Шатун Гл. 52. В гостях у лесничего

«Жив-то, – Онуфрий Емельянович не сводит глаз с Валентина. – А мене Катька-то говорит, не бросай хлопця. Спит он. А я й не знаю-то, щуп-щуп его голову, вроде холодная, а жилка-то на горле, бьет роднишка, бьет, кровь, тык-тык, время, тык-тык».

У Валентина слезы на глазах: «Я тебе, Емельяныч, гостинца привез, – и достает из рюкзака полиэтиленовый сверток, раскрывает его, а там желтый кирпич – липовый мед».

«Ой, та родный ты мой дитятко, как благодарен, а. А у менэ чай настоявся на пыхте, щас, щас смаковать будэм».

Дед снимает с печи большой алюминиевый чайник и наливает в железные кружки кипяток темно-коричневого цвета.

«Онуфрий Емельянович, а где жинка-то ваша?» – спрашивает Валентин.

«Умерла она, – дергая Скворцова за локоть, шепчет полицейский. – А он считает, что ее душа всегда рядом с ним».

Дед, кажется, услышал его слова, и кивнул головой, мол, прав старший лейтенант.
На столе железная миска, дед из духовки печной достает сухари и высыпает их в нее. Аромат от запеченного ржаного хлеба, расходится по комнате, вызывая слюну. Валентин тесаком нарезает тонкую пластину от замороженного куска меда и кладет ее в пустую тарелку. Подвигает ее к Онуфрию Емельяновичу, чтобы попробовал. И начинается чаепитие.

Дед вкусно цокает языком, сося немного размоченный сухарь с кусочком меда.
В комнате порядок. У окна стоит старинная полутора спальная железная кровать, аккуратно засланная коричневым покрывалом, за ней в углу высокая тумбочка с лампадкой, чуть выше икона. Справа от него (угла) стоят в ряд два больших сундука. И стол в центре комнаты, за которым они сидят. Вот и все убранство.
Запиликала, лежавшая на столе рация, похожая на большой мобильный телефон с антенной.

«Слушает Онуфрий, – громко сказал дед, держа ее у уха. Из-за идущих от нее помех, было трудно расслышать, о чем ему говорят. – Все хорошо. У хаты снег убрал, у ворот тоже, пусть едут. Я дома, милицанер пришел, спрашиват, как живу. С ним тот Валя пришел, которого спасал я. Мед принес. Приезжай начальник. А-а, ну ладно, буду дома, журнал писать, да…, – и, выключив рацию, показывая ее нам, сказал. – Три разу у дню дырэктор звонит, вот! Просит еще работать, вот. Спрашиват меня, а зачем милицанер пришел?» – и смотрит на участкового.

«О, Онуфрий Емельянович, по делу к вам пришел я».

Старший лейтенант Белохвостиков вынул из рюкзака стопку черно-белых фотографий, на которых изображены медвежьи следы на снегу.

Дед, глянув на них, развел руками: «Сам небось знаш, чьи они?»

«Онуфрий Емельянович, а можно определить по ним, они одного и того же медведя или нет. Для этого у меня есть отпечатки их», – и достает стопку листов бумаги с копиями медвежьих следов.

«О-о, это дело, – улыбнулся дед. – Давай их сюда».

Участковый разложил их перед лесником в два ряда на столе. В  первом ряду лежат три продолговатых следа от задних лап, во втором полукруглые от передних лап.
«Вот здесь, – полицейский тыкает пальцем в каждый след от передних лап, у всех натоптышей ширина равная. Она составляет двадцать семь сантиметров и пять-семь миллиметров. Это приблизительно»

Посмотрев на них, потом на нас, дед кивнул Валентину, спросив у него: «Не твой ли?»

Валентин от удивления рот полу открыл, показывая этим, что не понял вопроса Емельяновича.

«Такой тебя спасал. Сиволапый, – сказал дед. – Точь-в-точь, Валька. Вишь, мизинца у него нет почти. Когтя нет-то. На всех нет. Похоже один это мишка, Сиволапый. Он у меня там жил, – дед в сторону окна махнул рукой. – С детства. Я его у мамки забрал. По весне кто-то убил ее у берлоги, шкуру снял. Мясо забрал. Иду, гляжу, этот пентюх, мал-мала у шубки от мамки своей сиську сосет. Катька его взять хотела, не дал. Оставил его со шкурой, а вечером соску одел на бутылку и влил в нее молоко коровье. Так и подкармливал несколько раз в день, а к себе не пускал, гонял от себя, неча ему к людям привыкать. Бил его. А он потому капкан попал правой лапой, и мизинец потерял. И нога у него сивая, кабы известкой обмазана, вот и звал его, то косолапым, то сиволапым.

Потом встречали его не раз у лесу и я, и жинка моя. Не, не трогал нас, рыкнет и все, мол, знай свое место. Хорошай хозяин, других мишек гонял с участка-то. Не пойму, почему он с Косой балки пошел за нами», – развел дед руками.

«Так я в него вселился то, когда молния в нас попала. Поэтому может он меня не съел, а лизнул мою голову, когда ты, Онуфрий Емельянович, в лес ходил, сам же мне говорил об этом. И я, как во сне, все это видел, и твою спину, и себя в лодке, и зверя, с которым дрался я. Только в образе медведя себя не видел», – сказал Скворцов и вопросительным, просящим взглядом, глядя на лесника, пытаясь услышать его мнение по этому поводу.

Дед, будто врач, слушая, смотрит на Валентина, прямо ему в глаза. Потом, цокнув языком, перекрестился.