Романтизм и гегельянство

Романтизм и философский идеализм (фихтеанство, кантианство, шеллингианство, гегельянство)

Вступление. Романтическое движение питалось идеями ведущих мыслителей догегелевского периода: Винкельмана, Иоганна Готфрида Гердера, Иоганна Готлиба Фихте, Фридриха Вильгельма Йозефа Шеллинга и Иммануила Канта. Этот ряд также можно дополнить именами мыслителей, которые стояли у истоков самого романтизма и сформировали его философию: главный теоретик йенского романтизма Фридрих Шлегель;    философ, переводчик и критик Август Вильгельм Шлегель; рано умерший поэт и философ-мистик Фридрих фон Гарденберг (Новалис) и др. В свете винкельмановского определения эллинской культуры как «благородной простоты и спокойного величия» романтизм возрождает античные жанры: элегию, идиллию, эпиграмму, эклогу. Гердер подарил романтизму интерес к фольклору, «народному духу» (Volksgeist) и историческому развитию культур. Кант в «Критике способности суждения» обосновал автономию человеческого духа и силу творческого воображения. Фихте развил культ абсолютного творческого «Я», которое творит мир. Романтики превратили строгую гносеологию Фихте в культ творческого эго, в идею безграничной свободы художника. Шеллинг создал натурфилософию, где природа и дух едины, а искусство признавалось высшим актом познания мира. У него романтикам импонировали многие эстетические и этические идеи. Сам Шеллинг в молодости был близок к йенскому кружку. Его «натурфилософия», в частности идея о том, что природа – это спящий дух, а искусство – высший акт познания, стала метафизической базой романтизма.
 
Романтики в строгом смысле слова и понятия не были гегельянцами. Романтизм во многом выступил оппонентом гегелевского рационализма и называть романтиков гегельянцами – означает путать предтеч и параллельное интеллектуальное течение с совершенно иной, более поздней философской системой.

1. Романтизм и гегельянство. Утверждение о том, что немецкие романтики были «гегельянцами», является историко-философским заблуждением и хронологической неточностью. В действительности отношения между романтизмом и философией Георга Вильгельма Фридриха Гегеля были диаметрально противоположны: Гегель жестко критиковал романтиков, а сами романтики опирались на совершенно других философов, прежде всего на Винкельмана, Гердера, Фихте, Шеллинга и Канта. Смешение понятий романтизм и гегельянство возникло из-за того, что и романтизм, и гегельянство принадлежат к одной эпохе – господства и влияния в области мысли «немецкого идеализма» – и оперируют схожими глобальными категориями: дух, идеал, история, развитие, диалектика, синтез. Однако следует напомнить о хронологическом несовпадении романтизма и гегельянства. Йенский романтизм (ранний, самый философский этап романтизма братьев Шлегелей, Новалиса, Людвига Тика) сформировался и расцвел в 1790-х годах, а философская система Гегеля окончательно оформилась позже: его первая крупная работа «Феноменология духа» вышла только в 1807 году, а время «гегельянства» как доминирующего течения в Германии приходится на 1820–1830-е годы.

И все же: почему так часто связывают эти два направления мысли – романтизм и гегельянство? Каковы источники путаницы? Выделяют три таких источника:

1. Немецкий классический идеализм как общий корень романтизма и гегельянства: и Гегель, и романтики пытались преодолеть дуализм Канта (разделение на «мир явлений» и недоступную «вещь в себе»). Оба течения верили, что мир монистичен, динамичен и развивается по законам духа.
2. Эволюция взглядов (Поздний романтизм). На поздних этапах (1810–1820-е годы) некоторые деятели, близкие к романтическим кругам, действительно находились под влиянием Гегеля. Например, поздний Шеллинг (хотя он скорее спорил с Гегелем) или Генрих Гейне, который учился у Гегеля, хотя его принадлежность к романтизму сложна и амбивалентна.
3. Понятие «Духа времени» (Zeitgeist): идея о том, что история движется развитием некоего коллективного духовного начала, характерна и для гегелевской философии истории, и для романтического поиска «народного духа» (Volksgeist) в фольклоре и сказках. Но методы работы с этим понятием у них были принципиально разными (научно-рациональный у Гегеля и художественно-мифологический у романтиков).
Гегель отдал дань приверженности «народной религии», противопоставлял античную религиозность христианству своего времени, которое считал «позитивным» (навязанным извне) и подавляющим свободу. Греческая мифология для него была живым выражением духа самого народа. Древняя Греция была для него и его современников-романтиков эталоном гармонии, которого лишился современный мир. Однако его отношение к античности нельзя назвать просто «слепой тоской». Чувство античности в философии Гегеля прошло свой путь развития и эволюционировало в сложную философскую концепцию зрелого периода, когда пришло ощущение исторической неизбежности утраты и понимание того, что возвращение к наивному и хрупкому античному идеалу гармонии невозможно и даже нежелательно. В своей «Философии истории» и «Эстетике» философ объяснил, почему этот идеал должен был погибнуть: во-первых, из-за отсутствия субъективности, когда  античный человек еще не обладал глубоким самосознанием и индивидуальной внутренней свободой. Судьба личности полностью растворялась в государстве; во-вторых, с появлением Сократа и тенденции искать истину внутри себя (в своем разуме, а не в законах полиса), что привело к разрушению «прекрасной нравственности». Для Гегеля это был трагический, но необходимый шаг вперед; в-третьих, из-за опоры греческого государства на систему рабства: Гегель трезво оценивал и  признавал, что «прекрасная свобода» греков существовала только благодаря тому, что тяжелый труд выполняли рабы.

Тоска по греческому идеалу привела Гегеля к диалектическому синтезу, выраженному в известной гегелевской триады (тезис, антитезис, синтез), в которой античность занимает важное место:
1. Тезис: Античность – это непосредственное, но неразвитое единство человека и общества (прекрасная гармония).
2. Антитезис: Современность (особенно Реформация и Французская революция) – это разрыв, распад гармонии, господство эгоизма и крайнего индивидуализма. Человек ушел в себя, «раскололся».
3. Синтез: Будущее (разумное государство) должно восстановить гармонию античного полиса, но на новом уровне, сохранив всю глубину личной свободы и христианского самосознания, обретенную человечеством за века.

Рассмотрим тезис «романтики не были гегельянцами» с другой стороны: фундаментальных разногласий, которые вырисовались между Гегелем и романтиками. Гегель сознательно и последовательно критиковал романтизм (особенно Фридриха Шлегеля) в своих лекциях по эстетике и философии права. Их позиции принципиально расходились в следующих пунктах мыслительной деятельности, в дуализме понятий и представлений: субъективное против объективного, разум против чувства/интуиции, роль и функция романтической иронии в противовес гегелевской диалектики. Для Гегеля высшей формой постижения Истины и Абсолютного духа была строгая логическая система и понятийное мышление (философия). Для романтиков же истина открывалась через интуицию, мистическое озарение, поэзию и искусство. Романтики ввели понятие «романтической иронии», которая отражала позицию прежде всего художника, который возвышается над своим творением, признавая его условность и относительность. Гегель видел в этом «субъективный произвол», разрушающий объективную истину и мораль. Он считал иронию пустотой, где «Я» отказывается воспринимать что-либо всерьез.  Романтизм сосредоточен на глубоком внутреннем мире индивида, его переживаниях и уникальности. Гегель же ставил во главу угла объективные структуры – государство, право, всемирную историю, где индивид является лишь частью общего мирового процесса.

Однако, при всех значительных расхождениях ошибочно и ненаучно мнение, игнорирующее то немногое общее, что сближало романтиков с Гегелем. Георг Вильгельм Фридрих Гегель питал глубокую ностальгию по античным идеалам, по «прекрасной свободе», особенно в ранний период своего творчества. В юности (в Тюбингене, Франкфурте и Берне) Гегель, находясь под влиянием своего друга Фридриха Гёльдерлина, идеализировал древнегреческий полис, восхвалял целостность греческого человека, видел в нем гармоничную личность, у которой не было раскола между разумом и чувствами, долгом и склонностями. Начав с романтической тоски по Греции, Гегель перерос её. Вместо попыток вернуть прошлое, он попытался перенести главные ценности античности (гражданственность, единство и гармонию) в современное ему европейское общество.

Обратим внимание на те сходные черты, которые литературоведы обнаружили между гегельянством и романтизмом.

Подобно Гегелю, романтики тосковали по античным идеалам. Потому им стал так близок Андре Шенье, у которого была тоска по античным идеалам в стилизованных под гомеровский миф буколиках. «Действительная природа случайна. Истинная – необходима;  первая может быть низкой, вторая – нет. Иначе говоря, истинная природа – это природа как идеал и идеал как природа. Романтики следуют за Шиллером, когда различают «действительную природу» и «субъекта наивной поэзии – истинной природы». Я: а что такое «наивная поэзия» в понимании романтиков? Я: это «народная поэзия», которая в понимании романтизма включает мифологию, в том числе, самую древнюю, т. е. античную. Это и есть то, что для романтиков означает классичность и в восприятии романтиков классичность античной поэзии  самоочевидна и не подвергается сомнению. А. Шенье как автор буколик и любовных элегий в древнегреческой традиции, оказал огромное влияние на французов в этом плане. Именно на 1819 год, год издания Анри де Латушем сборника стихотворений Шенье, пришелся второй всплеск увлечения античностью во Франции. Ш. О. Сент-Бев писал об этом времени: «Таким образом, мы снова возвращаемся к элегии Андре Шенье. Когда этот великий поэт не разрабатывает греческие сюжеты, а посвящает стихи Эфрозине, Глицерии, Камилле и всем тем белокурым красавицам с черными глазами, которых он так любил, он создает наиболее совершенный образец «аналитической элегии», если можно так выразиться».  В лирике Шенье, чья муза питалась греко-римской мифологией («Вакх», «Юпитер и Европа», «Крылатый бог любви…») романтики услышали «дыхание поэзии» не только Вергилия, Овидия и Горация, на которых равнялся французский классицизм, но также Гомера, Каллимаха, Феокрита, Мосха и Биона.

Миф и история Греции увидены поэтом 18 века через Гомера: Шенье решает по-своему гомерическую тему и возрождает отдельные гомеровские эпизоды в стихотворениях «Слепой», «Лида», «Гилас», «Хрисеида». Наследуя идиллические сюжеты в традиции Мосха и Биона,  он идеализирует античный мир как «райский приют незлобивости и тишины»,  честную бедность, мирные утехи в кругу друзей, скромные радости и печаль разлук – несуетный жизненный идеал и утопический общественный уклад в канун назревшего политического взрыва во Франции (С. Великовский). Шенье прославляет древние нравы, мораль, отношения между людьми в буколиках и элегиях «Нищий», «Слепой», «Я вместо матери уже считаю стадо»; воспевает чистую пастушескую любовь в пасторальных диалогах  «Мназил и Хлоя», «Аркас и Бакхилид», но и поднимает тему двоемирия, двуголосия, но лишь  условно в традиции античной, а на самом деле в философской традиции антитезы XVIII в. Возрождая сюжеты о любви нимф и наяд к смертным юношам в элегиях «Лида» и «Гилас», тему «невинности сельских нег» в стихотворении «Эпилог», он обращается к экфрастически условным описаниям, к зачаткам метатекста, когда  изображения на греческих вазах, сцены с нимфами, сатирами, кентаврами превращаются в рассказ, интерпретацию мифического сюжета, мотива, образа, поведенческого паттерна. Он воссоздает, реанимирует прием «скульптурно-пластичного штриха», передавая атмосферу  жизни как искусства, в котором царят юные девушки – плывущие по волнам, танцующие, поющие, плетущие венки из полевых цветов и пастухи  – мечтающие о любви красавицы, играющие на флейте или свирели («Мне сердце трогает…», «Наперсница наяд» и др.). Эти образы символизируют красоту, грацию, гармонию чувств в «краю аркадских пастухов».  Шенье переносит поэзию в повседневность, пленяет наивностью и «трепетным обещанием счастья», но и многое теряет от «пафоса раскованной человечности, которым дышали буколики» (С. Великовский. «В поисках утраченного смысла. Очерки французской литературы, философии, общественной мысли»). Поэт пытается перенести идеализированный, гармоничный мир древней буколической поэзии в реальный, бытовой и несовершенный мир своего времени. С одной стороны, это делает его стихи живыми и дарит читателю интимное, «трепетное обещание счастья». С другой стороны, соприкасаясь с будничной повседневностью, поэзия неизбежно теряет ту монументальную, свободную и «раскованную» искренность чувств, которая была возможна только в чистом мифе классической античности. По мнению М. Аллема, новое открытие античности в буколиках Шенье было очень похоже на открытие «счастливых дней юности мира», зрелищ одновременно вечных и меняющихся с помощью «самого искреннего чувства». Шенье вызвал столь горячее чувство французских и русских романтиков повествовательной неторопливостью и психологизмом, искренним лиризмом и сложным внутренним миром своих героев. Но не только романтиков тронул за живое искренний психологизм Шенье. Поэзией Шенье увлекался А. С. Пушкин. Перепевы мотивов Шенье С.С. Аверинцев нашел (С. 7) у Ренана. Аверинцев характеризовал Эрнеста Ренана как представителя позитивистского эклектизма, который в своих работах обращался к Афине Палладе с фразой: «Мир спасется, лишь возвратившись к тебе, отринув свои связи с варварством» («Воспоминания о детстве и юношестве»). Ученый также отметил, что подобные мотивы и их перепевы можно встретить в творчестве Анатоля Франса, в частности в его романе «Восстание ангелов» (1914) (Аверинцев С.С. Образ античности в западноевропейской культуре XX в. С. 5–40 // Новое в современной классической филологии. М.: Наука, 1979. С. 7).