Два берега
Она пришла всё равно. Матери всегда приходят.
— Ты уверена? — спросила она из-за двери.
— Нет, — сказала я.
Это была правда. Я не была уверена ни в чём: ни в Париже, ни в билете, ни в том, что поступаю правильно. Уверена я была только в одном — остаться здесь я больше не могу. Но это не то, что говорят матери в два часа ночи.
Она вошла. В халате, с чашкой чая, который она не пила — просто держала в руках, как держат что-то, за что можно спрятаться. Села рядом на пол, тяжело, по-старушечьи, хотя ей ещё нет шестидесяти.
— Я не хочу, чтобы ты уезжала.
— Знаю.
— Я хочу, чтобы ты была счастлива.
— Знаю.
— Но я не понимаю, как можно быть счастливой там, где меня нет.
Вот это было по-настоящему. Вот это была не жалоба, не упрёк — страх. Чистый, голый страх, который она прятала за чашкой чая.
Я взяла её за руку. Пальцы холодные, шершавые от стирки, с кольцом, которое она не снимала сорок лет. Я подумала: а я смогу так? Прожить с одним человеком сорок лет, не снимая кольца, не задумываясь, а правильно ли я выбрала?
— Мам, — сказала я. — Я не уезжаю навсегда.
— Все так говорят.
— Я вернусь. На праздники. На свадьбу Сельмы. На твой день рождения.
— А если останешься?
Я не ответила. Потому что не знала. Потому что в глубине души боялась, что она права — что я уеду и не вернусь, что Париж окажется сильнее, чем дом, чем семья, чем всё, что я знаю.
Она вздохнула и встала.
— Отец не спит, — сказала она. — Он ждёт, когда ты выйдешь.
— Что он хочет сказать?
— Не знаю. Он не говорит. Но он ждёт.
Она ушла. Я посидела ещё минуту на полу, прислушиваясь к тому, как стихают её шаги, потом встала и вышла в гостиную.
Отец сидел в кресле. Газета лежала на коленях — трёхдневная, я знала, что он её не читает. Свет от торшера падал на его лицо, и я впервые заметила, как он постарел. Морщины у глаз. Седина на висках. Руки, которые уже не такие твёрдые, как в моём детстве.
— Пап.
Он молчал.
— Я уезжаю завтра.
Молчание.
— На полгода. Может, меньше. Может, больше.
Он поднял глаза. В них не было злости. Только усталость — та, что бывает у людей, которые всю жизнь работали и теперь не знают, что делать с тишиной.
— Ты знаешь, что я думаю, — сказал он.
— Знаю. Ты думаешь, что я делаю глупость.
— Нет. Я думаю, что ты делаешь то, что должна. Но я боюсь.
— Чего?
— Что ты не вернёшься. — Он сказал это просто, без драмы, и от этого стало только хуже. — Не потому, что не захочешь. А потому, что там будет лучше, чем здесь. И ты поймёшь, что тебе нечего сюда возвращаться.
Я опустилась на колени рядом с его креслом. Взяла его руку — большую, тёплую, с мозолями от работы.
— Пап, — сказала я. — Здесь мой дом. Здесь ты. Здесь мама. Здесь Сельма. Здесь всё, что я знаю. Я еду не потому, что здесь плохо. Я еду потому, что хочу проверить, смогу ли.
— Сможешь, — сказал он. — Ты моя дочь. Ты всё сможешь.
Он впервые за вечер улыбнулся. Слабо, уголком рта, но улыбнулся.
— Только не забывай, кто ты, — добавил он. — Не забывай, откуда.
— Не забуду.
— И звони. Мать будет ждать.
— Буду.
Он отпустил мою руку и снова уставился в газету. Разговор был окончен. Я поднялась и пошла к себе.
Утром я проснулась раньше будильника. Лежала, слушала, как город просыпается: машины, гудки, далёкий призыв на молитву, лай собак. Стамбул шумел, как всегда. Город, в котором я родилась. Город, который я любила. Город, из которого я уезжала.
Такси приехало в семь. Я вынесла чемодан, поставила у двери, обернулась. Мать стояла в коридоре, прижав руки к груди. Отец — за её спиной, с руками в карманах. Сельма — у подъезда, с растрёпанными волосами и пакетом, из которого торчала бутылка.
— Это тебе, — сказала Сельма, сунув пакет мне в руки. — На новоселье. Откроешь, когда будет совсем плохо.
— А если не будет плохо?
— Будет. Поверь мне.
Мы обнялись. Она пахла сигаретами и духами, как всегда, и это было так знакомо, что у меня защипало в глазах.
— Я буду писать, — сказала она. — Каждый день. И ты пиши.
— Буду.
— И если кто-то тебя обидит — скажи. Я приеду. Я найду. Я...
— Сельма.
— Что?
— Ты плачешь.
— Нет. Это аллергия.
Мы обе засмеялись, хотя глаза у обеих были мокрыми.
Мать сунула мне в руки свёрток — тёплый, в фольге. Запахло домашней выпечкой.
— Мам, я не смогу это есть в самолёте.
— Сможешь. Это долма. Ты любишь долму.
— Мам...
— Не спорь с матерью.
Я взяла свёрток. Он был тёплым, как руки матери, и от этого стало только хуже.
Отец подошёл последним. Он не обнял меня — он никогда не обнимал на людях. Просто взял за плечи и посмотрел в глаза.
— Звони, — сказал он.
— Буду.
— И помни: если что — возвращайся. Дом открыт.
— Помню.
Он кивнул и отступил. Мать всхлипнула. Сельма помахала. Я взяла чемодан и пошла к машине.
Обернулась только раз — у самого такси. Отец стоял, подняв руку. Мать плакала в платок. Сельма махала обеими руками. Я улыбнулась и села в машину.
В самолёте я села у окна. Стамбул под крылом становился всё меньше: сначала город, потом район, потом дом, потом точка. Я смотрела, пока точка не исчезла. Потом закрыла глаза.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Сельмы:
«Ты спятила. Но я тобой горжусь».
Я улыбнулась, выключила телефон и откинулась в кресле.
Впереди был Париж. Впереди была жизнь, которую я придумала себе в двенадцать лет. Впереди было всё.
Я не знала, что через несколько часов в аэропорту Шарль-де-Голль мой рейс задержат — и что в кафе, где я буду сидеть, окажется только один свободный столик. И что за этим столиком уже будет сидеть человек, который изменит всё.
Но это будет потом.
А пока я летела.
Конец первой главы.
Читать полностью :
Два берега:
https://litnet.com/ru/book/dva-berega-b639819
«ПЕПЕЛ И БАРХАТ»
litnet.com/ru/book/pe...
«Свой берег — Дом, который пахнет летом»: www.litres.ru/book/razno...
«Мокрый Питер»: ridero.ru/books/mokr...
«Вне кадра»: online-lib.ru/5169/book_...
«Книга Совершенного Пути»: litportal.ru/avtory/kra...
Мой канал MAX: max.ru/channel_kr...
#ПепелИБархат #ЮрийКраюшкин #ТёмноеФэнтези #РомантическоеФэнтези #Книги18плюс #ЧтоЧитать #КнижныйВК #Фэнтези
Свидетельство о публикации №226110500085