Мой дед

                Посвящается
                Владимиру Николаевичу Петрову
                (17.01.1923 - 28.04.1994).



Дед остался для меня загадкой. C моего младенчества oн был всегда рядом и казался мне каменной стеной, за которой можно не переживать ни о чем. Иногда эта «стена» даже давила своей строгой, правильной монументальностью. Рядом с такой глыбой не очень-то и пошалишь. Волей-неволeй становишься серьезным и послушным, тихим и задумчивым.

Каким он был? Это вопрос. За внешней сдержанностью, даже суховатостью, был спрятан человек способный к самым нежным и верным чувствам. Именно потому что я знала его с моих младенческих ногтей, у меня не было на этот счет никаких сомнений.

Однако, знала ли я его по-настоящему? Нет. Он не выставлял свои чувства напоказ. К тому же, тайной остался тот внутренний стержень, державший его редкий самоконтроль, - возможно, особый сплав генетики, воспитания и пережитого военного опыта.

Почти сразу после моего рождения меня отправили «на деревню к дедушке». Таким образом, мой дед, бабушка и прабабушка стали первыми, кого я помню в своем детстве. Им я обязана лучшими чертами моего характера. Но даже живя бок о бок с человеком много лет, мы зачастую знаем слишком мало о его внутреннем мире. Так случилось и в моих отношениях с дедом, несмотря на то, что он был всегда рядом.

Только бытовые мелочи, которые в детстве воспринимаешь как нечто само собой разумеющееся, могут немного приоткрыть завесу над его внутренним миром. Дед был практичен, дисциплинирован в быту и почти равнодушен к материальным благам. На людях он появлялся  в неизменном коричневом костюме и только в жару позволял себе снять пиджак, оставаясь в чистой, отглаженной рубашке. После выхода на пенсию никто уже не видел его в галстуке - он их терпеть не мог. К тому же, его нельзя было застать дома неопрятно одетым. Даже картошку он копал в домашних брюках и выглаженной клетчатой рубашке, а неизменная серая кепка скрывала его густую седую шевелюру.

Ел дед очень мало и, по мнению родственников, красиво. Он действительно мог долго и методично копаться в своей тарелке, виртуозно отделяя рыбные или куриные косточки при помощи ножа и вилки. Невольно складывалось ощущение, что еда ему вовсе и не нужна, а является частью необходимого ежедневного ритуала.

Почерк деда приводил в восхищение всех его знавших. Среднего размера буквы безупречной формы, слегка напоминавшие чертежный шрифт, ложились на бумагу ровными, хорошо размеренными строками. Ни помарок, ни описок, ни исправлений никогда не было в его письмах. Если бы я много раз не наблюдала, как дед занимается корреспонденцией, при этом отвечая на вопросы окружающих, могло бы сложиться впечатление, что он переписывает уже составленный проверенный черновик.

На мою прабабушку, Евдокию Васильевну Щекутьеву, заботливую и строгую няню, советский ликбез махнул рукой, а вот дед и бабушка читали много. В доме всегда было полно книг и разнообразной периодики : все центральные газеты и местные курганские, а после переезда семьи на юг – кубанские. На особенном месте лежали свежие журналы «Нева», «Вокруг Света», «Литературная газета» и «Pоман-газета», где печатались книжные новинки.

Мне иногда казалось, что углубившийся в чтение журнальных статей дед, замерший до странной неподвижности, впитывает в себя весь мир. Буквально всё, что происходит в данный момент на планете. Было видно, что внутри у него всегда шел анализ поступающей из разных источников информации, и оттого к его взвешенному, продуманному мнению прислушивались с уважением и родственники, и коллеги.

Дед редко пропускал выпуски новостей. Его не интересовало легкое чтиво, которым увлекалась бабушка. Он пропускал оперетки и развлекательные фильмы, которых так ждала по вечерам его жена. Но зато все, что касалось политики в стране и за рубежом, а также истории России, Европы, Америки и Азии, отзывалось в нем самыми трепетными струнами.

Он был из тех, про кого говорят «серьезный человек» и, однако, в его словах часто проскальзывали сарказм и краткие комментарии с долей горечи и грусти, как-будто серьезный аналитик на мгновение уступал место видавшему виды ироничному пессимисту.

Cвое мнение он никогда не выпячивал, хотя не трудно было догадаться, что у деда были очень большие амбиции. Это чувствовалось иногда в том, что он крепко держал в голове все перипетии Центрального аппарата КПСС, закулисные интриги Киссинджера и высказывания Черчиля. Для него такие личности, как Громыко, Лигачев или Андропов были вроде родственников, о которых он собирал всю возможную информацию. Теперь, с высоты моих лет, мне раскрывается роль деда, как «вперёдсмотрящего» в нашей семье.

Анализируя прошлое, я думаю, что он был человеком системы — одним из тех миллионов терпеливых, скромных тружеников и законопослушных граждан, кто остался ей верен до последних дней несмотря ни на что. В построение светлого коммунистического будущего он, по скептической своей натуре, не верил, но до конца оставался убежденным социалистом.

Однажды, когда мы с ним вдвоем проездом оказались в Москве, дед взял такси и попросил водителя показать мне центр столицы, а потом отвезти нас на Воробьевы горы. Там мы сделали остановку перед зданием университета. В тот момент монументальная сталинская высотка в 235 метров, блиставшая в лучах летнего солнца, показалась мне инопланетным сооружением. Пока я приходила в себя от зрелища, дед, с едва сдерживаемыми чувствами, описывал свою мечту видеть меня студенткой МГУ.
 
Но мне в то время было всего двенадцать. После длительной поездки и долгого недосыпания я чувствовала легкое подташнивание и усталость. А когда из высотного здания стали выходить одетые по-столичному студенты, я показалась самой себе настолько маленькой и ничего не значащей, глупой деревенской девчонкой в мятом ситцевом платьице, что мечты деда восприняла, как огромный наваливающийся на меня гранитный памятник, грозивший разможить мою голову.

Поступать в Москву я не поехала. Зато в 17 лет рванула в Одессу, куда понесла меня романтика приморского города.

ГЕРОЙ.

Передо мной архивная запись лета 1941 года. Владимир Николаевич Петров, студент, член ВКП(Б), уроженец Горьковской области, мобилизован в селе Звериноголовское Курганской области, куда семья переехала незадолго до войны.

В январе того года ему исполнилось восемнадцать лет.  О мечте получить высшее образование пришлось забыть. Его ждали другие университеты. Bместо лекционных залов и библиотек студент Петров отправился на ускоренные курсы при артиллерийском училище. Хорошие оценки по математике спасли его от пехоты, где больше всего погибло этих восемнадцатилетних пацанов, вчерашних школьников.

Дед не раз говорил, что ему повезло - с ним бок о бок воевали «старые волки», прошедшие финскую войну. Их советы стали спасением для мальчишки, которому пришлось повзрослеть слишком быстро.

С артиллерийскими войсками он прошел многие ключевые битвы Великой Отечественной Войны. Тяжелейшим опытом оказалoсь для него Сталинградскoe сражение. Tам осенью 1942 года, еще до контрнаступления советских войск, начавшегося 19 ноября 1942 года (знаменитая операция «Уран»), Владимир Николаевич Петров был тяжело ранен.

На правом берегу Волги, в кварталах разрушенного города, находилась советская артиллерия стрелковых дивизий 62-й и 64-й армий. Это были противотанковые пушки — знаменитые 45-мм «сорокопятки» и 76-мм орудия ЗИС-3, а также полковые минометы. В районе Мамаева кургана, а в военных сводках того времени — «на высоте 102», в ключевой точке обороны, где велись ожесточенные бои, артиллеристы занимали позиции на площадях и улицах, прилегающих к Волге. Пушки часто ставили на прямую наводку внутри укрепленных домов для борьбы со штурмовыми орудиями противника.

В ходе очередного боя, под немецкий огонь попал расчет младшего лейтенанта Петрова. Кроме молодого командира орудия, получившего тяжелые ранения, выживших не оказалось. Вытащить его из под обстрела было некому. Он забился под какую-то полуразрушенную эстакаду и ждал смерти : фрицы уже занимали потерянные нашими позиции. Вдруг откуда ни возьмись рядом оказался одесский морячок.

После знаменитой 73-дневной обороны Одессы осенью 1941 года, закончившейся взятием города, наши уцелевшие части были эвакуированы в Севастополь и на Кавказ. В 1942 году, когда фронт докатился до Волги, тысячи этих обстрелянных матросов и старшин Черноморского флота были направлены на сушу для защиты Сталинграда. Многие из моряков влились в состав Волжской флотилии, под усиленным огнем противника занимавшейся переправой снаряжения и эвакуацией раненых с правого берега Волги. Одному из этих героических одесситов мой дед, мой отец и я обязаны жизнью.

Так вот, этот нежданый спаситель из «жемчужины у моря», взвалил раненного артиллериста на себя и потащил к реке. « Ох и тяжелый же ты! - с неизменным одесским самообладанием и юмором подтрунивал он по дороге над молоденьким офицером. - За то, что я тебя тащу, обещай, что приедещь в Одессу после войны». Владимир Николаевич был не том положении, чтобы спорить. После войны он действительно посетил Одессу и подлечивал старые раны в одном из санаториев.

В детстве, когда я с дедом шлa купаться на Тобол, мне было страшно смотреть на его xудощавое жилистое тело: мест свободных от шрамов было слишком мало. Казалось, что кто-то специально вырывал его плоть кусками. На правой ноге у него не хватало большого пальца. Это была отдельная история.

Как-то раз ему с товарищем пришлось ползти в разведку в тыл к немцам. Была зима, стояли крещенские морозы. Оба в масхалатах, они проползли несколько десятков метров находясь на территории, подконтрольной немцам. Те почуяли что-то неладное, видимо сработалa сигнализация установленная дотошными «гансами» на колючей проволоке. Врубив прожекторы, фашисты открыли стрельбу по снегу. Деду с товарищем пришлось затаиться и застыть в полной неподвижности на несколько часов. На их счастье обошлось без овчарок.

Когда они все-таки доползли до своих и принесли важные сведения о месторасположении складов и штаба, Владимир Николаевич попытался снять промерзшую обувь - большой палец левой ноги остался внутри. Нелюбовь к холоду у него сохранилась навсегда - даже в летнюю жару он сидел в доме в больших домашних валенках.

Дед прошел Сталинград и Курскую дугу, Кенингсберг и Будапешт. Война для него закончилась в Вене 20 апреля 1945 года, когда осколком снаряда ему выбило левый глаз. Этот кусочек рваного металла, застрявший в голове, с кровотечением вышел из носа только в 1948 году, три года продвигаясь по околомозговой жидкости и не затронув мозг. То, что он не умер от менингита, обычного при таких тяжелых ранениях, было просто чудо. Снова повезло. За один потерянный глаз Господь дал ему четыре новых: 20 апреля 1948 года у него родился сын Валерий, а позже, тоже 20 апреля, внучка.

После войны демобилизованный капитан артиллерии прошел бухгалтерские курсы и через некоторое время, поработав в разных уголках Зауралья и Алтайского края, был назначен главным бухгалтером совхоза в Курганской области, где и проработал до самой пенсии.

Дед не носил свои ордена и медали. Имея такой богатый военный опыт, множественные тяжелые ранения и боевые награды, дед терпеть не мог разговоров о своих боевых заслугах и все, что я знаю о его боевом пути, взято из его редких скупых свидетельств, воспоминаний его жены, Веры Яковлевны Петровой, и архивных записей.

Помню, как много раз бабушке приходилось его уговаривать воспользоваться своим свидетельством участника ВОВ, чтобы в советских магазинных давках пробраться к прилавку и купить «выброшенное» к празднику дефицитное сливочное масло.

СЕМьЯ.

Владимир Николаевич был очень привязан к своим родителям, сестрам — Зинаиде и Валентине — и младшему брату Алексею. Они часто встречались, проводили вместе выходные и праздники. В раннем детстве все виденное кажется должным, но лишь с годами я поняла, что такие отношения бывают не везде. Они стояли друг за друга, как на войне.

Зинаида Николаевна была преподавателем истории в селе Звериноголовское Курганской области, долгое время работала директором школы. Валентина Николаевна трудилась на ферме, а Алексей Николаевич Петров стал профессиональным художником. В Кургане в начале 70-х у него состоялась персональная выставка. К сожалению, ушел из жизни он очень рано. В семье остались его наполненные светом пейзажи.

Все они были уроженцами нижегородской области. Там семья Петровых жила испокон веков. До того самого времени, пока за их отцом не приехал «черный воронок». По воспоминаниям родственников, язык у моего прадеда был острым. За свои анекдоты и шутки он, видимо, и пострадал.

Николая Васильевича Петрова, врача-терапевта, забирали два раза и два раза выпускали, помотав предварительно по допросным камерам и гулаговским лесоповалам. Его профессия медика сделала его мишенью для зависти, она же спасла ему жизнь - работа в лагерном медпункте была физически менее изматывающей. Ему приходилось перевязывать раны своих сотоварищей по несчастью и закрывать глаза умершим от недоедания и измывательств блатных уркаганов, которых тюремное начальство натравливало на «политических» - для системы криминал против отдельного гражданина всегда предпочтительнее идеологического «подрывателя» этой самой системы.

«Два раза сажали, два раза выпускали с извинениями – «ошибочка» вышла. Пять лет в ГУЛАГe потерял », - так, полушепотом, описывала мне злоключения своего свекра моя бабушка.

По тем временам, когда в мясорубке Большого террора 1937 -1938 годов было арестовано по политическим статьям полтора миллиона человек, из которых растреляли почти семьсот тысяч, можно сказать, что прадеду моему несказанно повезло. Кампанией руководил Народный комиссариат внутренних дел (НКВД) под управлением Николая Ежова при прямом санкционировании и участии Иосифа Сталина и Политбюро ЦК ВКП(б). Дела рассматривались в ускоренном внесудебном порядке тройками НКВД на местах по заранее спущенным сверху плановым разнарядкам (лимитам) на аресты и расстрелы.

Политика перестройки и гласности, начатая Горбачёвым во второй половине 1980-х годов,  изменила наше отношениe к трагедии Большого террора. Процесс осмысления и восстановления справедливости, замороженный на два десятилетия после эпохи Хрущёва, возобновился с новой силой. B воздухе повеяло свободой и переменами к лучшему, появились фильмы и телевизионные передачи, гневно разоблачавшие культ личности и связанные с ним политические репрессии. Имена виновных, ближайшее окружение, подобострастно лепившее пафосный облик «отца народов», предавались огласке и осуждению. Семьи репрессированных по политическим мотивам получали, наконец, заслуженное сочувствие общества. На школьных уроках истории КПСС обсуждались масштабы и причины репрессий.
 
Но даже в этот период, когда из-за парадных фасадов прогнившего режима неожиданно посыпались упрятанные на много лет бесчисленные скелеты, в нашей семье обсуждение таких вещей велось при закрытых дверях. Несправедливость со стороны государства надолго, в нескольких поколениях, укореняет недоверие к институту власти.

На мои расспросы о причинах двух арестов моего прадеда, бабушка отвечала сдержанно. «Стучал кто-то из соседей или коллег по работе. Но ты никому об этом. Молчок!» - всегда прибавляла она при этом. Cтрах оказаться мишенью чьей-то зависти навсегда поселился в семье, приучив к сдержанности в словах.

Вернувшись с Соловецких островов, Николай Васильевич не стал дожидаться, пока анонимный злопыхатель настучит новый донос. Собрав нехитрые пожитки, семья перекочевала за Урал, в Западную Сибирь.

В Зауралье, в селе Куликово Курганской области, с давних пор проживал крестьянский род моей бабушки, Веры Яковлевны Щекутьевой, в поисках воли и свободных земель перебравшийся за Урал еще в 19-ом веке. Один из дальних предков моей прабабки, в девичестве Куликовой, основал в Курганском уезде Тобольской губернии село, назвав его своей фамилией.

Там после войны Владимир Николаевич Петров встретил свою жену —  соединились две семьи, для которых суровая сибирская земля, много раз укрывавшая беглецов всех мастей от «барского» произвола, стала родной.

САМЫЙ ЛУЧШИЙ ДЕД НА СВЕТЕ.

Я до сих пор так считаю.  Мне действительно повезло, что в моей жизни был такой человек. Он присутствует в самых первых моих воспоминаниях.

Как-то раз, в выходной день, его сослуживцы организовали  поездку за грибами. К нашему дому подкатил грузовик, в кузове которого уже сидели какие-то люди. Мне было три с половиной года и меня усадили в кабину рядом с шофером к бабушке на колени. В лесу все разбрелись кто-куда, похватав из машины пустые корзины и эмалированные бидоны, а мы с дедом остались вдвоем в светлой рощице. Дед уселся на пенек с очередным журналом, а я исследовала сверкающий яркими красками окружающий мир, то и дело задавая ему вопросы.

— Это что? — Костяника. — Костяника? А почему красная? — Уже созрела. — А почему костяника? — А ты попробуй и узнаешь. — Косточки внутри! А зачем? — И так без остановки. С какими терпением, любовью и любопытством к моему развитию он отвечал на все мои вопросы! Зачем поет кукушка? Почему у бурундучков желтые полоски на спине? А что там за деревьями? Дед был моей ходячей энциклопедией. Я до взрослых лет считала его экспертом по всем вопросам.

Сколько тихих счастливых вечеров мы провели вдвоем за книжками. Я совершенно не помню, когда дед начал учить меня читать. Но в памяти остался тот момент, когда сидя с ним на плюшевом канареечного цвета диване я сложила отдельные буквы в слова. Мне было тогда четыре года.

Факт, что я действительно читаю, обнаружила бабушка в продуктовом магазине. Мне потребовалась банка с рыбными консервами, я взяла ее с полки и положила рядом с другими  выбранными ею припасами. Возможно, в тот день у моей экономной бабули были другие планы, как именно распорядиться денежными средствами, потому что она, покрутив банку в руках, отложила ее, заявив, что это невкусно.

Я в свою очередь возразила, что очень даже вкусно и что я люблю рыбу. Она попробовала хитрить : «A это совсем не рыба.» Тут я привела неоспоримый аргумент, показав ей надпись на банке. В спор вступила продавщица: «Так она у вас читать умеет. А ну-ка, прочитай, что тут написано.» Дородная дама в белом накрахмаленном кружевном кокошнике, нависшая внушительным бюстом над кассовым аппаратом, ткнула пальцем в этикетку. Мне пришлось подтвердить строгому арбитру свою компетентность, сложив по cкладам длинное слово « скум-бри-я. » « Ох, - вздохнула бабушка, сраженная наповал моими глубокими познаниями в ихтиологии, - дед научил. Придется теперь купить ей эту скумбрию.»

Никогда не забуду, как однажды дед спас мое первое выступление на «большой сцене». Мне тогда было шесть лет. В Звериноголовском Доме Культуры шел новогодний отчетный концерт учеников школы и детского сада. За кулисами готовились к выступлению юные артисты. Однако, оказалось, что мое участие в танцевальном номере стоит под сомнением - мой партнер, кареглазый Сережка Томм, не явился к назначенному часу. Выходит накрученные локоны и новое шелковое платье пропадут зазря? Слезы обиды уже начали подмывать нестойкую черную тушь артистического макияжа. Но тут в дело вмешался мой дед. Он разузнал адрес моего безответственного партнера, съездил к нему домой и, несмотря на гневные протесты его мамаши, для которой банные процедуры были важнее искусства, привез Серегу в Дом Культуры, как раз к нашему выходу на сцену. Выступили мы на славу! А дед, сидевший в первых рядах сиял от счастья.

Я часто в детстве ловила на себе его серьезный испытывающий взгляд. Мне казалось, что он сверлит мою душу насквозь. Видев мой интерес к физике, он спрашивал не собираюсь ли я стать архитектором. А профессия учителя меня не привлекает? С каким вдохновением расписывал он мне возможности дипломатической карьеры! «Может тебе дизайнером одежды стать?» - спросил он меня однажды, увидев мою возню с выкройками и швейной машиной. Для меня это занятие было своего рода бегством из реальности, терапевтическим приемом возвращения к самой себе и, одновременно, решением некоторых насущных проблем скромного гардероба. А дед, видимо, пытался за одним из моих многочисленных увлечений разглядеть будущее. Его сильно волновал этот вопрос.

Сама же я предпочитала о нем не задумываться. Как-нибудь оно устроится, это самое будущее, рисовавшееся мне в солнечно-розовом тумане.

ПРОСТИ МЕНЯ, ДЕДУШКА!

Студентка одесского «водного» института орала, как блаженная, и крутила над головой курткой на концертах « Электроклуба » и « Агаты Кристи », безумствовала от восторга на одном из последних выступлений Виктора Цоя в Одессе, подпевала Гребенщикову и Шевчуку, и чуть не погибла в парке Шевченко под самым носом у Пугачевой, когда, пробравшись к сцене, была придавлена толпой к отделанной металлическими уголками открытой эстраде.

Мой вид приводил тебя в угрюмую молчаливую задумчивость. Нет, ты не ругал меня. Но пуще ругани был твой осуждающий взгляд, когда внучка появлялась в джинсовых рваных шортах, с цепями, макияжем в стиле вамп и «химией» под Маргариту Терехову на всю длиннющую косу. Помню, как ты очень осторожно спросил меня: « Это что ж, ты в таком виде на улицу пойдешь? Как эти лохматые по телевизору? Гусей распугаешь. А бабки у нас завтра тоже так захотят.» Чувство юмора тебе никогда не изменяло. Мой ответ, что так теперь модно, серьезным аргументом для тебя не был. Cдержанно вздохнув, ты закуривал новую папиросу « Беломорканал » и уходил в чтение очередной газеты.

Может быть в такие моменты ты думал о том, что вот, внучка уже выросла и ее не посадишь рядом на диван c книжкой. Не будет уже тех тихих уютных вечеров, когда ты поправлял за ней ударения в трудных длинных словах, разучивал с ней « Белочку-умелочку » или читал детские стихи Блока.

Ты мечтал для меня о карьере дипломата. Меня пугали твои амбиции на мой счет. Сама я решительно не видела себя ни в какой карьере. Мечты, одни пустые мечты - вот все, что было у меня в голове перед вступительными экзаменами в институт. Мне хотелось уехать из нашего кубанского поселка, сбежать из-под жесткого родительского контроля, строить свою жизнь по моим собственным правилам. Какой она будет? Светлой и лучистой! Вот все, что я понимала о моем будущем. И на инженера я пошла учиться лишь по той простой причине, что любила физику и легко справлялась со школьными математическими задачками.

Свобода! Вот то, чего искала твоя внучка. Свобода быть самой собой, совершать ошибки, быть смешной, несерьезной, нелепой, неправильной, непослушной. Свобода делать свой выбор. Я должна была уехать. Меня звала моя судьба.

Прости меня, дедушка! Я чувствую себя виноватой за то, что огорчала тебя своим поведением, за то, что редко писала. За то, что не ответила на твое последнее письмо, в котором ты пытался отговорить меня от предстоящего замужества. Что я могла ответить тебе тогда? Мне жаль, что я не смогла показать тебе, как сильно я тебя люблю. Мы оба так сдержанно выражали наши чувства.

В своем письме ты уговаривал меня не покидать Россию. Ты будто заранее знал обо всех горестях, которые ждут меня на чужбине. Но так уж, видимо, было необходимо. У каждого своя судьба и нужно пройти приготовленный ею путь. Мой брак с иностранцем заставил меня пережить всю тяжесть остракизма, на которую обрекает человека выход из системы. К тому же, к середине 90-х мы с мужем стали слишком заметной и удобной мишенью для бюрократических вымогателей и откровенных бандитов.

Невозможно заставить других проживать ту жизнь, о которой мечтал сам. Будущее, которого ты так опасался, приготовило твоей внучке дипломатию иного рода. Мне пришлось пройти по разным землям и странам, узнать обычаи и языки других народов. И понять одну простую вещь - даже не понять, прочувствовать - как все мы на этой планете одинаковы в своей уязвимости и должны жалеть друг друга по общности страданий. Наша Земля слишком хрупка для этой страшной навязанной нам игры в своих и чужих.

Знаешь, что я часто вспоминаю? Однажды, еще в Сибири, мы возвращались с тобой из какой-то поездки. Мне было тогда восемь. Заглох мотор в твоем темно-зеленом жигуленке. Мы оставили машину на дороге и пошли пешком, до села оставалось километра три. Солнце садилось за горизонт. Крыши домов и кроны деревьев на фоне сияющего последними отсветами неба казались черными. От раскинувшихся кругом полей пахло травами. Ты остановился на минуту посреди пустынного шоссе и показал рукой на наше село. « Вот посмотри, - сказал ты тогда. - Запомни это. Ничего нет красивее и лучше этого места. Не уезжай отсюда. Здесь ты будешь счастлива всегда.»

Разве в том была моя вина, что мне пришлось покинуть те места моего детства уже через полгода? Родители нашли работу в Краснодарском крае и вся семья потихоньку потянулась из Сибири на юг. А ветер странствий, раз подхватив, понес меня, как перекати-поле из одной точки на карте в другую.

Ты покинул этот мир 28 апреля 1994 года. Но узнала я об этом только через неделю, в переговорной кабинке одесского главпочтампа. Мне показалось тогда, что земля ушла из под ног.

Я помню сон, который мне приснился в первых числах мая. Тогда я еще не знала, что ты уже лежишь под слоем свежевскопанной земли. В моем сне ты сидел на табурете посреди кухни и что-то говорил. Я пыталась расслышать слова, но как-будто стеклянная звуконепроницаемая стена разделяла нас. О чем ты говорил тогда? Может о том, какую боль я тебе причинила, не оправдав твои надежды? А может уже оттуда, зная все, что со мной произойдет, пытался остановить меня, изменить мое будущее? Тайна… Мне остается только ждать, когда мы встретимся снова и ты все мне расскажешь.

Бабушка часто говорила мне, как тяжело переживал ты развал Союза, налетевший экономический хаос и криминальный беспредел. Я всегда чувствовала, что мое замужество стало последней каплей, переполнившей чашу твоего терпения. Ты умер за три месяца до моего отъезда из страны. Я понимаю, что разбила тебе сердце.

Мне было тяжело писать о тебе, как будто рана в душе совсем свежая. И та рана, которую я причинила тебе, кровоточит на моих глазах и я ничего не могу с этим поделать. Прости меня, деда, мне тебя так не хватает.



Примечание:
При написании этого рассказа были использованы материалы из открытых источников в Интернете и военных архивaх.