Минин и его верный друг князь Буртас вместе с войском возвращались из Казани. Во время переправы через реку Унгу лёд под конницей провалился, Минин и Буртас оказались в холодной воде. Они добрались до чувашской крепости, но Минин к тому времени был очень болен. По преданию, его, уже очень слабого, положили у священного дуба, чтобы солнце и живительные соки дерева дали ему сил. Здесь, под кроной могучего дуба, Кузьма Минин и принял свою смерть. Затем его останки перевезли на родину, в Нижний Новгород».
В избе стало тихо. Даже печка будто перестала потрескивать, чтобы не мешать этой тишине. Иван смотрел на отца, на мать, на бабушку, на дядю Якова, который приехал из далёкой Гатчины, и ему вдруг стало ясно: история — это не что-то далёкое. Она живёт в каждом доме, в каждой семье, в каждом слове, которое передают от старших к младшим.

Когда чашки с чаем опустели, а самовар тихо постанывал, остывая, Василий Никитич отложил журнал, провёл ладонью по обложке, будто хотел удержать в пальцах не бумагу, а саму историю, и вдруг сказал:
— Знаете, несколько лет назад довелось мне в Чебоксары ездить. На съезд председателей колхозов Чувашии. Наш колхоз «Социализм» тогда меня делегировал. Дорога была неблизкая, ехали с бригадиром нашим, Степаном Егоровичем, на лошади. Тихо ехали, не торопясь, чтобы коня не загнать да чтобы всё разглядеть — ведь не каждый день по таким местам проезжаешь.
Иван подался вперёд, будто боялся пропустить хоть слово. Пётр притих, прижавшись к бабушке Меланье. Даже младшие, Галя и Сева, будто почувствовали: сейчас будет не просто рассказ, а что-то важное.
— И вот, — продолжал Василий Никитич, — проезжаем мы мимо деревни Шобашкаркасы. Место тихое, будто само себя бережёт. И там, на пригорке, стоит дуб. Не просто дерево, а будто сам век в себе держит. Говорят, ему уже четыреста лет. Толстый, раскидистый, с корой, будто изрезанный временем. А рядом — большой камень, тёмный, тяжёлый, будто из самой земли вырос.
Он помолчал, вспоминая.
— Остановились мы с Егорычем, сошли с лошади, постояли. И мне тогда подумалось: вот здесь, у этого дуба, история не в книжках живёт, а прямо тут, в земле, в ветках, в тишине. Говорят, именно здесь Кузьма Минин и принял свою смерть. Лежал под кроной этого самого дуба, и будто сама земля его держала.
Ольга Терентьевна тихо сказала:
— Значит, и ты его видел. Тот самый дуб.
Василий Никитич кивнул:
— Видел. И камень видел. И даже тронул его рукой. Холодный, но будто живой. И тогда я ещё подумал: сколько людей здесь ходило, сколько судеб сплелось… И среди них — наш, чувашский воевода Буртас.
Меланья чуть наклонила голову:
— Про него и в наших краях легенды ходят.
— Да, — сказал Василий Никитич. — По преданию, он жил на рубеже шестнадцатого и семнадцатого веков, владел землями тут, возле Шобашкаркасы, и дружил с Кузьмой Мининым. Говорят, в тысяча шестьсот двенадцатом году Минин попросил Буртаса собрать чувашские отряды и привести их в Нижний Новгород, к ополчению. И Буртас не отказал. Собрал людей, вооружил, чем мог, и повёл.
Яков, сидевший у печки, тихо проговорил:
— Это не просто легенды. В документах тоже говорится, что в ополчении были чуваши. Тарханы, сотники, ясачные люди из Свияжского, Чебоксарского, Цивильского уездов. Они не только сражались, но и помогали: коней давали, хлеб, фураж, меха, деньги собирали. Каждый вносил, сколько мог. Потому что понимали: беда общая, и победа — общая.
В избе стало тихо. Только печка потрескивала, да где-то за окном ветер шелестел сухими стеблями травы.

Легенда о Буртасе
И тогда Василий Никитич, будто чувствуя, что детям нужно не просто имя, а живая картина, начал рассказывать про битву — так, как будто сам там стоял.
— Представьте себе поле под Москвой. Осень, сырая, холодная. Трава мокрая, небо низкое, серое, будто давит на плечи. По одну сторону — ополчение: русские, чуваши, татары, люди разных земель, но все теперь — одно войско. По другую — польско;литовские интервенты. Сильные, опытные, уверенные в своей силе.
Он говорил негромко, но твёрдо, и слова его ложились в тишину, как камни в стену.
— Князь Пожарский ведёт войско. Рядом с ним — Кузьма Минин. А на флангах, в разведке, в прикрытии — отряды Буртаса. Местные знали эти места, знали броды, знали, где можно спрятаться, а где — застать врага врасплох. Они шли тихо, как ветер, и били точно, как молния.
Иван закрыл глаза, будто видел это поле, этих людей, этот холодный ветер.
— В самый разгар боя, — продолжал Василий Никитич, — когда казалось, что силы на исходе, когда уже не хватало ни рук, ни дыхания, отряд Буртаса ударил с фланга. Они обошли врага по речным переправам и мостам, по городским окраинам, которых никто не знал, кроме местных. И когда польские всадники рванули вперёд, думая, что прорвут строй, их встретили копья и стрелы чувашских воинов.
Пётр тихо прошептал:
— Они не испугались?
— Не испугались, — твёрдо сказал Василий Никитич. — Потому что знали: за ними — их дома, их семьи, их земля. И если они отступят, враг пойдёт дальше. Поэтому они стояли. И били. И не давали врагу пройти.
Он снова помолчал.
— А потом, когда бой стал тише, когда враги начали отступать, Буртас сам вышел вперёд. Не для славы, а чтобы своим примером показать: мы не сдаёмся. И люди за ним пошли. И в тот день ополчение удержало позиции. А потом — пошло вперёд.
Меланья тихо добавила:
— Вот почему в наших преданиях Буртас — не просто воевода. Он — тот, кто в трудный час не отвернулся, кто собрал своих, кто повёл их туда, где было страшнее всего. И потому его имя помнят.
Ольга Терентьевна посмотрела на детей, будто хотела, чтобы они запомнили не только слова, но и то, как эти слова звучали в их доме, в их семье.
— Значит, — тихо сказал Иван, — и наши тоже там были. И дрались, и помогали, и не жалели ничего.
Василий Никитич положил руку ему на плечо:
— Были, сынок. И не только тогда. И сейчас. Каждый, кто трудится, кто держит дом, кто бережёт род — он тоже стоит на своём рубеже. Только оружие у него теперь другое: плуг, коса, молоток, забота о близких.

Род, Родина, народ
Потом разговор пошёл о будничном: о том, как завтра надо сходить к мельнику, как проверить, не прохудился ли бочонок для солений, как успеть до снега закончить починку сарая.   Евдокия вспомнила, что надо довязать шарф для Петра, Нюра сказала, что завтра надо сходить к соседке за закваской, Мария тихо предложила: «Давайте я ещё чаю налью». Но даже в этих простых словах чувствовалось то же самое — связь времён, память, сила рода.
Перед сном Иван подошёл к отцу, взял журнал, осторожно провёл пальцами по обложке и тихо сказал:
— Можно я завтра ещё почитаю? Или ты мне ещё про Буртаса расскажешь?
Василий улыбнулся:
— Конечно, сынок. Пусть эти истории живут в тебе.   Расскажу ещё. И про дуб расскажу, и про камень, и про то, как люди вместе беду побеждали, чтоб ты знал: наш род — не с сегодняшнего дня начался. За нами — века. За нами — те, кто землю пахал, кто дома строил, кто в бою стоял. И наша задача — чтобы эта нить не порвалась.
Иван кивнул, будто принял это как обещание.
Лампочка Ильича горела ровно, освещая лица, и в её свете все казались чуть моложе, чуть добрее, будто сама эта лампочка была частью дома, частью семьи, частью той самой силы, которая держит род и не даёт ему рассыпаться.
Так прошёл этот серый день в Старом Буянове — день, когда первый снег лёг на поля, когда почта принесла новую историю, когда за одним столом сидели прошлое и будущее, и когда каждый знал: пока мы помним, пока мы вместе, пока мы читаем и слушаем, наш род будет жить.

Продолжение следует
©Весенин Сергей