Журавлики из больничного окна,

или Земляничный ангел 3


Фото взято из инета ... С сайта где продаются такие изделия...
Благодарю авторов этих изделий!

Мне было четырнадцать, и это был очередной приезд на терапию. Жизнь подростка в больничных стенах обычно течет по строгому рутинному графику, но тот июнь с самого начала пошел не по сценарию.
Всё началось еще в эвакопункте, где оформляли документы. Я стояла у стола сотрудника, как вдруг дверь открылась и вошел гость. Из груди сам собой вырвался восторженный шепот:
— Плейшнер...
Передо мной живьем стоял Евгений Евстигнеев. На нем был черный плащ и фетровая шляпа — казалось, он только что сошел с экрана «Семнадцати мгновений весны». Он был в прекрасном, легком настроении. Мы поздоровались и немного поболтали. Этот короткий разговор начисто стер весь мой страх перед предстоящим лечением. Если в самом начале пути происходят такие чудеса, значит, всё будет хорошо.
С заветными бумагами я поехала в больницу. Палата мне досталась стратегически важная — прямо напротив кабинета профессора, заведующего отделением. Мы все его не просто уважали, мы его искренне любили. У него самого было четверо детей, и, как ходили слухи, он усыновил еще четверых отказников из нашей же больницы. Когда старшая медсестра жаловалась, что мы нарушаем режим, он всегда мягко прерывал её: «Милочка… Они же дети! Они просто хотят жить!»

В отделении тогда подобралась отличная компания подростков от 13 до 18 лет. Почти все местные, из Подмосковья, и только я одна — «иногородняя». Вечерами у нас была своя традиция: мы собирались на больничной кухне и жарили картошку, которую ребятам мешками привозили из дома. Там мы и познакомились с Серёжей — ему, как и мне, было четырнадцать.
Днем, когда на улице стояло тепло, мы гуляли во дворе. Там мужчины-пациенты целыми днями резались в домино и шахматы. Поначалу я просто наблюдала, а потом рискнула попросить принять меня в игру. Мы сыграли в домино «два на два» и с ходу выиграли. Вскоре на больничном дворе развернулась настоящая комедия: взрослые мужчины начали приходить в наше отделение, чтобы сагитировать меня играть с ними в паре. Устраивали настоящие турниры. Тот, кто брал меня в напарники, неизменно побеждал — у меня оказалась «легкая рука».
Серёжа в наших уличных турнирах не участвовал — он вообще много времени проводил в палате под капельницами. Но никогда не унывал. Из обычных спичек Серёжа собирал невероятные замки и церквушки. А когда капельницу снимали, он учил нас плести из пластиковых трубочек рыбок, чёртиков и объемные оплётки для ручек. Охотились мы только за системами из-под физраствора, красили их зеленкой и чернилами, получая самые разные цвета.

А по вечерам мы уходили в лекционную аудиторию в пустом крыле и устраивали дикие танцы. Если медсестры не давали радиоприемник, в ход шла наша изобретательность: мы приносили с кухни кастрюлю, половник и пустые бутылки. Получался целый шумовой оркестр. Половник стучал, бутылки звякали, мы хохотали до слез и танцевали так, словно за стенами не было никаких диагнозов. Серёжа, несмотря на слабость, упрямо сбегал вместе с нами и танцевал на равных.

У нас с ним завязалась особенная, очень глубокая дружба. Он был удивительно умным и начитанным. Именно он научил меня делать из бумаги журавликов. Мы открывали окна настежь и запускали этих птиц с верхних этажей больничного корпуса, глядя, как они кружатся в тёплом воздухе.
Каждое утро меня ждало маленькое чудо. Когда я открывала глаза, на моей прикроватной тумбочке уже стоял гранёный стаканчик, доверху наполненный спелой лесной земляникой. Это Серёжа приносил её тайком, пока я спала. Свои спичечные замки он отдавал маме, она продавала их у метро, чтобы на эти деньги порадовать нас ягодой. Мы часто говорили с ним о Москве, театрах и музеях. И как-то раз заключили секретное соглашение: на ближайших выходных, когда меня отпустят, Серёжа покажет мне свою любимую Москву. Мы провем эти два дня вместе. Я ждала этих выходных как главного праздника.
Моя терапия в тот раз вообще была особенной. Профессор постоянно возил меня на консультации в другие клиники. Перед дорогой он кормил меня домашними бутербродами, и мы ехали на метро и автобусах. Ему для исследований позарез нужен был мой свежий анализ, и у меня до сих пор ощущение, что он специально выбирал самые длинные маршруты. Каждую телефонную будку на пути он встречал вопросом: «У тебя ничего там не накапливается? Писать не хочешь?» Я растерянно спрашивала: «А как я это здесь сделаю?» На что маленький профессор в огромном плаще до пят деловито заявлял: «Я плащиком прикрою!» — и демонстрировал трехлитровую банку. Конечно, от стыда я терпела до последнего.


Но один раз деваться было некуда. Мы нашли какую-то подворотню, заросшую травой по пояс. Я присела над банкой, как вдруг прямо из травы раздался глухой хриплый голос: «Писай, писай, доченька…» Оказалось, там спал пьяный бомж. И я села практически ему на голову. От дикого испуга я рванула оттуда с такой скоростью, что в панике даже забыла надеть белье. Представьте картину: по улице несется четырнадцатилетняя девчонка, мертвой хваткой прижимая к груди трехлитровую банку, а следом, развевая полами огромного плаща, мчится маленький профессор. Вид у него был как у Бэтмена, и он кричал на ходу: «Осторожно! Это нужно для науки!»
Анализ мы, конечно, донесли, а потом долго хохотали, возвращаясь в отделение и пересказывая это ребятам.
Лето незаметно подходило к концу, и я стала замечать, что Серёже становится тяжелее. На кухню по вечерам он заглядывал всё реже, его журавлики складывались медленнее, а капельницы в его палате теперь сменяли одна другую почти без перерыва. Но мы упрямо не говорили о болезни, продолжая шепотом обсуждать наши планы на скорые выходные в Москве.


Но дождаться их нам было не суждено. В ту самую пятницу, ближе к вечеру, Серёже внезапно стало совсем плохо. В отделение срочно вызвали его маму. Он даже не смог выйти к нам, его перевели в специальный закрытый бокс. Мы, притихшие и испуганные, толпой сидели в коридоре у его двери.

Вдруг дверь приоткрылась. Медсестра позвала меня и пропустила внутрь. В боксе стояли врачи с кислородной подушкой. Серёжа лежал на кровати, его лицо изменилось, осунулось. Я подошла и села на край постели, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Серёжа из последних сил приоткрыл глаза, посмотрел прямо на меня и тихо, но отчетливо сказал:
— Помнишь, ты обещала?.. Я тебя люблю.
И закрыл глаза. Наша прогулка по Москве так и осталась неисполненным обещанием.
Врач тут же вывела меня из бокса в коридор и произнесла страшные слова: «Серёжа умер».


Что было дальше, осталось в памяти сплошным немым криком. Я бежала по больничному коридору и кричала от боли, несправедливости и ужаса, пока просто не лишилась сил. Меня подняли, унесли в кабинет к профессору, сделали успокоительные уколы.
Срочно вызвали по телефону мою маму из другого города. Мое состояние было настолько тяжелым, что профессор решил временно прервать курс терапии. Пока мама ехала, он все эти три дня неотлучно сидел со мной в своем кабинете, не уходя домой. Чтобы хоть как-то меня отвлечь, он разрешал мне смотреть в свой медицинский микроскоп, что-то рассказывал. С тех пор я на всю жизнь запомнила его кабинет и этот старый старинный кожаный диван. Горбатый такой, спать на нем было «удобно», как на горбу у верблюда.
Но именно этот горбатый диван и маленький человек в огромном плаще спасли меня тогда от самого страшного — от полного отчаяния. Серёжи не стало. Но в памяти навсегда остались его стаканчик земляники на тумбочке, его последние слова и белые бумажные журавлики, летящие из больничного окна прямо в теплое московское небо.
Это было мое самое первое и глубокое чувство — когда в четырнадцать лет ты одновременно узнаёшь, что такое любовь, и впервые видишь смерть в лицо.

На третьи сутки приехала мама, и я поехала домой. Тогда я еще не знала, что дома меня ждет новая история.