Пончик 67

Соня, 18
Началось всё с того, что Рита принесла на пары баночку размером с напёрсток и сообщила, что это та самая сыворотка. Я посмотрела сначала на Ритино лицо, которое, честно говоря, и до всякой сыворотки было вполне в порядке, а потом на ценник, и ценник показал три тысячи девятьсот. За напёрсток.
Дальше со мной случилось то, что случается со всеми: я стала видеть эту баночку повсюду. У блогерши, которую смотрю перед сном, в рекомендациях, в сторис у девочки с параллельного потока, с которой мы даже не здороваемся. К четвергу вопрос «нужна ли мне эта сыворотка» перестал существовать как вопрос, и остался только второй, практический: где взять денег.
Разговор с мамой я продумала заранее и всё равно провалила.
— Мам, мне нужно четыре тысячи.
— На что?
— На сыворотку.
— Я поняла, что на сыворотку. Зачем?
— Для лица.
— Соня, у тебя есть лицо. Я его отсюда вижу. Оно прекрасное.
Объяснить взрослому человеку, зачем восемнадцатилетней девушке с совершенно обычной кожей нужна сыворотка за четыре тысячи, невозможно: я пробовала, у меня не вышло, и, по-моему, это ещё ни у кого не выходило. Мама дослушала до конца, помолчала и сказала то, что говорят все мамы на свете: денег нет, а если тебе так надо, заработай. А потом добавила уже другим голосом, деловым: полезай на антресоли, там двадцать лет мёртвым грузом лежит половина квартиры, разбери и продай что хочешь, я давно собираюсь, да руки не доходят.
Антресоли оказались отдельной страной, в которой я никогда не была. Лыжные ботинки сорок второго размера, не подходящие в этом доме решительно никому. Гирлянда, перегоревшая ещё когда я была маленькой. Коробка проводов от техники, которой больше нет на свете. А в самой глубине, за всем этим, стояла большая коробка, перевязанная бечёвкой, и внутри, в вате, лежал хрусталь.
Таких вещей я живьём не видела никогда: двенадцать бокалов на тонких ножках, салатник и сахарница с крышкой. Я вытащила один бокал на свет, повернула его, и по стене пошли радужные пятна. Дарвин немедленно явился выяснить, что происходит, и, пока я разглядывала бокал, деловито улёгся в вату с таким видом, будто всю жизнь ждал, когда ему наконец постелят как следует.
Объявление я составила такое, что сама бы купила. «Хрусталь, семидесятые, настоящий. Эстетика бабушкиной квартиры. Идеально под сухоцветы». Сняла на подоконнике против света, чтобы шли эти радужные пятна, поставила три тысячи и пошла пить чай с чувством выполненного долга.
Первое сообщение пришло через одиннадцать минут. Покупатель назывался Пончик67, на аватарке у него сидел рыжий кот, и первое, что он написал, было: «Здравствуйте. А клеймо на донышке имеется?»
Ник меня сразу насторожил. Шестьдесят семь — это же то самое «six seven», которое полгода орут в каждом втором ролике и которое ровным счётом ничего не означает, просто орут. Значит, подумала я, либо мне пишет восьмиклассник, который решил развлечься, либо взрослый дядька, подцепивший этот мем неизвестно где, и это, если честно, вариант похуже.
* * *
Клара, 68
Это всё Валентина Сергеевна, соседка моя. Пристала: Клара Петровна, да что вы как при царе Горохе, нынче на этом сайте всё есть, и рассада вдвое дешевле рыночной, и кастрюли приличные. Усадила меня за телефон и показывает. Я ей говорю: под своим именем я туда не пойду. А она мне: и правильно, я и сама под своим не хожу.
Назвались мы, стало быть, Пончиком — это кот — и приписали к нему мои годы, шестьдесят восемь. А машина отвечает: занято. Это что же, думаю, где-то сидит ещё один Пончик моих лет? Валентина Сергеевна говорит: берите шестьдесят семь, вам предлагают. Я и взяла. Скинула себе годок, невелика потеря, зато ни одна живая душа не догадается. Как вы увидите дальше, не догадалась.
Сижу, значит, листаю рассаду. И вдруг вижу — хрусталь. На подоконнике, против света, с радугами по стенке, и подписано: эстетика бабушкиной квартиры.
Я этот сервиз узнала бы из тысячи, и не по радугам, а по сахарнице, у которой с одного боку щербинка: Маринка в восемь лет полезла за вареньем и уронила крышку.
А доставался он мне, между прочим, тяжело. В семьдесят девятом его выбросили в нашем универмаге перед самым Новым годом, очередь стояла на улицу, и номера писали чернильным карандашом прямо на ладони, чтоб не потерялись. Я простояла на морозе четыре с лишним часа, отморозила ноги и была совершенно счастлива. А потом отдала его Маринке на свадьбу, потому что так полагалось.
Звонить и кричать я не стала. Что толку кричать: они обе на меня посмотрят, как на сумасшедшую старуху, которая трясётся над посудой. Я человек тихий, и на этот раз я решила иначе.
Рассудила я так: сервиз надо вернуть, но переплачивать за собственное добро — это уж, извините, ни в какие ворота не годится. Поторговалась как следует. Про клеймо спросила — клеймо там есть, я его шестьдесят раз видела, но пусть девка поищет. Фото донышка попросила. Поинтересовалась, все ли двенадцать на месте, — а их одиннадцать, потому что один бокал Андрей разбил на юбилее, и я про это помню прекрасно, а Сонька написала «двенадцать», не удосужившись пересчитать. Сбила до двух двухсот. Потом, правда, совесть заела — всё-таки внучка, — и согласилась на две пятьсот, но попросила довезти до метро, потому что на своих ногах я нынче далеко не ходок.
Пенсия у меня приходит шестого. Вот с неё и взяла.
* * *
Марина, 45
Сервиз этот мама привезла мне на свадьбу, и я прекрасно помню, что подумала тогда, глядя на коробку: господи, куда мне это. Мне было двадцать пять, мы снимали комнату у метро, у нас не было ни серванта, ни повода, ни двенадцати человек, которых следовало бы за этим хрусталём усадить. Я сказала спасибо, и спасибо это было честным ровно наполовину.
С тех пор коробка переехала со мной три раза, пережила два ремонта и ни разу не была распакована целиком. Доставала я её, кажется, дважды, оба раза на чей-то юбилей, оба раза потом полвечера перемывала и заворачивала обратно в вату. Выбросить такое нельзя — рука не поднимается. Пользоваться невозможно. Так и стояла двадцать лет, занимая ровно столько места, сколько занимает совесть.
И когда Соня полезла на антресоли, я испытала облегчение, в котором стыдно сознаваться вслух. Пусть, думаю, разбирает. Пусть продаёт. Дочь сделает за меня то, на что у меня двадцать лет не хватало духу, да ещё и купит себе эту свою сыворотку.
Весь вечер она просидела на диване с телефоном, шипя, как чайник.
— Он опять пишет.
— Кто?
— Пончик67. Ему теперь фото донышка подавай. Всех двенадцати. Мам, нормальные люди себя так не ведут.
Я сказала, что имя внушает доверие, и получила взгляд, которым восемнадцатилетние объясняют сорокапятилетним, что шутить им уже не по возрасту.
* * *
Соня, 18
Пончик67 вымотал мне душу за три дня.
Сначала ему понадобилось клеймо. Потом донышко, причём каждого бокала отдельно. Потом он спросил, не мыли ли хрусталь в посудомоечной машине, и я ответила, что у нас её нет, и это был, кажется, единственный мой ответ, который его полностью устроил. Потом он пересчитал бокалы на моих же фотографиях и сообщил, что их одиннадцать. Я пошла и пересчитала. Одиннадцать.
— Это бабка, — сказала Рита, когда я зачитала ей всю переписку.
— Какая бабка? Рит, у него ник шестьдесят семь. Это или восьмиклассник, или кто-то, кто очень хочет сойти за восьмиклассника.
— Сонь. Восьмиклассник не спрашивает про клеймо.
— А кот на аватарке?
— Это бабка. Поверь мне.
Торговался он так, будто покупал не хрусталь, а завод. Сбил до двух двухсот, я почти согласилась от усталости, а он вдруг сам написал: ладно, две пятьсот, но довезите до метро. Я к тому моменту была готова довезти этот сервиз куда угодно, хоть в Тверь.
В субботу я стояла у выхода из метро с коробкой в руках и высматривала в толпе человека, которого представляла себе совершенно отчётливо: мужчина лет пятидесяти, в куртке, нудный, с каким-нибудь термосом. Я даже заготовила фразу про то, что все одиннадцать на месте и я их лично пересчитала дважды.
А из перехода поднялась бабушка. Моя. В зелёном пальто и с той самой сумкой, с которой она ходит уже лет сто.
Я успела подумать подряд несколько глупостей: что она как-то узнала и приехала меня отчитывать, что её вызвала мама, что это невероятное совпадение и она просто вышла здесь по своим делам. А бабушка подошла, посмотрела на коробку и сказала:
— Ну здравствуй. Я за сервизом.
И прямо там, у метро, отсчитала мне две тысячи пятьсот рублей по бумажке, послюнявив палец.
— Ба. Ты чего?
— Того. Пересчитай, не стой.
Коробку она велела донести до автобуса и всю дорогу рассказывала, что Пончик второй день не подходит к мискам, одну воду лакает, и что она ему и курочки отваривала, и рыбки давала.
Про ник я всё-таки спросила — уже у самой остановки, осторожно, потому что объяснять бабушке, что такое «six seven», я была решительно не готова. Оказалось, она хотела записаться по своим годам, а шестьдесят восемь было занято, и машина предложила шестьдесят семь. «Скинула себе годок, — сказала бабушка, — невелика потеря».
Я три дня воевала с восьмиклассником, которого не существует.
* * *
Марина, 45
Соня вернулась домой и рассказывала эту историю минут сорок, захлёбываясь, перебивая саму себя и начиная сначала, потому что каждый раз вспоминала новую подробность: и про донышко, и про одиннадцать бокалов, и про то, как Рита с первого раза всё поняла, а она, дура, нет.
А я слушала и считала в уме. Пенсия у мамы приходит шестого. Сегодня девятое.
Вечером я ей позвонила и сказала всё, что в таких случаях говорят: что это её собственный сервиз, что достаточно было позвонить мне, что я привезла бы его сама и в тот же день, и что тратить на это пенсию — последнее дело. Мама дослушала меня до конца, не перебивая, что само по себе было плохим знаком, а потом ответила:
— Я знаю, что ты его двадцать лет не доставала. И не в обиде я, Марина, он тебе никогда и не был нужен. А чтоб он ушёл чужим людям под сухоцветы — нет.
И добавила уже другим голосом, за который я не могу на неё сердиться до сих пор:
— А деньги что деньги. Деньги у Соньки. Пусть мажется.
В следующие выходные она позвала нас к себе, накрыла стол и достала сервиз — впервые на моей памяти целиком, все оставшиеся одиннадцать. Поводом объявили день рождения Пончика, хотя никто в этом доме не знает, когда он родился. Мама разлила взрослым свою вишнёвую наливку, которую держит в буфете на случай, который не наступал лет пять, а Соне налила в такой же бокал морса, чтобы девочка не сидела с пустыми руками.
Хрусталь, между прочим, оказался ужасно неудобный: тонкая ножка, широкая чаша, и всё это норовит выскользнуть. Андрей по привычке взял бокал в горсть, как стакан, и немедленно получил замечание, что держать полагается за ножку, иначе напиток нагревается, а их, видно, ничему в жизни не учили. Соня весь вечер фотографировала эти бокалы против света, потому что радуги, говорит, ну ты посмотри, какие радуги.
Коробку с ватой Клара убрала к себе на антресоли. Там ей, судя по всему, и место.
* * *
Соня, 18
Сыворотку я, конечно, купила. Мажу вторую неделю, Рита уверяет, что я свечусь. Может, и свечусь, мне отсюда не видно.
Только каждый раз, когда я открываю эту баночку, я вижу бабушку в зелёном пальто, которая стоит у выхода из метро и отсчитывает мне по бумажке две тысячи пятьсот рублей за свой собственный хрусталь — тот самый, за который она в семьдесят девятом году четыре часа мёрзла в очереди с номером, написанным чернилами на ладони.
Мам, ты не поймёшь. Это самая дорогая косметика на свете.