Сватовство

- Наташка! - мать кричит из окна, и от её крика бросаются врассыпную куры, - иди, белье сыми, видишь, туча? Тазы возьми с бани! шевелись, тетёха, все проспишь!
    Наташа доливает воды в выварку, в которой булькает постельное, издавая запах хлорки, и бежит к веревкам в глубине сада. Белье пересохло, но все равно набралось запаха скошенной травы - днем отец обкашивал участок, и теперь трава, подвядшая, сладко и дурманяще пахнет. Белье аж синеет, да еще подкрахмалено - это у них в заводе от бабки, у той - всё хрусткое, кипенно-белое, занавесочки, подзоры, салфеточки. Фу, мещанство, перед людьми неловко, - думает Наташа, но матери не перечит. С бельем - домой, на веранду. В избе все вверх дном. Мать домывает полы, и доски, крытые суриком, дымятся от горячей воды с щелоком. Окна перемыли накануне, тёрли мелом, газетами, оставляющими тяжелый свинцовый налет на руках, обметали по углам паутину, отец хотел еще и печку наново побелить, да времени не хватило. Все тяжелые ватные матрасы были вынесены вон, в сараи, и там развешаны на перекладинах, подушки выбиты, половички домотканые, сделанные еще бабушкиными добрыми руками, висели на слегах, за огородами. Младшие братья носились бестолково, и только мешались под ногами, строили рожи и кричали Наташке "тили-тили-тесто", а она, ощущая странную тяжесть в ногах, волновалась до того, что не в силах была отвесить им подзатыльник, и только махала на них полотенцем. К вечеру была стоплена баня, отец натаскал воды столько, что занял все молочные бидоны. Братьев отправили в рощу за вениками, и те, весело гикая, притащили целый воз березовых веток, как на Троицу. Стол накрыли во дворе, под яблоней, мать не пожалела новой, в алых маках, клеёнки, на которую сейчас расставляла тарелки, стаканы да рюмки прессованного хрусталя. Братьев заставили загнать кур, чтобы не загваздали двор, а корову встречать отправили тётку-соседку. Наташкины подружки под любыми предлогами норовят заглянуть, - Наташ, а у тебя программы передач по телевизору нет? А стирального порошку не одолжишь? А не видала, баб Нюра с почты вернулась? Наташа машет на них полотенцем, - девчонки, да отстаньте, видите, я вся в нервах, опара не поднялась, всё, без пирога! Я ж говорила, дрожжи старые, а мамка все, «подымется, подымется» - передразнивает мать.
- Наташка, время! - мать глянула на ходики, - с района автобус в восемь двадцать будет, сдурела! Я тебе выгладила там! На стуле висит! Бусы мои возьми, слышь?
- Мама, - отзывалась Наташка, бегая по комнате, - какие бусы, мам? А где кулон мой? мам?
- Где ложила, там лежит, я в твои вещи когда лезла, не?
      Слышно было, как Наташа стучит пятками, как падает стул, как скрипят рассохшиеся дверки полированного гардероба, и вот уж солнце стало потихоньку садиться за дальний край деревни, как послушалось урчание автобуса, и слышно стало, как открылись двери, как загомонила толпа, и облачко пыли, поднятое рейсовым автобусом, опало в палисадник соседского дома.
- Наташка! - заорали братья, устроившиеся на крыше, - жених идёт!!! Мамка! Наташкин жених идёт!
       И вот уже толкнул калитку молодой парень, с букетом поникших цветов в руке и с рюкзаком, врезавшимся лямкой в плечо. Постоял, осмотрелся, показал братьям кулак - а ну, слазь, и пошел знакомиться. Вылетела Наташка, красная, сияющая, бросилась ему на шею, и он обнял её, и закружил - радуясь встрече, теплому летнему вечеру и тем ночам, которые можно будет теперь им проводить с Наташкой вместе, на совершенном законном основании.
     Отец с матерью, глядя в щелку между занавесками, всё ждали, когда уже будет ловко показаться здороваться, и мать первой, не выдержав, нарочно громко хлопнув входной дверью, вышла степенно на крыльцо, поправив платок на плечах, - добро пожаловать, я вот, Наташина мама, Любовь Михайловна, а как вас звать-величать, на что Илья, поставив Наташу на землю, скажет, - а то вы, мама, не знаете? Или вы не мама? Сестренка? Наташа мне говорила, у неё только братья?! Любовь Михайловна вспыхнет от удовольствия, и, отерев потную ладошку о передник, затрещит, - да вы проходите, проходите, не стесняйтесь, что же мы гостя дорогого на пороге держим? Подошедшему следом отцу руку твердо пожал, тряхнул, - Илья, прошу, так сказать, руки вашей дочери. А мы и не возражаем, - отец кашлянул, - как это? У нас товар, у вас купец!
        Наташка, наученная подругами, подложила под половичок прут от веника, что, по деревенским приметам, означало власть над будущим мужем и сейчас следила только, как этот прутик вынуть незаметно. Еще нужно было положить полотенце, кто первым шагнет, тот и главный, но это уж в церкви, а потом это полотенце подостлать под матрас.

- Давай с дороги в баньку, - отец потянул лямку рюкзака, но Илья не дал, скинул сам. Баня, жарко стопленная, дышала запаренной мятой и березовым веником. Пацанов не взяли, по первому пару пошли отец с женихом да старик Пахомов, сосед. Пока те парились, покрикивая «поддай», мать с Наташкой носились, как заполошные. Соседки давно уже сновали на летней кухне, где на печке варилась в чугунке молодая, розовая картоха, шкворчали на чугунной сковороде щучьи котлеты, томились под сметаной первые белые грибы – колосовички. Ловкие женские руки крошили винегрет, тонко нарезали рыночное сало, натертое чесночком, и толсто – любительскую колбасу, с овальным жирком на срезе. Недавно снятые первые огурчики, крошечные, как пальчики, наскоро засоленные, источали одуряющий дух. Пойманная пацанами рыбешка, закопченная на ольховых ветках, золотисто-жаркая, выложена была в тазах, чтобы хватило на всех.  Вина, вина побольше, - бегали взад и вперед подруги невесты, уставляя стол бутылками с магазинным портвейном и ядреной самогонкой. В трехлитровых банках было разведено смородиновое прошлогоднее варенье, а клюквенный морс, налитый в стеклянный кувшин, ловил закатные блики. Мужики вышли из бани подобревшие, жених, смывший себя дорожную пыль, был расслабленно-весел, видно было, что они с будущим тестем уже обмыли помолвку. Отец показал ему и хлев, и сараи, и овин с сеном, и даже дровяник, доверху набитый дровами, похвастался стареньким жигуленком и новехоньким мопедом, и сейчас все гудел Илье на ухо, какая у них в деревне рыбалка, да какой у них колхоз богатый, и говорил, что, вот, выпишем лес, дом вам поставим, а Илья кивал благосклонно и думал, как же открыть, что намерен он Наташу в город забрать, не век же ей коров в деревне пасти? А пока шумели за столом подружки невесты, да соседи обсуждали, какое приданное дадут за Наташей, а младшие братья её, напившись явно - лимонаду и тайно – портвейну, клевали носом у стола.
       Спать их положат в разных местах – Наташу в своей, девчачьей, а Илью – в зале, на разложенном диване. И всю ночь мать с отцом будут прислушиваться, не скрипнут ли половицы под ногой Ильи, да так и не услышат – потому как Илья выйдет покурить на крыльцо, а Наташка – вылезет в окно, и будут они целоваться на сеновале, пока не закричит петух и не встанет мать – доить корову.