Течение жизни. Часть 4

               
                СТРАНИЧКИ ИЗ ПРОШЛОГО

ГОДЫ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

 1918-1921

Время военного коммунизма было и хорошо и плохо. Оно было хорошо тем, что в это время жилось как-то легче, как будто бы свободнее. Можно было делать, что угодно, все сходило, можно было приобретать недозволенным образом что надо и, порой, что не надо, можно было веселиться, сколько угодно, но плохо было то, что в это время производились обыски и продовольственные и промтоварные. Обысками преследовалось вылавливание излишних вещей, излишних продуктов, особенно сахара. Говорили, что при обысках пересматривали «подозрительную» литературу и все, что будто бы связано с религией и царизмом. Все эти разговоры очень пугали и заставляли принимать сверх меры предосторожности  и подчас глупые  и досадные. Так, пришлось уничтожить много книг, брошюр, интересных фотокарточек и лишнюю переписку. Например, сожжены были  библия на русском языке, Евангелие, псалтыри (подумать, какие крамольные книги), «Жизнь Иисуса Христа на земле» митрополита Иннокентия. Книга очень хорошая, научная, прекрасно изложенная ясным, чистым русским языком, очень интересная книга, совершенно не крамольная. Уничтожена диссертация брата, написанная для соискания степени магистра богословия на тему «обличение социализма». Ну, эту книжку еще можно считать вредной по заглавию. Я ее, правда, не читал, а интересно было бы знать, что он там мог написать. Потом уничтожено было большинство моих семинарских сочинений на разные богословские темы. Их и теперь было бы занятно почитать! Сожжены были многие снимки из времен империалистической войны, где много было сфотографировано офицеров и врачей сослуживцев с погонами в старой армейской форме. Все это было бы изъято из-за «страха иудейска» за приверженность  будто бы к религии и к старому офицерству. Конечно, подумаешь теперь, все это была глупость и ничем неоправданный страх.  И сейчас всего уничтоженного очень и очень жаль. Оно пригодилось бы для моих воспоминаний. Все разговоры об обысках порождали страх, беспокойство, заставляли придумывать разные меры и способы сохранения некоторых вещей, продуктов и прочее.
 Из продуктов преследовались излишки муки и сахара. А, собственно, какие излишки? Полпуда муки, килограмм сахара считался излишком. Вот и метались с ними, куда бы спрятать понадежнее, то высыпали в глиняные горшки и зарывали в землю на погребнице, но там они отсыревали, тогда прятали на шкафах – вешали на веревочках за шкафами, рассыпали по мешочкам и клали под тюфяки и пр. И, несмотря на это, свою приборку продуктов считали непрочной, снова перекладывали, переносили, закладывали без конца каждый день. Также старались прятать жалкие сохранившиеся после войны отрезы диагонали. Куда мы их только не запихивали, пока спрятанные в дровах на погребнице, они не были немного изгрызены мышами. А в отрезах и было-то всего пять метров материала. А что было, когда была погоня за золотом! Трудно описать эту эпопею, полную тревоги, насилия и жестокости, хулиганства и произвола. У нас тоже были золотые вещички, как крестильные кресты, обручальные кольца, знаменитая Марусина (Мария Антоновна – жена) золотая цепь (приданое) для дамских часов, золотые дешевенькие мои часы, несколько золотых монет и серебряные ложки и монеты. Отдавать их не хотелось. Это – все наше богатство, нажитое личным трудом и сберегавшееся на черный день. Но сохранять их было, хотя и боязно, но надо было. Что только мы не делали, куда только мы не прятали, и везде нам казалось, что все спрятано плохо. Мы и в землю закапывали, и в книги закладывали, и обернутые в тряпки прибивали к багетам с внутренней стороны и т.д.

   Но вот в один день к нам явилась целая орава солдат с обыском в полном вооружении. Часть вооруженных солдат заняла снаружи все выходы и входы квартиры, другая часть их вошла в комнаты и начала орудовать. Она без всякого спроса лазила по шкафам, открывала ящики, ворошила, рылась в них. В одном шкафу нашла сахарницу, наполненную сахаром. Немедленно потребовала от нас продовольственную книжку и оторвала все чеки на сахар за год. По сундукам не лазили, так как, открывши два сундука, где лежали мои медицинские книги, решили, что и в других сундуках лежит то же самое. Увидав в комнате пианино, постучали по нему и спросили:
- А в этом шкафе ничего нет?
- Это не шкаф, это музыкальный инструмент, - сказала Ма-руся – Хотите, смотрите!
 – А…а…а как же он играет?
  Маруся открыла клавиши и ударила по ним пальцами. Солдаты убедились в правдивости Марусиных слов и больше нигде не шарили, а, сказав «ну подем дальше», ушли к соседям. Вместе с тем в пианино были спрятаны золотые вещички.
Прятанье вещей страшно нам надоедало и удручало нас. Всегда чувствовалась тревога, боль и обида на ту несправедливость и оскорбление, которое наносилось этими обысками честному труженику и прилежному работнику. На последнего смот-рели как на преступника и вора, хотя сами нагло обкрадывали его.
У нас конфисковали одну комнату, мой кабинет. Мы стеснились в трех комнатах. Кабинет перенесли в столовую, последнюю соединили со спальней, а в ожидальной (приемной) комнате поместили детей.
В мой занятый кабинет, откуда-то привезли койку и комод. Там у нас сначала жил какой-то советский начальник, молодой парень по фамилии Попов, человек очень тихий и застенчивый. Он, когда приходил поздно, то чтобы нас не беспокоить, лазил в свою комнату через окно. Мы его присутствия совершенно не чувствовали. Жил он один, рано уходил и приходил только ночевать. После него к нам поместили генерала Левитского с женой и собачкой. Генеральская семья вела себя тоже довольно тихо, хотя генеральша была с известными претензиями. Маруся о ней отзывалась очень сдержано. Генерал жил недолго. С его уходом к нам водворился сотрудник ГПУ с женой и со своей сестрой, сиделкой нашей больницы. Вели себя довольно тихо. Иногда отец семьи приходил под хмельком и позволял себе громкий разговор, но жена скоро успокаивала его и всячески старалась, чтобы порядок и должная тишина в доме сохранялись.
После них у нас осталась жить его сестра, санитарка. Она была квартиранткой неспокойной и мало уживчивой: приводила к себе гостей, нарушала тишину в доме и причиняла массу беспокойства. Она оставила комнату перед приходом в Козлов Мамонтова. После изгнания Мамонтова к нам никого не вселяли, и мы снова могли разместиться в четырех комнатах.  От всех квартирантов в нашу пользу остались комод и кровать. В освобожденной комнате мы поместили детей, а детскую приспособили вновь для ожидальной.
В верхнем этаже тоже произошли перемены. Там поселился первый председатель Горисполкома Лавров и его сотрудники Мосолов и Попов. Лавров был хороший человек. Он до этого имел свою махорочную фабрику в селе Старое Сеславино. Чело-век он гуманный, разумный и деликатный, хотя и простой крестьянин. Никаких чудачеств не проявлял. На  квартире жил тихо и спокойно. С приходом Мамонтова верхние квартиранты куда-то исчезли.
В 1919 году, когда у нас еще квартировал генерал Левицкий, примерно, в начале января я заболел сыпным тифом. Меня одного поместили в детскую спальню, по соседству с генералом. Маруся после мне рассказывала, что генерал, пока я болел, все время каким-то порошком посыпал пол около двери, отделяющей его комнату от моей. Володю (младший сын) Маруся взяла к себе в спальню, а Витя (старший сын) был помещен на квартире у одной родственницы. Ухаживала за мной одна Маруся. Через два месяца я совершенно поправился. Когда я начал поправляться, перенеся сыпной тиф, в Козлове плохо было с продовольствием и особенно с хлебом. В снабжении хлебом мне помогал мой земляк, крестьянин деревни Горловки, Андрей Безтолковых. Он был стрелочником на Козлов-Воронежском полустанке (ныне Мичуринск II). Он мне приносил за плату деревенские пироги из ржаной просеянной муки. В одно из своих посещений он предложил мне пополам с ним купить корову, обещаясь ее кормить и приносить мне половину удоя молока. Я согласился и отдал ему причитающуюся с меня часть, приблизительно около 600 рублей. Но, увы! Как только Андрей получил деньги, я ни молока, ни Андрея больше не видел. Он, как будто, в воду канул. Мы с Марусей были очень поражены таким поступком Андрея, попервоначалу, как будто,  порядочного человека. Кроме Безтолковых во время моего выздоровления посещал меня наш сосед Ознобишин Борис Васильевич, прогоревший помещик, который жил на счет своей жены, медицинской сестры железнодорожной больницы. Он – мужчина еще в полной силе и трудоспособности. Между прочем, очень скупой. Он мне как-то принес чашечку кисленького клюквенного варенья. Оно мне очень понравилось. Когда я ему об этом сказал и намекнул, что не прочь полакомиться еще раз, он ко мне перестал ходить совершенно, и когда я окончательно поправился и вышел на работу Ознобишин куда-то скрылся бесследно из Козлова. До болезни он приходил к нам часто и чайку попить и в пульку поиграть. Играл не для забавы, а для выигрыша. Играл не совсем честно. Проигрывать очень не любил и всегда сердился. Когда при игре двое пасовали, то его любимым выражением было при этом: «Раз-два паса, значит у меня два аса». За такое выражение он был прозван «Два аса». Вот идет к нам «два аса», когда видели его вечером идущим к нам на чаепитие. Это все-таки тип.
Вскоре после моего выздоровления заболел сыпным тифом Володя (младший сын). Он лежал дома в той же комнате, где я лежал. Витя (старший сын) в это время переселился домой и помещался в нашей общей спальне. Володя болезнь перенес легко. Он все течение болезни проспал и чрез две недели был уже совершенно здоров.



Осенью 1919 года на Козлов совершили налет мамонтовские банды. Помню, Мамонтовские банды на Мичуринском вокзале разгромили несколько товарных вагонов, в которых находились лопаты и жестяные бидоны. Вся мичуринская челядь бросилась расхищать этот товар и тащить по домам. При этом каждый набирал столько, что всего дотащить не мог и волей-неволей часть взятого бросал по дороге. Так что улицы от вокзала по городу были завалены бидонами и лопатами. Это был какой-то психоз, от которого и мы не спаслись. Наша  прислуга попросила у нас позволения пойти и на улице взять одну лопату и два бидона.  («Лопата пригодится зимой снег счищать, а бидоны – керосин брать…») Через пять минут лопата и бидоны были уже в кухне. Но вот через два дня Мамонтов с ордой ушел. Пришли красноармейцы и явились скрывавшиеся Мичуринские власти. Началась расправа. Распространился слух, что будут обыски и что за найденные лопаты и бидоны будут сильно карать. Началась паника. Ночью бидоны и лопаты жители украдкой тащили топить в реку. Мы тоже взятые на улице бидоны и лопату отнесли в сад и положили в густой вышарник. Никакого обыска не было. Но когда мы пошли в сад, то в вышарнике через два дня лопат и бидонов не было. «Вор у вора шапку украл». О том, что мы не нашли вещей  мы не пожалели, но мы сильно жалели о том, что поддались общему психозу. И после, вспоминая об этом случае, мы всегда краснели и искренно раскаивались в содеянном.
Мамонтовские банды два дня бесчинствовали в городе, производя разграбления и разрушения. Разыскивали везде евреев, и над захваченными издевались, избивали и убивали их. Банды безобразничали и в больнице. Они там требовали спирта и евреев. Последних искали по палатам, лазили под койки, заглядывали во все уголки и уборные. Когда же искомых ненавистной им нации не нашли, тогда отправились на больничную кухню, где из общего котла, захватив шашками варившееся мясо, пошли в амбулаторию. Там устроили себе пиршество: пили водку, добытую при разграблении продовольственных магазинов, и закусывали больничным мясом. Спирта мы им не дали, хотя они и требовали его с угрозой отрубить нам головы в случае отказа. Спирт был зарыт ранее в саду больницы.
Евреи, одевшись во все траурное, старались прятаться, где только было можно. Мы тоже у себя в моем кабинете, поместили мать врача  Миши Винавера, Еву Владимировну. Она у нас находилась, пока мамонтовцы не оставили город. Они бушевали два дня. Из Козлова их выгнали подошедшие откуда-то отряды красноармейцев. На улице, особенно на Лебедянской (ныне Герасимова) была сильная перестрелка. Дело было под вечер. В это время наши дети возвращались от учительницы французского языка, и попали в перестрелку, но, как говорят верующие люди, волей божией были спасены. Мы за них сильно беспокоились. Витя в это время был в третьем классе гимназии, а Володя в первом.

ТЕЧЕНИЕ ЖИЗНИ

После ухода мамонтовских банд в Козлове размесился штаб укрепрайона. Все скрывавшиеся начальники вновь собрались в город. Начались репрессии. Заработала «Чека». Жуткое наступило время. Сажали в вагон, расстреливали, арестовывали и куда-то увозили.
Наверху у нас поселился Скудро, начальник укрепрайона, бывший полковник, женатый на дочери богатого купца Каменского, известного пароходовладельца на реке Волге и Оке.
Упоминаю здесь об одном эпизоде из своей жизни. С Мамонтовым из больницы ушел ее старший врач Малов. В больнице  при Мамонтове и после него оставались я и смотритель больницы Ефремов. С большим трудом нам удалось сохранить больницу от разрушения и от разграбления. После Мамонтова жизнь больницы восстанавливалась медленно, но все-таки работа в больнице шла, и не плохо. В Уздраве тогда заведующим был врач Бабин, осевший в Козлове после германской войны. Его помощниками были врачи Мокрова и Колотинский. В один прекрасный день Мокрова приезжает в больницу и передает мне распоряжение Бабина, чтобы я немедленно выезжал в Темников на неопределенное время для участия в какой-то воинской комиссии. При этом добавила, что таков приказ начальника санчасти Укрепрайона и я обязан его выполнить». Бабин же был и начальником санчасти Укрепрайона. Я  с горечью прихожу домой и говорю Марусе:
-  Собирай мне что надо, так как я сейчас уезжаю в Темников.
Она с недоумением поглядела на меня и спросила:
- Зачем? Как надолго? Почему именно сейчас? Что за экстренность? А как туда ехать? На чем?
 Я, по совести сказать, и сам не знал, как можно добраться в Темников за несколько сот километров.
 – Подожди, я схожу наверх и поговорю с товарищем Скудро. Вот только оденусь.
 Маруся в это время купалась в кухне. Через несколько минут она была уже наверху. Там долго не задержалась. Вернулась с сияющим лицом:
- Скудро сказал, чтобы ты никуда не ездил. Он тебя мобилизует для нужд укрепрайона, о чем отдаст приказ начальнику санчасти укрепрайона.
Так я, благодаря своей энергичной Марусе, остался в больнице и в Темников не поехал.
Бабин потом говорил, зачем я так поступил, что пошел прямо к Скудро. Я мог бы иначе сделать: придти и поговорить лично с ним, без начальника Укрепрайона. Но вышло лучше. Товарищ Скудро к нам и после этого хорошо относился. Он не раз присылал с ординарцем мне по литру чистого ректифицированного спирта. А спирт в то время – это те же деньги, да еще какие! Откровенно сказать, за все пребывание у нас Скудро наверху я его ни разу в глаза не видел.
История с Темниковым потом выяснилась. Она состояла в следующем. Бабин почему-то невзлюбил меня. Ему захотелось на мое место перевести врача из Дегтянки, Благодетелева, а меня убрать из больницы под предлогом очистки больницы от «маловщины». Он и приказал мне ехать в Темников, откуда я обратно в Козлов не вернулся бы. Он об этом хорошо знал.
С расформированием Укрепрайона в Козлове разместились штаб Южного фронта и его госпиталь.


Когда только что был ликвидирован Укрепрайон, ко мне в квартиру как-то вечером является молодой парень, одетый в военную солдатскую шинель, отрекомендовываясь работником милиции Бировым. Приглашаю его в кабинет. Пришедший, не раздеваясь и не снимая головного убора,  садится на стул и заявляет:
- Я к вам по важному делу.
- По какому?
- У вас лечился белый офицер из Глазковского района?
- Из офицеров у меня никто не лечился. Насколько помню, у меня из Глазковского района вообще больных не было.
- А нам известно, что вы в контакте с этим офицером.
Меня такое утверждение и удивило и возмутило. Я взволновался.
- Вы не волнуйтесь. Нам также известно, что вами вместе с этим офицером был разработан план нашествия Мамонтова на Тамбов.
Меня такое обвинение просто взорвало:
- Да вы что – возвысил я голос, - сознаете, что вы говорите? Вы нормальный человек или у вас здесь (указываю на его лоб) не достает чего-то? Вы порите просто чушь, которую нормальный человек сказать не может. Вы говорите несуразную глупость и зря на такие разговоры отнимаете у меня свободное время.
- Нет, отнимаю у вас время не зря. Здесь дело серьезное, «по котору» я пришел. Вы не волнуйтесь, а постарайтесь припомнить, была у вас связь с белым офицером или нет.
- Ничего у меня не было, ничего я не знаю.
- Ну, вы подумайте и постарайтесь вспомнить, а я к вам через некоторое время зайду еще раз.
Сотрудник милиции ушел и больше не приходил. Спустя три месяца он уже явился в качестве жильца у нас наверху. Жил недолго и куда-то смылся совсем. Много, много позднее я об этом случае рассказал врачу больницы Смыкову, который в то время был врачом Глазковской больницы. Он мне прямо сказал:
- Это действительно начмилиции Глазковского района, пьяница. Он меня каждый день посещал в то время или просил спирт или требовал на дому угощения с водкой. Он меня извел и покоя от него я не видел, пока служил в Глазковской больнице. И к вам он приходил с тем же, но видя, что от вас ничего не добиться, отстал.

Квартира Скудро занимается комендантом города и его помощниками Трифоновым и Зайцевым. Трифонов ночью как-то произвел у нас в ванной обыск. Чем был вызван обыск, неизвестно. Он, собственно, порылся в сундуке, где лежали наши небогатые костюмы и бельишко, ничего не взял и ушел. Но по дороге захватил старые ширмы, которые в кухне отделяли постель прислуги от прочего кухонного пространства. Живя наверху, они откуда-то привезли себе пианино, на котором его помощник Зайцев ежедневно бренчал одни и те же вальс и польку. Нас они больше не посещали и стуком по полу не беспокоили.
В Уздраве царствовали те же Бабин во главе, Мокрова и Колотинской. Они поставили во главе больницы и заведующим хирургическим отделением неграмотного в хирургии Сеныша, который совсем не был врачом, а австрийским органистом. Меня сделали ординатором. Сеныш ко мне относился очень недружелюбно. Во главе госпиталей стоял молодой врач Коган, очень энергичный, считавшийся грозой всех врачей. Ко мне он был очень расположен, особенно после одной встречи на консультации у частного больного. Коган узнал, что больницу нашу возглавляет врач не хирург, и что я смещен из заведующих хирургическим отделением, и решил это дело исправить. Он немедленно созвал совещание всех военных врачей и врачей города с участием всего состава Уздрава с представителем Уисполкома по поводу будто бы борьбы с сыпным тифом. На этом многолюдном собрании Коган «раскастерил» весь Уздрав и порядки нашей больницы, предложив немедленно заменить Уздрав новыми людьми, уволить Сеныша и возложить заведывание больницей и хирургическим отделение на меня. Карьера Бабина на этом была закончена. «Как аукнулось, так и откликнулось».

Годы гражданской войны были тяжелым временем в топливном отношении и в продовольственном.
Поставщики топлива были ликвидированы, как кулаки. Городские организации еще не организовали своего топливного отдела. Когда я пожаловался одному еврею Аронштейну, что нельзя нигде достать дров, то он мне сказал: «Были бы деньги, доктор, а дрова будут». Действительно, за деньги, и большие деньги, дрова приобрести было можно, и мы их приобретали. Мы с Марусей часто вспоминали слова Аронштейна и всегда их называли «святые слова Аронштейна».
Хотя за деньги мы дрова приобретали, но это было очень трудно и в очень ограниченном количестве. Денег больших у нас не было. Их было недостаточно, чтобы топить так дом, чтобы в нем чувствовалось тепло. Пришлось волей неволей в доме ставить времянки, с которыми было тепло, пока они топились,  топились они весь день с утра до вечера. Ставил эти времянки и проводил от них трубы к печкам железнодорожный техник, Бабайцев Георгий Никитич. Ныне он полковник железнодорожной службы и занимает большой пост в НКПС. У нас с ним до сих пор сохранились очень хорошие дружеские отношения.
Продовольственный вопрос в гражданскую войну для нас особенно острым не был. Деревня тогда еще разорена не была. Крестьяне жили не плохо. А так как врачебная практика состояла преимущественно из деревенских больных, то мы были сыты. Больные крестьяне за прием давали продукты: яйца, масло, пшено, птиц, печеный хлеб. Деревня нас кормила, и, я бы сказал, неплохо. Неважно дело обстояло с деликатесами, и то мы их по знакомству добывали у частников. Так, конскую колбасу нам доставлял Кобызев, бывший приказчик колбасной фирмы купца Эллерс. Он часто приходил «подшофе». У нас в прислугах тогда Ольга Дикарева жила. Кобызев, уходя от нас, обязательно с ней прощался, причем всегда говорил ей: «Позвольте пожать вашу теплую ручку».
Сахара тогда не было, его нельзя было достать и за большие деньги и «по блату». Вместо сахара употребляли сахарин. Покупали его у знаменитого продавца, сахариньщика Абрама Шраге. Он, как продавец сахарина, был в Козлове очень популярен, имел на базаре самую широкую палатку. Он торговал немецким  импортным сахарином в банках с немецкими надписями готи-ческим шрифтом.
Шраге развешивал сахарин на аптекарских весах малыми порциями. Обычно он стоял в двери своей палатки и кричал:
- А вот самый чистый, самый сладкий германский кристаллический сахарин. А вот он сахарин!!!
Над входом в палатку у него красовалась вывеска с такими стихами:
Чистый вес даю с походом,
Сахарин я вам продам.
Пред всем честным народом
Не обманет вас Абрам.

Над самой палаткой была вывеска с надписью – «Абрам Шраге- непобедимый сахариньщик».
Неважно обстояло и с белым хлебом. Мы покупали ржаную муку и пекли из нее пышки и пирожки. Из деревни нам нередко приносили коврижки - ржаной хлеб из сеяной муки. В Москве белый хлеб был, но о нем мы знали только понаслышке. Кто из знакомых оттуда приезжал, мы с удивлением спрашивали: «Что, там белый хлеб настоящий? И булки настоящие белые, как раньше». Поездка в Москву не разрешалась. Поездка разрешалась по железным дорогам только по пропускам и далеко не всем. В вагонах строго проверяли пропуска и билеты агенты ГПУ. При этом бывали курьезы, так как среди пассажиров встречались большие нахалы и ловкачи, а среди контролеров бывали малограмотные «Ваньки». Один из таких пассажиров раз дал проездной билет, и как пропуск лабораторный анализ мочи, который у него был в кармане случайно. Контролер прочел лабораторный бланк и вернул пассажиру, приняв этот анализ за документ, разрешающий ехать. Таких курьезов, говорят, было немало в то время.
Врачи в то время получали очень небольшую зарплату. Чтобы облегчить их материальное положение, комиссар здравоохранения Семашко приказом разрешил выдавать ежемесячно врачам ордера на покупку спирта. При этом каждый врач получал из своего Уздрава ордер на покупку трех литров чистого ректифицированного спирта и двух литров сырца. – Спирт в то время был дороже золота. На него можно было приобрести что угодно.
У нас в Козлове был выбран врач, который ездил специально в Тамбовский винный склад, где по всем ордерам получал спирт. За это ему платили хорошее вознаграждение. Такие спиртные ордера были солидной материальной поддержкой в жизни врачей.
Лично мне, а через меня и больнице не плохо помогал заведующий Упродкомом тов.Парфенов. Последний после того, как выздоровел от брюшного тифа, который переносил под моим наблюдением, очень хорошо по мне относился. Он помогал мне иногда продуктами, а иногда и промтоварами. Его расположение ко мне я особенно использовал для больницы. Парфенов ее снабжал всем решительно и пищевыми продуктами для больных всеми хозяйственными материалами и всякого рода кормом для лошадей. Он даже хорошо помогал в медикаментозном снабжении через аптекарский склад южного фронта. Помимо Парфенова мне много помогал заведующий мясной лавкой Андросов Василий Леонтьевич, простой прасол. Почему я ему понравился, не знаю. Он аккуратно почти каждую неделю мне присылал задаром полпуда свежего мяса. При этом с возницей всегда приезжал его мальчик, сынишка лет 10-12, Вася. Последний нами награждался разными игрушками. Большая часть игры «пэйзель», которую я присылал из действующей армии детям своим, пошла в подарок Васе. Теперь Вася уже взрослый мужчина, бухгалтер и меня совершенно не узнает. Я думаю, что мне мясо присылалось по приказанию Парфенова, в подчинении у которого Андросов находился. Едва ли Андросов присылал мясо по своей инициативе.
Парфенов считался грозой для заготовщиков продовольствия. Его все очень боялись. В то же время он уважал всех специалистов и к ним был крайне внимателен. Я лично и наша больница были обязаны ему очень многим. Он был большим организатором производственных мероприятий. Сам организовывал бондарную мастерскую, открыл кожевенный завод за рекой, где была баня Сушкова. Он поощрял новшества. Так в Козлове жил эвакуировавшийся из Петрограда инженер Барышников, который придумал непромокаемую подметку, состоящую из войлока, пропитанного смолой. Парфенов ухватился за этого инженера и всячески помогал ему и в осуществлении его изобретения и в личной жизни.
Учение в то время в школах шло не так хорошо. Школы плохо отапливались. Педагоги получали небольшую зарплату, материально нуждались. Ученики облагались продовольственным налогом в пользу учительского персонала. Каждый из учеников обязан был приносить в школу определенный паек пшена в учительский фонд.
Маруся с детьми занималась сама по всем предметам. Она не жалела ни сил ни энергии для обучения и воспитания детей. Она пожертвовала им всю свою жизнь. Марусе да и мне очень хотелось, чтобы дети владели хоть одним иностранным языком. Мы платили частной учительнице за немецкий язык. Марусе очень хотелось, чтобы  дети учились и музыке. Она сама хорошо играла на пианино и любила его. Ей хотелось, чтобы дети овладели игрой на этом инструменте. На первых порах она сама занималась с ними, научила их играть кое-какие детские вещички. Потом стала посылать детей брать уроки к специальной учительнице музыки. Такой учительницей была некто Леонтина Яковлевна Архангельская. Мы ее звали просто Леонтиной или «Львицей в тине». Леонтина – экспансивная женщина, крайне нервная, неровная в обращении, невыдержанная, с большим самомнением. Дети ходили брать уроки к ней на дом, и, обычно, по утрам. Она аккуратно никогда не начинала с ними заниматься. Всегда заставляла их ожидать по часу и больше. Учила их долго и плохо, и ничему, собственно, не научила. Дети, что от мамы знали, то и осталось у них. Они занимались неохотно, а Леонтина не могла их заинтересовать и привить любовь к музыке им. Мне кажется, что она и сама не так хорошо знала музыку, как об этом всегда и всюду благовестила. 

 НЭП

Гражданская война окончилась приблизительно в 1921 году. С 1922 года понемногу начинается НЭП.
С окончанием гражданской войны и с наступлением НЭПа Козловский финансовый отдел обложил всех врачей, занимающихся частной практикой, налогом. Практикующие врачи были приравнены к кустарям, наравне с портными, сапожниками  и пр.
Сначала врачам на месяц выдавали Промысловое свидетельство на право личного промыслового занятия, а с 1923 года его заменили  патентом, выдаваемым на тот же месячный срок. Запаздывание с выплатой налога и с заменой патента каралось наложением высокой пени. Финансовые инспектора неистовали. Они произвольно увеличивали доход врачей и ставили сумму гораздо выше, чем врачи зарабатывали, чтобы увеличить налог. Так врачу Кесслер, больному сердцем наложили очень большой налог. Когда он узнал о нем, то от неожиданности скоропостижно умер.
Всех фининспекторов было три: Гречиха Валериан Валерианович, Мельгунов Александр Иванович и третий Лукин (имени и отчества не помню). Гречиха был хороший человек. Он покрывал некоторых купчиков, часто бывал у нас, играл в преферанс. Гречиха прекрасно относился и ко мне. Он во время войны 1914 года помог мне купить, дав разрешение, желтый бобрик на тужурку. Мельгунов был тоже не плохой человек, держал себя официально. А вот Лукин – этот вел себя с клиентами по-хулигански: был груб, нахален и несправедливо жесток.
Наверху все военные начальники разъехались. Квартира стала заниматься гражданскими лицами.
Первым после гражданской войны поселился Березовский с семьей. Он - председатель Козловского Уисполкома, бывший учитель, совсем молодой человек. Говорил очень плохо: невнятно и нескладно. Человек замкнутый. У нас в квартире никогда не был. Его жена очень милая женщина, тоже бывшая учительница. Она дружила с Марусей и часто бывала у нас. Маруся тоже заходила иногда к ним. Березовские имели двухлетнюю девочку. Березовские в нашем доме прожили не долго. Они из Уфимской области. Туда же скоро и уехали. В нашем доме ничем себя не проявили.
На место Березовских председателем Уисполкома приехал Янкин, который и поселился наверху с женой и со старушкой матерью. Яков Федорович Янкин не малую роль сыграл в нашей жизни, поэтому я несколько подробнее поговорю об этом периоде. Янкин приехал к нам из Липецка, где он возглавлял «Чеку». По словам очевидцев, не мало пало от руки его невинных людей, особенно помещиков.  Женат он был на молодой девушке, дочери одного липецкого помещика, которая вышла за него замуж, чтобы спасти себя и всю свою семью.
По приезде в Козлов и поселении на верхней квартире они скоро с нами познакомились. Ко мне он очень хорошо относился и называл меня «стариком». Он один, а иногда с женой, нередко заходил к нам. Бывали и мы у них. По совести сказать, к ним ходить я не любил. У них в квартире везде лежали заряженные наганы: и в столовой, и на пианино, и в кабинете, и в спальне, и на кровати под подушкой. При виде этих оружий делалось неприятно и жутко.  Чаще всего они у нас бывали. Он, между прочим, любил выпить, но водку никогда не закусывал, а запивал холодной водой. Он знал много анекдотов и умел их очень хорошо рассказывать. У него имелась книжечка, где были записаны все слышанные им когда-то анекдоты. Свежие, только что услышанные, он записывал на спичечных коробках. Так что, когда приходил и начинал рассказывать анекдоты, то их вспоминал не только по записной книжке, но и по спичечным коробкам, которые в большом количестве у него находились во всех карманах.
В одно из воскресений как-то у нас обедали Янкин с супругой и супруги Корюшкины. Янкин был в ударе и великолепно рассказывал свои многочисленные анекдоты. Супруга Корюшкина, как женщина очень скромная, тихая, богобоязненная и застенчивая, слушая анекдоты, то смущенно улыбалась, то краснела и все время сидела, опустивши вниз глазки. Когда же Янкин начал рассказывать один довольно двусмысленный анекдотец, то мадам Корюшкина не выдержала, а, встав из-за стола, пошла в другую комнату. Янкин, заметив это, сам вышел из-за стола и пошел вслед за Корюшкиной и в другой комнате все-таки докончил ей свой анекдот, и потом вместе с ней пришел к столу. Мы смеялись немало.
Анекдоты он не читал, а именно рассказывал. Причем ни одного анекдота пахабного, грубого, а все очень смешные, остроумные, иногда с тонкими прозрачными намеками. Янкин – большой весельчак, простой и очень общительный, но в то же время страшно подозрительный человек. С ним было и весело и в то же время и страшно. Всегда приходилось быть в напряжении. Мне он сделал много хорошего. Он был моим защитником от всевозможных нападений со стороны всякого начальства, и вообще стоял за меня горой.

 При нем начальником ГПУ был в Козлове некто Плешанов, грубый, вечно пьяный молодой парень. Как-то он приглашает меня зайти к нему в учреждение для переговоров. Прихожу, жду, когда начальство пригласит в кабинет. Сижу час, другой, третий – не зовут. Наконец, в конце четвертого часа ожидания, приглашают в кабинет. В кабинете за столом сидит Плешанов, около него стоит его помощник – Слитцен. Здороваюсь, но ответа на свой привет не получаю, не приглашают и сесть. Стою.
- Вы знаете, зачем я вас пригласил?
- Нет, не знаю.
- А, не знаете. Вы давно служите в больнице?
- Четырнадцать лет.
- Ну вот, значит, вы больницу знаете, как свои пять пальцев. Вы знаете всех работников, всю их поднаготную, вы знаете, кто чем дышит, кто что думает. Нам нужно, чтобы вы сообщали, знакомили нас, о чем ваши люди думают, чем живут. Нам это надо. Вы видите, мы здесь двое (указывает на помощника), а мы все знаем, что и где у нас делается. Мы – око революции. А как это мы можем и могли этого добиться? Вот так, как вы, например, придете и все нам расскажете, что вам известно, что вы узнаете о думах и мыслях ваших сослуживцев. Что вы нам скажете – будем знать только мы. Дальше этих стен никуда не пойдет. Поняли?
Молчу. Пауза.
- Вот вы составьте докладик и через несколько дней принесите.
- Хорошо.
Ухожу, составляю докладик чисто медицинского характера, только о врачебной работе. Перечисляю всех медработников, даю характеристику каждого, излагаю их обязанности. Такой доклад приношу через три дня. На этот раз Плешанов встречает меня приветливо, долго ждать не заставил, даже пригласил сесть, когда я вошел к нему в кабинет.
- Ну что, написали?
Подаю доклад.
-Ну вот, хорошо.
Читает.
- Не то надо, не годится, ступайте.
А мне того и надо.

Через некоторое время поступает в больницу бандит с закрытым переломом руки. Накладываю гипсовую повязку. У бандита рука срослась. Его берут в тюрьму. Вскоре после него ложится в больницу девушка, сестра одного коммуниста, с раз-дробленным открытым огнестрельным переломом голени, осложненным сепсисом. От септического состояния больная помирает, несмотря на все необходимо принятые меры для спасения жизни больной. Плешанов зовет меня к себе и с угрозой посадить в тюрьму начинает пробирать, что я спас бандита, а сестру коммуниста не вылечил.
- Значит вы против коммунистов? Вы контрреволюционер.
И пошел, и пошел меня чистить. В заключение сказал:
- Я засажу вас в тюрьму. Я сгною вас там за сестру коммуниста.
Но отпустил с миром домой.

Наконец привозят как-то в морг больницы труп убитого гэпэушника. Труп не свежий. Из носа у него вытекает посмертная сукровица. Дело было в пять часов вечера. Плешанов присылает за мной гонца, чтобы я немедленно явился в морг. Прихожу.
- Вот видите, у нашего сотрудника (показывает на труп) из носа идет кровотечение. Остановите его.
- Трупы не кровоточат, и останавливать тут нечего. Это издевательство.
Сказал и ушел.
На следующий день я иду к Янкину и рассказываю ему обо всех проделках Плешанова. Прошу защиты от подобных издевательств. Янкин, выслушав меня, сказал:
- Будь спокоен, старик. Я расправлюсь с этим мерзавцем.
 С тех пор никто меня больше не беспокоил.

А вот еще один факт, характеризующий хорошее отношение ко мне Янкина. Как-то в местной газете один корреспондент, учитель Емельянов, написал грубый пасквиль на моего умершего отца (священника), желая этим нагадить мне и оскорбить меня. Его корреспонденция была вызвана тем, что я на дому у себя, приняв его прислугу, взял с нее гонорар, как и со всех, приходящих лечиться на дом. По его разумению его прислуга, как прислуга корреспондента «Козловской газеты», должна была мной принята без всякого гонорара. Я учителя знал и немного был с ним знаком. Пасквиль, им написанный, был очень грязный, неприличный и грубый.
Янкин, очевидно, прочел этот пасквиль. Он позвал сначала к себе редактора газеты и сделал ему хороший нагоняй за пропущенную грубую корреспонденцию, а потом вызвал и самого корреспондента, предложив ему немедленно выехать из пределов города и уезда за подобную корреспонденцию.
 
При Янкине Витя окончил школу. Янкин принял все зависящие от него меры, чтобы дать возможность Вите поехать в ВУЗ и там быть допущенным до экзаменов.
Наконец, когда Янкин переходил на должность заместителя Тамбовского председателя Губисполкома, то уезжая, при прощании сказал:
- Если тебя, старик, тут без меня будут обижать, немедленно сообщи мне, и я тебя защищу от всяких нападок.
Он переехал в Тамбов, там скоро умер от опухоли мозга.

В 1923 году Витя кончил среднюю школу, и мы его решили определить в Москву в Ломоносовский ВУЗ. Поступить в ВУЗ тогда было очень трудно детям интеллигентных работников. Предпочтение отдавалось сынам рабочего класса и крестьянским детям. Все дети иного происхождения по Горькому считались «неправильно рожденными». Тем не менее, Маруся с Витей пошли в ВУЗ. Там посмотрели документы и все бумаги и прямо сказали, что все вакансии заняты и свободных мест нет. Между прочим, при них же какой-то парень из рабфака подал свои документы и был моментально зачислен в число студентов Ломоносовского ВУЗа.
Видя, что дело с определением Вити в Москве не налаживается, Маруся без промедления поехала в Ленинград (Петроград), где ей удалось устроить Витю в Политехнический институт, и это только благодаря тому, что ее брат Жоржик (Георгий Антонович Кащенко) состоял профессором металлургии в этом институте. Своим поступление Витя обязан исключительно ему. Таким путем нам удалось поместить в Политехнический институт и другого «неправильного происхождения» сына, Володю, после окончания им средней школы в Козлове в 1925 году.

КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЯ

Для участия в коллективизации в село мобилизовали врачей. Меня эта чаша миновала.
Коллективизация оставила после себя тяжелое впечатление. Многих крестьян, не желающих идти в колхозы и упорствующих в этом, арестовывали и заключали в концентрационный лагерь. Такой лагерь находился в Козлове по дороге в больницу между кладбищем и Зеленой улицей. Каждый день приходилось видеть эту тяжелую картину, как жены с ребятишками, обливаясь слезами, большой гурьбой толпились около своих мужей, находившихся за проволочным заграждением. Число заключенных каждый день то убывало, то прибывало. Ежедневно, начиная с позднего вечера, шли расстрелы непокорных. Такие расстрелы производились, между прочим, на нашей улице в доме Жданова, в подвальном этаже. Чтобы не было слышно выстрелов и крика, до начала расстрелов заводились во дворе автомобильные моторы, которые своим гудением во время кровавой процедуры заглушали крик жертвы и щелканье нагана.
Помню, как ко мне на квартиру пришли два конвойных красноармейца и просят идти вместе с ними в дом Жданова. Я, конечно, здорово струхнул, но подчиняясь силе, беспрекословно под конвоем пошел, куда меня пригласили. Прихожу. Начальник данного учреждения говорит:
- Мы вас, доктор, пригласили, чтобы вы освидетельствовали состояние одного нашего сотрудника со стороны психики. Он заговаривается и ведет себя так, как не полагается вести на службе. Он не хочет выполнять приказаний.

Я попросил сначала разоружить их сотрудника, чтобы обезопасить себя от всяких неожиданностей. Мало ли что может в голову прийти психически больному. Его обезоружили. Когда я начал с больным разговаривать, он вдруг сильно разрыдался и только твердил: «Не могу, не могу, не могу». Больше я от него ничего не мог добиться. Его, по моему заключению, отправили в психиатрическую больницу. Оказывается, он - исполнитель расстрелов. Его нервы, в конце концов не выдержали такой жуткой и ужасной работы. И вот он перед одной предстоящей очередной кровавой операцией вдруг начал заговариваться и отказываться от выполнения задания, начал рыдать и без конца повторять одно и то же «не могу». После того, как я осмотрел сотрудника и написал свое заключение, начальник громким голосом пригласил конвой и скомандовал: «Отвести доктора на квартиру». Так я под конвоем два раза прогулялся по улице из квартиры в дом Жданова и обратно. Вся эта история произвела на меня ужасающе-тяжелое впечатление.
Прошло много, много лет с тех пор, но доселе с жутью проходишь мимо дома Жданова, и когда идешь мимо него, то как-будто во дворе гудят моторы и слышен голос начальника конвоя:
- Отвести доктора на квартиру.

Соседи

В годы коллективизации наверху у нас жили две семьи: одна семья Коровина, а другая Куликова. Коровин – председатель райисполкома, а Куликов – начальник Госконтроля. Оба самые беспокойные из всех обитателей, которые занимали верхний этаж. Коровин и его жена «Катька»» сильно злоупотребляли алкоголем. Особенно много пила его жена, которая к тому же играла на гармонии и пела сильным контральто. В пьяном виде в очень откровенном костюме она часто ходила по двору, иногда бесцеремонно заходила к нам. Нелегко тогда было отделаться от нее, пьяной бабы.
Обе семьи по вечерам собирались часто в квартире у Куликовых, которая располагалась как раз над нашей спальней, и устраивали попойку. Катька играла на гармонике, пела. Потом начиналась пляска с частушками. При этом так стучали по полу, отбивая дробь ногами, что у нас с потолка летела штукатурка и звенели окна от сотрясения. Не приходится говорить о том, что ночь у нас проходила без сна, так как эта попойка продолжалась до утра. Своим пьянством, почти открытым, Катька стала обращать внимание на себя публики, стала шокировать мужа и Куликова. Пошли по городу разговоры, и в конце концов, по доносу Куликова же Коровина из Козлова перевели в другое место. После мы узнали, что Катька поступила певицей в Воронежский народный хор, и была даже в нем солисткой.
Семья Куликова была тоже очень не симпатична. Оба, и муж, и жена, к нам относились неблагожелательно. В то время нашим Управдомом был некто Матвеев, который к нам относился неприязненно и всячески старался нам делать всякие гадости. Против нас почему-то тогда ополчились и сапожник, живший во дворе, и наша жиличка, которую мы пустили, когда дети устроились на службе в Ленинграде, после окончания ВУЗа, а мы остались с Марусей жить вдвоем в четырех комнатах.
С расформированием госконтроля Куликовы из Козлова выехали. После них наверху поселился председатель райисполкома Козленков. Последний в нашей жизни ознаменовал себя одним фактом. У него была собака овчарка по имени Альма. А на дворе у нас имелась собака Дунайка – самец. Его Володя (младший сын) где-то подобрал слепым щенком, домой принес еще до Янкина и выкормил его. Дунай был очень ласковый и хороший сторож. Он необыкновенно привязан был к нам. Козленков, боясь, что между Дунаем и Альмой произойдет  бракосочетание,  результатом чего могут появиться щенята – гибриды с плебейской примесью, не чистокровные овчарки, связал Дунайку и отправил или в Донское или еще дальше куда-то. Но Дунайка через несколько дней прибежал обратно на наш двор. В это время ни Альмы ни ее хозяина в нашем доме уже не было. 
 Временно, около десяти дней, у нас наверху жил начальник МГБЭ Кудрявцев. Он имел жену и дочку, ученицу 7-8 класса. Жил он, пока ему отремонтировалась казенная квартира. Я его ни разу не видел. На службу он уходил позже меня, а со службы возвращался каждый день часа в три ночи. Его комната находилась над нашей комнатой, выходящей во двор. Окна в обеих комнатах в летнее время всегда были настежь открыты. В этой комнате у нас жила, гостившая на каникулах Дагмара (невестка). Со слов последней Кудрявцев ночью приходил всегда в большом хмелю, при этом с женой вел очень откровенные разговоры по поводу проделанный ночных операциях, и жена всегда его умоляла на волноваться и говорить тише. Прожив десять дней, он перешел на свою отремонтированную квартиру, присвоив себе два томика Чехова, которые через дочку попросил у нас. Его дочь объяснила, что Чехов на него действует успокаивающим образом. Это логическое оправдание для того, чтобы присвоить себе чужие книги возможно только в устах «гэпеушника».

После Кудрявцева поселился председатель райисполкома Коровкин, в последствии редактор газеты «Мичуринская правда».
С Коровкиными мы вначале дружили. Они иногда у нас бывали, поднимались временами и мы к ним. Это бывало, главным образом,  по советским праздникам. Мадам Коровкина обладала сильным, необработанным сопрано. Петь не умела. Она больше пела песни, причем слов большей частью не знала – там мурлыкала что-то невнятно. От такого пения получалось странное впечатление. Сам Коровкин, проштрафившийся в качестве председателя райисполкома и , по сути дела, разваливший район, заделался редактором газеты «Мичуринская правда». Человек он малограмотный, говорил по-деревенски, в разговоре часто употреблял сельский жаргон. Как он редактировал – трудно себе представить. Жена его нигде не училась и официально нигде не служила, но была негласным агентом в известном учреждении. Коровкин умер, разбившись пьяным при падении с мотоцикла.
В годы с окончания коллективизации и до начала Отечественной войны мы жили совершенно тихо и спокойно.

ГОДЫ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ

Горе, скорбь и нищета
Море слез среди людей,
Вдовы, сироты, нужда
Всюду смотрят из дверей.
Миллионное число
И убитых и калек,
Обернулась жизнь в «ничто»,
Обесценен человек.

               
Война началась в июне  1941 года. На второй день после объявления войны Германией к нам на летние каникулы приехала семья сына Володи (жена – Дагмара Ивановна,  дочь Мария, 1933 г.рожд., и сын Владимир, 1935 г.рожд., позже родилась дочь Дагмара, 1948 г.рожд.). Она еще в Москве услышала объявление войны, но решила ехать к нам, а не возвращаться обратно в Ленинград. И сделала очень хорошо. Дом их в Ленинграде сильно пострадал от бомбардировки. Квартиру оставшиеся в доме жильцы разграбили. Семья потеряла все имущество. Осталось только то, что было на них. Приехала же во всем худшем, налегке, не рассчитывая на долгий срок пребывания у нас. О войне никто не знал и войну не ждал. Она наступила внезапно. Первый год войны семья Володи прожила у нас. Сам Володя остался в Ленинграде и там пережил страшную голодовку.
Когда немцы стали подходить к Москве, то в городе началась страшная паника. Жители начали быстро оставлять город и разъезжаться, кто куда мог.

В Мичуринск тогда приехал президент академии художеств Герасимов, уроженец Мичуринска и обладатель собственного дома здесь. Герасимов оказался сильным паникером и, будучи далеко от Москвы, продолжал сильно трусить даже в Мичуринске. Он потерял душевное равновесие и совершенно вышел из колеи, как-то растерялся. Он почти не спал, плохо кушал за отсутствием аппетита и нигде не находил себе места от беспокойства. Его хорошая знакомая, зубной врач Полянская, привела его ко мне, чтобы я ему помог чем-нибудь, главным образом, как-нибудь успокоил бы его и улучшил бы его сон.
Когда Герасимов вошел ко мне в кабинет, то сильно охал, глубоко вздыхал и был в сильно удрученном состоянии. На мой вопрос: «Что с вами? На что жалуетесь?» - больной мне безнадежно ответил: «Все пропало. Погибли мы» - «Собственно, чего вы боитесь? Вам нечего бояться. У вас свой вагон, у вас свой человек, большой приятель, тов.Ворошилов. Он все сделает, чтобы вас переправить в самое надежное место, где вас немцы не достанут» - «Эх, ты, брат, ничего не знаешь! У нас так все плохо, что мне никто помочь не может, даже и Ворошилов» - почти со слезами ответил мне Герасимов. – «Во всяком случае, вам так трусить, как вы трусите, конечно, не стоит. Ваше положение во много раз лучше и безопаснее моего, а вот я не трушу, между тем, у меня нет ни собственного вагона, ни такого мецената-друга, как Ворошилов».
Долго Герасимов сидел у меня в упадническом, угнетенном настроении, не поддаваясь моим утешительным доводам. В конце концов, нехотя встал и собрался уходить с врачом Полянской, которая во время его визита сидела в столовой с моей супругой. Уходя Герасимов попробовал ввернуть мне сторублевую бумажку, но я, конечно, ее не взял.
Пока Герасимов сидел у меня, он все время вздыхал, и так же вздыхая, он ушел домой, совершенно не успокоенный моими доводами и  разговорами со мной. После я узнал, что он на самолете улетел в Тифлис и там прожил до окончания военных действий.

У нас жизнь тоже была тяжелая. Город переполнился беженцами. В городе стояло много военных госпиталей. Вражеские самолеты то и дело налетали на город, особенно в ночные часы. Радио то и дело объявляло тревогу. С каждым объявлением тревоги приходилось вставать, идти в сад и прятаться в убежище, захватив с бельем и верхним платьем узелки, которые заранее были приготовлены на случай бегства от иноплеменников, и которые можно было бы надеть через плечо. Очень жаль было смотреть на детишек. Они бедняжки, от страха и прерванного сна дрожали, тем не менее, поспешно надевали свои жалкие рюкзаки с еще более жалким бельецом на всякий случай и бежали в укрытие. При этом внучка говорила: «Страшно, дедушка!». Мы с Марусей тоже с щемящим сердцем плелись вместе с семьей туда же. Зима 1941 года прошла сравнительно тихо и спокойно.
Весной 1942 года в апреле месяце к нам приехал Жоржик (Георгий Антонович Кащенко, брат жены), эвакуированный с Политехническим институтом из Ленинграда в Горький, а поскольку институт в Горьком не развертывался, он жил у нас. Жоржик прожил у нас около полутора месяцев. Он был очень потрясен Ленинградской блокадой, кроме того настолько стал бережлив в пищевых продуктах, особенно в хлебе, что когда его кушал за едой, то нарезал хлеб маленькими кусочками, а  после окончания еды все хлебные крошки, которые у него оставались, он бережно и тщательно собирал, завертывал в пакетик и при следующей еде собранные крошки доедал, хотя у нас недостатка в хлебе не было. Жалко и трогательно было смотреть на него. По вызову дирекции ВУЗа он от нас уехал в Горький в начале июня 1942 года, а оттуда вернулся вмести со своим ВУЗом в Ленинград.
В мае нас навестил сын Витя. Он приехал из Свердловска, куда был эвакуирован со своим Невским машиностроительным заводом. Чтобы повидаться с нами он от завода взял командировку в Липецк и по дороге туда и обратно пожил у нас несколько деньков.
В конце июня немцы после зимнего затишья повели вновь сильное наступление на Воронеж. Вражеские налеты сделались настолько частыми и сильными, что население на ночь стало уходить из города в ближайшие деревни, спасая свою жизнь. Семья Володи с семейством одних знакомых выехала в деревню Савинка, за пять километров от Мичуринска. Мы с Марусей тоже ночевать уходили из своей квартиры к знакомым на край города, подальше от железнодорожного вокзала. Утром мы возвращались обратно. Когда уходили на ночевку, квартиру запирали снаружи, оставляя ее караулить «Николаю Угоднику». Так мы выходили из квартиры в течение двух дней. Потом налеты аэропланов затихли на некоторое время, и мы больше никуда не уходили из дома. После кратковременного затишья немецкие самолеты стали появляться снова и в гораздо большем количестве.  Третьего июля 1942 года ночью на Мичуринск был сделан особенно сильный налет. От сброшенных с вражеских самолетов осветительных ракет было светло как днем. Семья Володи ушла в убежище, в сад. Мы с Марусей остались в доме. Я остался, потому что меня могли вызвать в больницу, а Маруся осталась из-за меня. Началась ужасная бомбардировка и продолжалась несколько часов. От гула аэропланных моторов, от разрыва бомб стоял сплошной шум. Это был настоящий ад. Одна бомба разорвалась около нашего дома. У нас в квартире были разбиты все стекла, хотя на них имелись наклеенные полоски из бумаги, будто бы способствующие предупреждать разбитие стекол. Я слышал, как бомба с визгом летела сверху на наш дом, и я невольно поднял руки вверх, желая защитить ими голову. Я ожидал, что бомба разрушит дом и потолок. Вторая бомба упала в саду в нескольких шагах от убежища, где находились наши внуки с матерью. При разрыве бомбы их не поранило, а засыпало только землей. От этой бомбардировки мы все уцелели.
Вообще раненых оказалось очень много, так что в больнице пришлось работать целый день и следующую ночь без отдыха. Эта бомбардировка была тогда, когда немцы заняли Воронеж. 
Вокруг Мичуринска рылись окопы. Панские кусты и лесок под Кручей были вырублены. Там строились блиндажи. Началась эвакуация Мичуринска. Сначала эвакуировали детские учреждения. Немцы из Воронежа продвигались на Грязи, что от Мичуринска в 90 верстах. Боясь, что немцы подойдут к Мичуринску и займут его, мы решили Володину семью переправить в Свердловск, куда был эвакуирован Витя. Путь отступления лежал только на Саратов и далее на Восток.
Седьмого июля 1942 года рано утром, собрав скромный багаж, семью Володи, с большой скорбью и тревогой кое-как усадили  в поезд и отправили в дальний путь. Как потом узнали, под Балашовом поезд подвергся бомбардировке.
Мы с Марусей остались вдвоем. Домработница на это тревожное время ушла домой. Свои разбитые окна кое-как закрыли картоном. Мичуринск пустел. Мы не знали, что делать. Оставаться было страшно. Опасность была двоякая: во-первых, это угроза со стороны немцев, они могли заставить у них работать, а в случае отказа могли убить, во-вторых, согласиться работать у них, значит признать их, а это – измена Родине, что чревато своими последствиями при освобождении Мичуринска от немцев. Уезжать из Мичуринска куда-нибудь тоже было жутко. Это означало потерять все свое имущество, а возможно и жизнь, так как не было надежды и уверенности в том, что хватит  сил перенести длинное путешествие в совершенно неподходящих и ненормальных условиях. Мы очень мучились и волновались и никак не могли решить, что же делать.
Из Мичуринска уходил последний военный госпиталь, начальником которого был наш приятель, доктор Рувинский. Он вместе со своим комиссаром предложил нам эвакуироваться с их госпиталем, зачислив меня врачом госпиталя, а Марусю ра-ботницей на кухню. В это же время получаем от Вити письмо, где он приглашает к себе, и присылает пропуск для проезда и отношение его завода к председателю Мичуринского Горсовета с просьбой отпустить меня с моей службы для поступления на Невский завод. При этом будто квартирой я обеспечиваюсь заводом. С моим заявлением и приложением к нему заводского отношения Маруся идет к председателю Горсовета Малаканову. Последний принял Марусю очень ласково и приветливо. Прочитав заявление и написав на нем: «Завгорздраву. Дать свои соображения», Молоканов по-родственному не советовал нам никуда уезжать из Мичуринска: «Куда вы поедете в неизвестную даль, где никто вас не знает. Ваш возраст уже пожилой, и это переселение для вас может окончиться печально. Что вас заставляет уезжать из своего родного города?»
Маруся высказала ему свои соображения по поводу нашего решения выезда из Мичуринска и еще добавила: «Нам теперь жить негде. Бомбардировкой в квартире разбиты все окна».
Тут как раз получили благоприятные сведения с театра войны. Немцев от Москвы отогнали, а продвижение их от Воронежа приостановили. Мы решили остаться в Мичуринске. Молоканов свое обещание скоро выполнил. Через день пришел стекольщик и очень хорошо вставил все окна в квартире.
В 1943 году 21 июля в связи с 25-летием Советского здравоохранения при Горисполкоме было организовано собрание врачей в присутствии советских, партийных и союзных организаций, на котором я был награжден удостоверением с занесением в Городскую книгу почета. Удостоверение подписано председателем горисполкома Молокановым и секретарем горкома Потаповым.

 Между прочим, на этом собрании была устроена медицинско-санитарная выставка. Из больницы для нее взяли все патологоанатомические препараты, добытые мной у больных при операциях за много лет. Эти препараты обратно потом возвращены не были. Благодаря этому наш маленький патологоанатомический кабинет на две трети уменьшился. Оставшаяся одна треть была неизвестно кем расхищена. Ныне от когда-то бывшего довольно приличного для районной больницы патологоанатомического музея ровно ничего не осталось. А он, между тем, был хорошим наглядным пособием при обучении на практических занятиях учеников фельдшерской школы.

Володина семья жила в Свердловске у Вити. Витя с заводом должен был перебираться в Барнаул. Почти накануне их отбытия приезжает в Свердловск Володя. Он, перенесший блокаду Ленинграда и отлежавший как дистрофик в клинике, был с уч-реждением эвакуирован в Молотов. Узнав, что семья его отправлена в Свердловск, приехал туда за ней. Витя скоро выехал в Барнаул, а Володя, забрав жену и детей, вернулся обратно в Молотов. В Молотове семья Володи прожила до января 1944 года.  К 1944 году Мичуринск сделался глубоко тыловым городом. Опасности со стороны вражеского нашествия полностью миновала. В начале января 1944 года семья Володи снова переехала к нам в Мичуринск.
Витя в Барнауле жил до 1946 года вместе со своим заводом. Там у него родилась дочки Оля и Нина. В 1946 году он вернулся в Ленинград и вскоре к нему приехала из Барнаула семья (жена - Ангелина Павловна, и дочери - Ольга, 1943 г.рожд. и Нина 1945 г.рожд.).
Война закончилась победой над Германией. Все ликовали, что прекратилось ужасное действие людей. Победа встречена была всеми с большой радостью. Радовались концу войны, поглотившей миллионы человеческих жизней и разорившей страну и ее жителей. Люди вздохнули облегченно, тяжелый гнет спал с плеч их. Правда, великая скорбь и печаль лежали на сердцах тех, кто в этой войне потерял отца, мать, мужа и детей, кто лишился крова и всего имущества.
За великое счастье мы считаем, что наша семья осталась вся в целости и сохранности. Материальные потери в расчет брать нельзя, когда сама жизнь человеческая в войну считалась за «ничто». 
 На этом я заканчиваю свои «Странички из прошлого».

               
                Мичуринск, 1947 г.