Константин Коровин первая ласточка русского импрес

Константин Коровин: «первая ласточка» русского импрессионизма

Кто он

Константин Алексеевич Коровин родился 5 декабря 1861 года в Москве, в доме своего деда — купца первой гильдии. Отец получил университетское образование, но после смерти деда разорился, и семья переехала в подмосковную деревню Большие Мытищи. Именно там мальчик впервые «стал замечать красоту природы».

Мать много рисовала акварелью и играла на арфе. Коровин вспоминал: «Я любил смотреть, когда у матери моей на столе лежали коробочки с разными красками… И она, разводя их на тарелке, кистью рисовала в альбом такие хорошенькие картинки — зиму, море, — такие, что я улетал куда-то в райские края».

В 14 лет он поступил на архитектурное отделение Московского училища живописи, ваяния и зодчества, но вскоре перевёлся в пейзажный класс к Алексею Саврасову. Коровин говорил о нём: «Сам Саврасов, живой, стоит передо мной. Он огромного роста, у него большие руки, а лицо его, как у бога, и всё, что он говорит, как от бога. До чего я любил его!».

«Портрет хористки»: «первая ласточка»

Уже в 1880-х годах Коровин увлёкся новым для России живописным течением. Его работу «Портрет хористки» называли «первой ласточкой русского импрессионизма». Это была дерзость: вместо «гладкой» академической живописи — свободный мазок, чистый цвет, воздух. Публика «ошеломлялась»: одни критиковали за «этюдность», другие в смелых взмахах кисти разглядели почерк гения.

Коровин «открыл» для себя импрессионизм, не зная французских образцов. Он писал «истово и радостно, как жил». Он признавался: «Я любил солнце, радость жизни, цветы, раздолье лугов», и эта полнота бытия выплёскивалась на его полотна.

«В лодке» (1888): «мизансцена»

Лодка. Свидание. Девушка смотрит на молодого человека, который что-то читает. Листья над головой сплетаются в кружево. Кроны деревьев превращаются почти в абстракцию всех оттенков зелёного: от светлых до тёмно-изумрудных.

Композиция построена так, что мы наблюдаем за сценой сверху, будто через объектив фотоаппарата. Для Коровина важно не только как он пишет, но и что он пишет. Он видит жизнь глазами театрального художника, всё вокруг превращается в мизансцену. Как для хорошего драматурга, для него важна история.

«У балкона. Испанки Леонора и Ампара» (1888–1889)

Картина написана во время «командировки» в Испанию: Коровин готовился оформлять премьеру в частной опере Саввы Мамонтова. Меценат отправил его в турне по югу Европы, чтобы художник набрался впечатлений.

Испания «приняла» его неожиданно: в Барселоне его едва не убили, в Мадриде приняли за матадора из-за шляпы, а когда узнали, что он русский — начали угощать пирогами. Коровин увидел в этом жесте родство русских и испанских характеров.

«Портрет Ф. И. Шаляпина» (1905)

Шаляпин был лучшим другом Коровина и одним из любимых героев его картин. Коровин писал его не как «портрет», а как «состояние». «Шаляпин» — это «стихия». «Голос». «Мощь». «Свобода». Та **самая «правда», которую искали русские художники. Только «звучащая».

«Париж ночью. Итальянский бульвар» (1908)

Ночь. Огни. Толпа. Движение. «Блеск». «Свет». «Жизнь». Коровин «увидел» Париж не как «город», а **как ** «праздник». «Огни» «горят». «Тени» «дрожат». «Воздух» «наполнен» «светом».

Театр: реформатор

Коровин «работал» не только в станковой живописи, но и в театре. Он оформил более 150 оперных и балетных постановок. Его называли «реформатором» декорационной и монументальной живописи**. Он «создал» новый тип декорации — не «фон», а «среду». «Свет». «Цвет». «Настроение».

Почему это важно

Коровин «наполнил» воздухом русскую живопись рубежа XIX–XX веков. Он «дал» новый взгляд на «бескрайний русский Север» и на «сочную южную красоту Крыма». Он «вошёл» в историю как первый русский импрессионист и «всю жизнь» следовал выбранному пути.

Связь с линией

Коровин взял у Саврасова — «лирику». «Историю человеческой души» в пейзаже. У Воробьёва — «свет». У Поленова — «пленэр». И «пошёл» дальше. В «чистый цвет». В «свободный мазок». В «радость».

Он не «писал» «идеал» в Библии, как Иванов. Не «обличал» пороки, как Перов. Он «писал» «жизнь». «Ту самую», которую «видел». «Только «солнечную». «Праздничную». «Свою».

Но одно у него общее с русскими художниками нашей линии: он верил, что искусство — это не «копия», а «открытие». Не «повторение», а «видение». Он учил смотреть на мир так, как не смотрел никто до него. И после него — уже нельзя смотреть по-старому.

---