Амрита

Наша встреча была предопределена, когда я, девятнадцатилетний романтически-настроенный юноша, бродя по залам Лувра, восхищался одалисками Делакруа, в творчество которого я был влюблен.

В 29 году я поступил в студию профессора Люсьена Симона в Эколь де Боз Ар, а через несколько месяцев туда пришла Амрита.

- Мои глаза утонули в ее черных глазах, как в бархатном бассейне власти, из которой я вырвался только для того, чтобы попасть под влияние ее темных розовых губ.

Амрита знала, что обладает нетривиальной красотой и пользовалась этим. Ей нравилось появляться на публике то в платьях по последней моде, то в роскошных сари.

Париж конца 20-х гг. было сложно чем-то удивить, но даже для него Амрита была слишком экзотическим цветком - дочь венгерской аристократки и знатного индийца, невероятно красивая и невероятно талантливая.

Профессор Симон принял ее в свою студию несмотря на то, что ей было всего лишь 17. Уже через несколько дней после начала занятий он сказал: «Однажды я буду гордиться, что ты была моей ученицей».

Днями мы как сумасшедшие рисовали, а ночами также неистово любили друг друга.

Мы дышали Парижем, в котором правили бал самовыражение и поиск новых форм в искусстве, философии и любви. Нашим настоящим домом были прокуренные кафе Латинского квартала и Монпарнаса.

Амрита очень много писала - в основном портреты - и она  чувствовала, что у нее получается. За мой портрет она была удостоена приза Эколь де боз Ар.

- Я нарисовала несколько хороших картин. Все считают, что я очень продвинулась, даже этот человек, чья критика для меня важнее всего - я сама.

Чаще всего Амрита рисовала себя. Автопортреты были инструментом поиска собственной идентичности. Она все время как будто находилась между Европой и Азией, не понимая до конца, какому миру все-таки принадлежит.

Однажды профессор Симон заметил, что насыщенная красками живопись Амриты гораздо лучше будет проявляться в Индии, чем в сером Париже. Думаю эти слова зародили в ней желание вернуться на родину отца, где она провела несколько лет до переезда в Европу.

- Я могу рисовать только в Индии...Европа принадлежит Пикассо, Матиссу, Браку…. Индия принадлежит только мне. 

В 32 году я бросил Эколь де Боз Ар - я верил, что место художника на уличных баррикадах, а не в студии.  Я пытался увлечь Амриту идеями антифашизма, но политика ее мало интересовала.  Она была поглощена живописью. Даже когда мы были вместе, я чувствовал, что по-настоящему Амрита может любить только искусство.

Моя мама тепло относилась к Амрите и часто ее спрашивала: “Что ты ищешь рядом с моим сыном? Что общего может быть у принцессы с бродягой?”. Мама умерла по дороге в Освенцим. От их дружбы остался написанный Амритой портрет .

В 34 году Амрита вернулась в Индию -  ни до, ни после ее отъезда мы не встречались.

Когда в 50 г. индийского художника Рама Кумара принимали во Французскую Компартию, я спросил о ней и узнал, что она умерла...

Амрита оправдала свой выбор, став одной из главных фигур индийского авангардизма.

- Жалею ли я о том, что мы не остались вместе? Все, что я могу сказать - я был рядом с прекрасной женщиной. Если бы я мог прожить жизнь заново, я бы повторил все снова.

Из воспоминаний Бориса Таслицкого (1911 - 2005) об индийской художнице Амрите Шер-Гил (1913-1941)