Фидель Кастрович. Нереалистичная история

 
Жизнь у меня как-то сразу не задалась. Как я родился, стали родители думать, как его, то есть меня, назвать. А тут по телеку приехал в СССР Фидель Кастро. Дали ему шапку-ушанку, ну и вёл он там разговоры всякие с Леонидом нашим дорогим Ильичом Брежневым. И на охоту они съездили, кабана якобы подстрелили — да где это видано, чтобы кабанчика, который шустрый, как шмель, этот старпёр подстрелил? Да неважно это, вы меня тут не отвлекайте. И сидит такой Кастро с Брежневым у костра, Подгорный рядом, Фидель то иней с бороды украдкой стряхивает, то Брежнев ему старые байки на испанском рассказывает. Хорошая передача была по телеку, интересная. Душевная.

Вот и назвали меня Фиделем.

Это ещё ничего. Вот Хавку, друга моего, и вовсе назвали Джавахарлалом. Вы ж помните — через неделю после кубинца прилетел Джавахарлал Неру, индус такой: весь в белом платье, точно поп летом. Тоже по телеку показывали.

Хавке ещё повезло. Ещё через неделю к Брежневу сам людоед Бокасса пожаловал. А то б и Егорку, соседа моего, назвали бы Бокой. Вот бы смеху-то было!

С тех пор от рождения звали меня Федей, или Филей, как Киркорова, если кратко. А если с уважением — то Фидель Кастрович, хотя я и Степаныч. Но по мне-то Кастрович лучше звучит. Степаныч — ну, как-то это по-плебейски, что ли.

И вот начал я жить.

Это я с иронией всё говорю, вы там про себя сами кумекайте.

Ну, после я пропускаю много интересного, чтобы вам не скучно было. Хотя там столько! Да наш роман с соседкой — Чаушеску её звали (ну да, его тоже по телеку показывали, а может, жену его) — и роман наш был длиннее, чем этот «Война и мир», который графиня написала.

Исполнилось мне лет шестнадцать. И эта училка по химии, Маргарита Ханосовна, мне говорит, издевательски так выговаривает:

— Фидель-джан, у тебя есть много талантов, окромя химии, дорогой. Может, освоишь ты лучше электро, ****ь, не к столу сказано, электротехническую науку?

Это она специально, чтобы я основы её химии не поколебал. Тоже мне, наука называется — водка должна быть ровно сорок процентов! Да если она на градус, на полградуса будет меньше — разорву на молекулы, до атомов дойду!

А я что? Электриком быть не зазорно, даже почётно. Не то что химик какой-то, мышей в пробирке травить.

В техникуме мне было учиться легко. Я даже выиграл мировой кубок по футболу среди юниоров до восемнадцати лет Подольского района (в составе команды).

И вдруг меня как-то жахнуло. Ох! А бабы-то у меня и нет! А баба нужна. Для любви, для заботливости и для продолжения нашего кубинского рода. Я ж тут начал кубинский язык учить.

Попались на юмор? На Кубе-то по-испански говорят!

Короче — женили меня на Шанели, Шанке если кратко. Нет, это имя английское. Её папаша, тракторист, как-то напился и купил моей будущей тёще духи в промтоварном, а написано было по-английски: Chanel. Он взял англо-русский словарик из нашей сельской библиотеки и расшифровал: читается как Чанель. Так что происхождение имени у моей супруги самое что ни на есть благородное.

И стали мы жить в Подольске, в коммунальной квартире, возле станции, в комнате двенадцать метров. Соседей было трое, семей — четыре, сортир один, и тот всегда занят. У нас там инженер жил, Эрик Козлов, так он в сортире целыми часами читал «Литературную газету», повышал свой культурный уровень. Я ему однажды сказал: ты, Козлов, лучше бы на работе повышал, а здесь люди по нужде стоят. Он обиделся.

А Шанка стала требовать отдельную квартиру.

— Филя, — говорит, — я больше не могу с твоими соседями!

— С моими? — возмутился я. — Это ведь и твои соседи тоже. У нас социализм, всё общее.

— Вот и живи с ними, — отрезала Шанка.

Бабы — они такие. В международных отношениях ничего не смыслят.

А между прочим, я тоже хотел отдельную квартиру. Не только из-за Козлова. В нашей комнате Шанка даже плакала шёпотом — за стенкой всё слышно. А мне хотелось, чтобы у неё был свой угол и чтобы она не шептала, а ругалась на меня в полный голос, как в семье положено. Я ей этого не говорил: ещё подумает, будто я виноват в коммунальном вопросе.

И вот послали меня однажды на объект. На какой — сказать не могу, хотя и прёт из меня, но я кремень. На ядерный. Дальше ни слова. Он не в Нежинске-3. А в Нежинске-2. Хер разберутся шпионы!

Но даже я не идеален. Иногда могу дать маху. Так и случилось. Маху дал.

Как-то утром, с бодуна, левой рукой взялся я за синий провод, красный провод зажал в зубах, а правой рукой белый провод случайно замкнул.

Дальше я не очень помню, помрачение какое-то. Всё вокруг сверкало и искрилось. Не больно. Но врать не буду — ничего не помню, вот те крест. Дыма было много, пожарные приехали — а что толку, воды-то у них как не было, так и нет. Всю продали известно кому наверно.

И в самый этот момент являются вдруг мне человечки: маленькие такие, голые, и спрашивают:

— Фидель, ты готов?

— Вы чо, пионеры? — собрался с духом и ответил я с вызовом.

— Да, мы пионеры Вселенной. Мы ищем таланты.

«Ну на хрена им такие грузди, как я? Врут!» — подумал я про себя.

— Чтобы сделать вашу жизнь лучше, дорогой Фидель Кастрович! — объяснили человечки.

Никаких тебе марсианских кораблей, никаких сияющих капсул, даже жалкой гравицапы — нет, стоят голые чуваки, причиндалов не видно, а рожи страшные, как у моего тестя Степаныча с похмелья.

— Не верю я вам! — возопил я. — Вы все мошенники! Хотите отжать мою комнату в Подольске, у станции! Не выйдет!

Тут я потерял все то сознание, какое ещё имелось.

Очнулся я уже в больнице. Доктор сказал, что мне очень повезло и что, если бы не автоматическая защита, лежать бы мне теперь в другом прохладном учреждении, в подвальном. И ещё сказал, что электрику с моими способностями лучше держаться подальше от проводов.

Вернулся я домой и вдруг стал замечать странную вещь: правое плечо у меня всё время чесалось. Попробовал почесать — не получается, не достаю. Ну, вы ж понимаете - чешется в самом труднодоступном месте. А потом вдруг почувствовал, будто кто-то третий, невидимый, почесал её вместо меня.

И тут я понял: человечки-то не соврали!

Так у  меня появилась третья рука.

Невидимая.

Не буду врать, обрадовался. Хотя поначалу не знал, куда её применить. Не стану же я третьей рукой картошку чистить, когда у меня две свои имеются.

Но выросла во мне тревога. Сначала я решил, что это от электричества. Потом — что от головы. Даже пощупал себе лоб: температуры нет. Стало страшно. А если у меня и четвёртая рука вырастет? Или ещё что-нибудь, не при дамах будет сказано? Я разделся перед зеркалом и проверил. Пока всё было в старой комплектации.

В ту ночь я почти не спал. Мерещилось, будто кто-то шевелится возле правого плеча. Я обернулся — Шанка спит. Захотел её разбудить и всё рассказать. Потом подумал: отправят в психушку и повяжут меня в рубашку вместе со всеми руками и ногами. Так и пролежал до утра, прижав обе настоящие руки к бокам. Третью прижать было нечем. Да я ею и управлять-то не мог, она как-то сама по себе.

А вскоре случай представился проверить новые мои умения и способности.

Встретил я тестя Степаныча возле овощного магазина, он там грузчиком чалился. Получку он всегда затыривал от тёщи, потому что в семье у них взаимопонимания по финансовым вопросам не было.

— Привет, хромоногий, — учтиво поприветствовал я его.

— Ну что, пиявка пузатая, много ты сегодня крови выпил у хороших людей? — дружелюбно ответил Степаныч.

Обнялись мы. А я и подумал: вот бы сейчас его получку прихватить, жмот ведь, даже зятю на бутылку не даст.

И тут почувствовал, будто что-то шевельнулось возле моего правого плеча.
Степаныч ничего не заметил. Покалякали мы немножко да разошлись. Чувствую, карман мой на штанах выпирать стал. Достал — батюшки, а там восемьдесят семь рублей и три автобусных талончика.

Вот тут я немного и призадумался.

Вы же понимаете, я человек честный, как правило. Чужого мне не надо. Но ведь у Степаныча деньги всё равно тёща отберёт, их на себя потратит, на всякие кремы и бюзгалтеры. Поэтому, если разобраться по справедливости, я их семейный бюджет спас.

То есть сначала я хотел деньги вернуть. Ещё бы: тесть всё-таки, родная кровь. Даже представил, как подхожу к нему и говорю: «На, Степаныч, обронил тут ты чего-то». А вдруг он спросит, где нашёл? А я такой говорю, как дурак, нашел тут неподалеку, ну и так ж муторно ему станет, вроде как он мне обязан. Поэтому деньги я спрятал под крышкой сливного бачка. И весь вечер старался не смотреть Шанке в глаза.

И ещё одна неприятная мысль меня посетила. Я ведь вовсе не приказывал руке красть. Я только об этом теоретически подумал. Выходит, она знает, чего я хочу, лучше меня самого? Это уже вторжение в личную жизнь. А у нас, между прочим, Конституция есть.

Но сомнения свои я переборол и жизнь моя несколько улучшилась.

Зашёл я однажды в гастроном, полки пустые. Но я-то от Степаныча знаю, что и колбаса, и  сервелат есть, да я их и нюхом чую. Не на прилавке, конечно, а под ним, для своих. Продавщица — дородная такая, с красивым золотым зубом —мне на белом глазу заявляет:

— Нет ничего, ничегошеньки, гражданин. Не задерживайте очередь.

А сама колбасу под прилавком коленкой подперла, наверное. Думаю: вот бы мне сейчас одну палочку. И что вы думаете? Выхожу я из магазина, а под мышкой сервелат. Каким образом он туда попал, я даже и не заметил.

Дома Шанка спрашивает:

— Где взял?

— Купил.

— Почем?

— По государственным ценам.

Она посмотрела на меня подозрительно. А мне было приятно, как давно не бывало: Шанка нарезала колбасу тонко-тонко, на нас обоих, и даже положила мне лишний кусочек. Я чуть не признался, откуда она взялась. Хорошо, вовремя удержался. Не нужно омрачать семейный ужин производственными подробностями.

Так мы и продолжали жить.

В пивной третья рука незаметно переставляла ко мне чужие кружки. Иногда полные, иногда наполовину выпитые. Последнее было неприятно, потому что я человек брезгливый. Но дарёному пиву в зубы не смотрят.

Однажды я даже попытался вести себя благородно. В электричке в вагон вошла старушка, а мест нет. Сижу, думаю: надо бы уступить место, а ноги после работы гудят, сил нет встать. Только подумал, как невидимая сила схватила за воротник сидящего передо мной мужичонку и вышвырнула его со со скамейки. Старушка села, начала на меня ворчать, типа чего я раньше мужичка ей место не освободил. Вот тебе и делай добро людям!

Однако и неприятности случались.

Была у нас в отделе бухгалтерша, Голда Петровна. Женщина видная, сзади ещё видней, чем спереди. И как-то она наклонилась над моим столом, чтобы посмотреть какую-то бумажку. Да еще и декольте такое у ней откровенное.

И я, грешным делом, подумал... Ну, сами понимаете, о чём.

Голда Петровна вдруг подпрыгнула и влепила мне такую пощёчину, что у меня в ушах зазвенели колокола, как на Пасху.

— Хам! — кричит. — Развратник!

Я ей объясняю, что обе мои руки были на столе. Свидетели есть! Но она слушать не желала. Я потом долго рассуждал над этим вопросом. С юридической точки зрения состава преступления не было. Ни один палец моей настоящей руки к ней не прикасался. Но попробуйте объяснить это советской женщине и советскому суду!

Но вот что меня по-настоящему озадачило, так это то, что я ведь Голду Петровну никогда особенно не любил. Даже недолюбливал. А тут такое. Значит, нравилась? Нет, не может быть. Я женатый человек. Хотя женатые тоже люди. Дома я два раза хотел посмотреть Шанке в глаза и сказать, что ничего такого, о чём ей соседки уже донесли, не было. Но она ни о чём не спрашивала. Проехали, что называется.

Начальник нашего отдела, товарищ Суслов, вообще меня невзлюбил с самого начала.
Человек он был неприятный, с тонкими губами и животом, который всегда входил в кабинет раньше хозяина. На собраниях любил говорить, что у нас недостаточно высокая производственная дисциплина. Особенно у Носопыркина Фиделя, то есть у меня.

И вот как-то вызывает он меня и начинает воспитывать.

— Вы, товарищ Фидель Кастрович, безответственно относитесь к социалистическому труду!

А я думаю: вот бы тебе сейчас по лысине дать, гадюке толстожопой.

И вдруг — хлоп!

Суслов схватился за голову.

— Вы что себе позволяете?!

— Я? — удивился я. — Сижу, вас слушаю.

Он посмотрел на мои руки. Обе лежали на коленях.

— Вон отсюда!

А третья рука тем временем незаметно вынула из его кармана партийный билет. Я его потом подбросил в женский туалет, потому что там обычно никто не ищет. И сперва мне было очень весело. Потом, когда Суслов ходил по отделу белый как мел и спрашивал, не видел ли кто его партбилет, я вдруг испугался. Одно дело дать начальнику по лысине — это, можно сказать, производственный конфликт. А если рука однажды сделает то, чего я и сам испугаюсь? Я решил больше плохого о людях не думать. Начал с Суслова. Продержался до обеда.

Нельзя сказать, что жизнь моя стала счастливой. Но интереснее — это точно.
Беда была в том, что третья рука не всегда меня слушалась. Точнее, слушалась она отлично, но не того, кто ей говорил, а того, кто не говорил, а только думал.

Тут, дорогие зрители, я и сам запутался, как вы видите.

Иногда мысли у меня появлялись совсем посторонние, а рука принимала их за руководство к действию.

Вот идёшь по улице, видишь велосипед и думаешь: хороший велосипед, мне бы такой. И всё — через пять минут он у тебя. А куда его девать? У нас в коммуналке и так четыре велосипеда в коридоре, не считая детского трехколесного.

Иной раз мне чудилось, что третья рука знает мои желания лучше меня самого. Это было даже обидно.

Самое херовое, что я начал бояться собственных мыслей. Захочешь чего-нибудь — и тут же оглядываешься, не исполнилось ли не дай бог. На собрании я однажды подумал: «Чтоб вас всех чёрт побрал». С перепугу обеими руками вцепился в стул. Думал, заберёт третья рука весь партком с месткомом в геенну огненную на виду у беспартийных. Хорошо, третья рука с чёртом оказалась не знакома.

Но ведь невмоготу совсем ничего не желать!

Например, отдельная квартира. Шанка к тому времени окончательно объявила войну соседям. И узнал я случаем, что можно вступить в жилищно-строительный кооператив. Отдельная двухкомнатная квартира! Кухня своя, ванна своя, сортир свой — сидишь сколько хочешь, хоть кандидатскую защищай.

Но требовался первоначальный взнос — пять тысяч рублей. Для меня это были деньги неподъёмные. Да столько никогда честным трудом не заработать. Даже если колымить.
Шанка стала копить. Экономила на всём. Даже мне на пиво давала не каждый день, хотя это уже было нарушение моих конституционных прав. Она складывала рубли в жестяную банку из-под индийского чая, считала их по вечерам и опять закрывала крышку. Я однажды увидел, как она сидит перед этой банкой и молчит. Мне стало её жалко. Хотел сказать: «Не мучайся, Шанка, будет тебе квартира». Но не сказал.

Обещать легко, а где пять тысяч взять? Впервые моя третья рука показалась мне какой-то мелочной. Всё сервелат ей, кружки да чужие карманы. А жене отдельную кухню устроить не может. Где же раздобыть эти пять тысяч? Не у Степаныча же их тырить.

И вот однажды пошёл я в сберкассу положить на книжку пятьдесят рублей. Почти честно заработанных. Правило у меня такое было: если доход превысил сто рублей, излишек – в сберкассу. Ну, нахалтурил я этот полтинник – и что тут такого?
Протянул кассирше деньги и сберкнижку. Она что-то записала, поставила штамп, вернула мне книжку. Я-то всего пятьдесят рублей хотел положить. А третья рука, пока кассирша куда-то отвернулась, вытащила из кассы несколько пачек. Пять тысяч! Я даже испугался. Одно дело — сервелат украсть, другое — государственное учреждение обчистить. Это ведь уже уголовщина. Хотя сервелат тоже государственный, если разобраться.

Но я тут совсем обнаглел и заявляю:

— Ой, — говорю, — девушка! Секундочку. Я тут немного мелочи забыл.

И даю ей пять пачек сторублёвых. Кассирша, конечно, в отпаде, но собралась, заведующую вызвала, та — эксперта.

— А что это, — говорит очкастый эксперт, — у вас все пачки бумажкой обклеены, а не резинкой, как все нормальные люди делают?

— И откуда у вас такие деньги, товарищ? — добавила заведующая.

— Попрошу вас оставить ваши грязные инсинуации! — в стиле диктора Дмитриева из программы «Время» грозно произнёс я. — Что, сознательный пролетарий, всю жизнь беспросветно трудясь на благо родной страны, не покладая духа своего, не может вознести сбережения всей своей трудовой славной династии на алтарь сберегательной кассы? А вы, товарищ эксперт, хотите, чтоб я резинкой от трусов перевязывал символ моей трудовой победы?

— Что вы, товарищ, вы нас неправильно поняли! — заведующая и эксперт испарились.
Мне показалось, что третья рука одобрительно похлопала меня по плечу.

Вышел я на улицу, открыл сберкнижку, чтобы полюбоваться своим капиталом. Пять тысяч восемьдесят два рубля (там у меня еще заначка хранилась)!

«Ой ты, родимая, постаралась, ой уважила!» — подумал я о третьей руке.
Я оглянулся. Никто за мной не бежал, милицию не вызывал. Тишь да благодать.
Но тут зашевелилось у меня в душе какое-то нравственное беспокойство. Всё-таки пять тысяч рублей — государственные деньги. А государство у нас народное. Значит, экспроприировал я их у народа.

Но ведь и я часть народа! И Шанка тоже часть. А уж сколько мы от государства недополучили за свою жизнь — и не сосчитать. Поразмыслив таким образом, я успокоился.

Ночью я опять не мог заснуть, так, кумарил. Шанка храпела рядом, а я лежал и думал о своих пяти тысячах. Хорошие деньги, что ни говори. Но ведь если разобраться, пять тысяч — это только начало. Что такое пять тысяч по сравнению, например, с пятью миллионами? Те же пять, только нулей побольше. Нравились мне эти нолики пузатенькие.

А третья рука у меня хоть куда. Талантливая. И ведь несправедливо держать её в нашей коммуналке, где ей развернуться негде. Таким рукам нужно международное признание.

Оказался я вдруг в Нью-Йорке.

Не спрашивайте, как. По делам поехал, государственной важности. Пригласили меня американские банкиры обменяться передовым опытом. Они, конечно, про третью руку ничего не знали, а я решил пока не рассказывать. Государственная тайна всё-таки.
Нью-Йорк мне понравился. Небоскрёбы, автомобили, девушки в коротких юбках. Даже мусорные баки у них хромированные. А вот народ бедный, несчастный. Капиталисты трудящихся эксплуатируют, это сразу видно. Я одного бомжа даже пожалел, доллара два ему дал. Потом, правда, третья рука забрала обратно. Нечего поощрять тунеядство.

Зашёл я в банк. Большой такой, из мрамора, с охраной. У нас в Подольске горком и то поскромнее будет. Попросил открыть мне счёт.

— Сколько желаете положить, сэр? — спрашивает кассирша.

— Все! — и пятьдесят долларов ей протягиваю.

Она постучала по клавишам компьютера, а третья рука тут как тут. Пошуровала в клавиатуре, и на моём счету оказалось пять миллионов.

Кассирша побледнела.

— Вы, сэр, очень богатый человек!

— Не преувеличивайте, — скромно ответил я. — Это только первоначальный взнос.

И тут меня как будто током ударило. Пять миллионов! Да за такие деньги можно не то что кооперативную квартиру, а весь наш барак в Подольске купить! Вместе с Козловым, который в сортире сидит. А потом Козлова продать. Хотя кто его купит, этого придурка?

Директор банка лично вышел меня поздравить. Толстый такой, в очках, часы золотые, галстук в горошек. Мы обнялись по-дружески, и третья рука немедленно вытащила у него из кармана бумажник.

Я даже рассердился. Не из-за кражи, конечно. Зачем мне его жалкие триста долларов, когда у меня пять миллионов? Мелочность какая-то. Никакого государственного мышления.

В тот же день я купил себе роскошный автомобиль, дом с бассейном и костюм за две тысячи долларов. Костюм сидел плохо, зато стоил дорого. Я сразу почувствовал себя человеком высшего общества.

А вечером отправился в кино.

Показывали «Золото Маккенны». Я этот фильм ещё в Подольске смотрел, раза три. И была там одна индианка, такая роскошная, что я тогда даже на золото внимания не обратил. А тут смотрю — сидит она в соседнем кресле! Живая, настоящая, только одетая.

Я, конечно, представился:

— Фидель Кастрович. Советский миллионер. По совместительству электрик.

Она на меня посмотрела, улыбнулась. Зубы белые, как у нашего Суслова вставные челюсти, только красивее.

В общем, поженились мы.

Не сразу, конечно. На другой день. У американцев всё быстро делается, не то что у нас в ЗАГСе. Мне только пришлось объяснить, что я уже женат на Шанке.

— А кто такая Шанка? — спросила индианка.

— Первая жена. По советской линии.

Она подумала и согласилась. Женщина оказалась понятливая. Да и что ей было делать? Пять миллионов всё-таки.

Правда, меня немного беспокоило, как Шанка к этому отнесётся. Но я решил, что международные браки регулируются особым законом, которого она не знает. А я тем более.

Вскоре мне наскучил Нью-Йорк. Всё одно и то же: миллионеры, автомобили, дорогие рестораны. Скукотища. Даже украсть толком нечего — всё уже было до меня украдено.

И полетел я в Рио-де-Жанейро.

Город оказался замечательный. Солнце, пальмы, море, девицы в купальниках размером не больше этикетки от плавленого сырка. Я снял президентский номер в лучшей гостинице, а индианку поселил в соседнем. Не люблю, когда женщины мешают мне заниматься финансовыми операциями.

В гостинице я неожиданно встретил Степаныча. Он работал официантом и носил белый фрак, который был ему мал в плечах.

— Здорово, хромоногий! — приветствовал я его.

— Ну что, пиявка пузатая, — ответил Степаныч, — и здесь хороших людей грабишь?

Я приказал ему принести шампанского и не забывать, с кем разговаривает. Он плюнул мне в бокал, но я не заметил, потому что смотрел на мулатку, которая проходила мимо. Третья рука попыталась погладить её по заднице, но я вовремя её остановил. Всё-таки при деньгах надо вести себя прилично.

Вечером пошёл я в казино.

Сел за рулетку, поставил сто долларов на зеро. Шарик закрутился, запрыгал, а третья рука его тихонько придержала.

Зеро!

Я выиграл.

Поставил тысячу. Опять зеро.

Потом десять тысяч, сто тысяч, миллион.

Всё зеро!

Крупье побелел, управляющий казино покраснел, а хозяин вообще посинел. Я даже забеспокоился, не эпидемия ли у них какая. Но потом понял, что это они от зависти.

Наутро газеты вышли с моим портретом. «РУССКИЙ ГЕНИЙ РУЛЕТКИ!» — было написано огромными буквами.

Вот тут я обиделся. Почему русский? Я же Фидель! Меня в честь самого Кастро назвали!

Потребовал опровержения. Они извинились и на другой день написали: «КУБИНСКИЙ ГЕНИЙ РУЛЕТКИ, РОДОМ ИЗ ПОДОЛЬСКА».

Вот это другое дело.

К вечеру моё состояние достигло сорока миллионов долларов. Или пятидесяти, не помню точно. Я тогда считал деньги только до обеда, а после обеда занимался культурой.

Однако, знаете ли, богатство — тяжёлое бремя. Куда ни придёшь, все улыбаются, кланяются, руки жмут. А мне-то что? Я сам руки жму, а третья ещё и карманы обшаривает. Совсем неинтересно стало.

Почувствовал я тоску нутряную, так сказать.

Вроде всё есть: деньги, автомобиль, красавица-жена, вилла с бассейном. А чего-то не хватает.

Чего именно, понять не мог.

И подумал я о Шанке. Как она там, бедная, без меня? Наверное, опять с Раисой Марковной ругается из-за газовой плиты. И Козлов всё ещё в сортире сидит.

Кстати, Козлова я видел в тот день в гостиничном туалете. Сидел, читал «Литературную газету» на португальском. Я даже не удивился. Такой человек, если уж в сортир заберётся, никакими государственными границами его оттуда не выгонишь.

Решил я прогуляться, развеяться.

Над Рио опускался вечер. Лёгкий ветерок обдувал фалды моего роскошного кашемирового пальто кремового цвета с бобровым воротником. Я отпустил шофёра, потому что хотел побыть один, наедине со своим богатством.

Впереди виднелся мост.

Я немного удивился. В Нью-Йорке ведь такой же был, Бруклинский. Но потом подумал, что молодцы бразильцы, перенимают передовой американский опыт. У нас в Подольске мост через Пахру тоже не хуже, только поменьше, да пожиже.

Шёл я по мосту, а в карманах у меня звенели бриллианты. Деньги я носил в двух чемоданах, потому что банкам больше не доверял. Знаю я эти банки, сам не один ограбил.

И тут две тени быстро приблизились ко мне.

— Закурить есть? — спросила большая тень.

Дальше сон я припомнить не мог. Было что-то нехорошее. Зря я эту вчерашнюю котлету на ночь сожрал.

— Шанка! — закричал я. — Шанка, это не я! Это они! Они всё забрали!

— Чего орёшь, придурок? — услышал я знакомый голос.

Я с трудом открыл глаза.

Лежал на своей кровати минут пять, расхристанный, железная сетка поскрипывает. Шанка в ночнушке, смотрит на меня недобро.

— Ты чего разорался? Людей перебудишь!

Я сел на кровати. Сердце колотится, майка мокрая. За стеной кашляет Козлов. В коридоре кто-то ругается. Из кухни несёт жареным луком.

Господи, как хорошо!

— Шанка, — говорю, — мне сон приснился. Будто я миллионер.

— Ты сначала пять тысяч достань, миллионер хренов, — ответила она и накрылась с головой на кровати.

Я осторожно вылез, открыл шкаф, достал сберкнижку.

Пять тысяч. Настоящие. Я даже поцеловал книжку.Потом посмотрел на Шанку. Спит, бедная. Волосы растрепались, рот приоткрыт. Не индианка, конечно, из «Золота Маккенны». Но своя. И не требует отдельных гостиничных номеров. И вообще ничего не требует. Кроме квартиры кооперативной. Я наклонился и поцеловал её в щёку.

— Отстань, козёл, — сказала она, не просыпаясь.

Всё-таки хорошо дома!

А потом я снова лёг и опять долго не мог заснуть. Не жалко мне было американских миллионов. Ну их к чёрту. Я и пересчитать-то их толком не успел. А вот пять тысяч — это деньги серьёзные. Это наша квартира. Только почему-то всё вспоминались мне те два мерзавца на мосту. Не к добру это, не к добру.

На другой день я снова явился в сберкассу. Потребовал выдать мне все пять тысяч.
Кассирша долго что-то проверяла, потом ушла к заведующей. Я уже начал потеть. Но вернулась она с деньгами.

— Крупными купюрами? — спросила.

— Мелкими не надо, — ответил я. — Я человек занятой.

Когда она отсчитывала стольники, мне вдруг захотелось всё вернуть нашему государству. Не то чтобы из-за совести. Просто я испугался: вот сейчас крикнет «Милиция!» — и никакой квартиры не будет, и Шанка узнает, и Суслов узнает, и ещё Козлов из сортира выйдет специально посмотреть. Но кассирша улыбнулась. Я забрал деньги и решил больше по пустякам не бздеть.

Деньги уложил в кожаную папку, которую когда-то подарили Суслову на юбилей, а третья рука потом позаимствовала. Сверху обернул газетой «Известия». Так надёжнее. И пошёл платить за кооперативную квартиру. Погода была хорошая, подмосковная, осенняя. Листья падали, заводы дымили, люди спешили по своим делам, а я шёл и думал о будущем.

Вот въедем мы с Шанкой в отдельную квартиру. Куплю телевизор цветной, «Рубин», холодильник «Минск». В гостиной поставлю сервант с хрусталём, а в спальне — широкую кровать, румынскую. Может, даже Суслова приглашу на новоселье, пусть посмотрит, как живут настоящие специалисты. И партийный билет не буду тырить. Надо же быть великодушным к побеждённым.

Ещё представил, как Шанка в первый вечер закроет за нами дверь. Свою дверь. Захочет — заплачет, захочет — засмеётся, и никакая Раиса Марковна не прибежит спросить, чего мы шумим. Я ускорил шаг. Шёл я по тихой улице недалеко от промтоварного магазина, что на 2-й Магистральной, фонари уже зажглись, а людей почти не было.

И вдруг навстречу мне два гражданина. Один большой, другой поменьше. Одеты прилично, в пальто. Только шапки какие-то странные, как у клоунов из цирка.

— Закурить есть? — спросил большой.

— Друзья, разве я похож на табачный киоск? — ответил я с лёгкой усмешкой.

— Ты похож на мусорный бак, старый козёл! — несколько неучтиво ответил большой.

— Он ещё и не курит! — добавил маленький писклявым голосом.

Я понял, что передо мной хулиганы. Но не испугался. У меня ведь третья рука! Подумал: вот бы этому верзиле сейчас хорошенько по челюсти. И невидимая рука нанесла мощный хук справа.

Верзила даже не покачнулся.

Зато я вдруг получил чудовищный удар в пах.

Откуда он взялся, не знаю. Оба гражданина стояли неподвижно, руки у них были в карманах.

Я согнулся пополам.

— Это запрещённый удар! — прохрипел я. — Так джентльмены не поступают!

— А мы и не джентльмены, — ответил большой. — Мы рэкетиры, папаша.

Я попытался разогнуться, но получил второй удар в то же самое место.Тут мне стало не до международного права.

— Бабки гони, — тихо сказал маленький.

Я прижал папку к груди.

— Граждане, имейте совесть! Это на кооперативную квартиру! Я в коммуналке живу!

— А мы на коммунальные нужды и собираем, — усмехнулся большой.

Я хотел попросить третью руку вырвать у него глаза. Не то чтобы я жестокий человек, но обстоятельства складывались чрезвычайные.Однако вместо этого получил третий удар.

И тут меня осенило.

Третья нога!

У этих сволочей была третья нога! Невидимая, как моя рука.

— Товарищи! — завопил я. — У меня ведь тоже третья рука! Вы ж мои братья!

— И сестры, — ответил маленький и ещё раз ударил меня в пах.

Не знаю, что он имел в виду. Возможно, у них там на планете с грамматикой плохо.
Я выронил папку из рук.

Большой вынул деньги, пересчитал их и удовлетворённо кивнул.

— Ровно пять тысяч.

— Газету оставь, — остатки гордости еще теплились во мне.

Он швырнул мне скомканные «Известия» и рэкетиры растворились в сумерках.

Я долго сидел на тротуаре, держась за пострадавшую часть организма, и размышлял о несправедливости мироздания.Пять тысяч! Все мои сбережения! Весь первоначальный взнос!У меня даже слёзы выступили. Вспомнил Шанку и её банку из-под индийского чая. Представил, как она спросит: «Ну что, Филя?» А я что скажу? Что меня побили невидимой ногой? Так она ведь даже смеяться не станет. Посмотрит, отвернётся и опять начнёт складывать рубли. Это страшнее, чем рэкетиры.

И вдруг я вспомнил про третью руку. Ведь она ещё при мне! Можно догнать этих мерзавцев и вырвать деньги обратно. Или пойти в другую сберкассу. Там ведь тоже кассирши имеются.

Я закрыл глаза и страстно пожелал, чтобы третья рука появилась.

Ничего.

Попробовал ещё раз. Представил бумажник в чужом кармане. Дефицитную колбасу. Кружку пива.

Ничего. Почесал правое плечо. Оно больше не чесалось. И тут я понял, что она ушла от меня. Не нравлюсь я ей. Смотрел на две свои руки органические, обыкновенные. Неужели так и придётся дальше жить, как все? Я ведь уже отвык.

В кармане у меня лежали три рубля сорок две копейки и записка от Шанки: «Купи кило картошки и полкило моркови. Не перепутай».

Я медленно побрёл домой и вдруг почувствовал странную фигню. В затылке у меня что-то зачесалось. Я остановился. Почесал. Все еще свербит. Почесал сильнее. И вдруг услышал негромкий голос:

— Ну и дурак же ты, Фидель Кастрович.

Я оглянулся. Никого.

— Кто это? — спросил я.

— Пятьдесят рублей на книжку положил, пять тысяч снял. А зачем наличными понёс? Мог бы сразу перечислить!

Голос был мой собственный. Только какой-то другой. Рассудительный, спокойный и, прямо скажем, неприятный.

— Ты кто такой, опять пионер? — спросил я.

— Я твоя вторая голова.

Я осторожно ощупал затылок. Ничего особенного, только чесалось.

— А почему ты там?

— Потому что первая у тебя нифига не варит.

Я хотел что-то вякнуть, но голос повелительно спросил:

— Фидель, ты готов?