Дом напротив. Глава 6
Он ходил на пары, сидел на задней парте, писал конспекты, слушал монотонные голоса преподавателей. По вечерам иногда забегал на продуктовый склад на окраине, таскал коробки — тяжёлые, с консервами, с крупами и заморозкой, отчего пальцы немели через перчатки. В конце дня получал свои честно заработанные копейки и шёл домой. Усталый, но довольный. И сразу падал в кровать и засыпал, едва коснувшись подушки, без мыслей, без образов, без серых глаз в темноте.
Периодически звонила мама. Матвей радовался, слыша её трезвый голос — ровный, чуть хрипловатый, но ясный. В нём плескалась надежда, робкая, как росток сквозь асфальт, что она и правда завязала, что это не очередная ремиссия на две недели, что в этот раз — по-настоящему. Они говорили о пустяках, о погоде, о том, что соседка снизу снова затопила кухню. Матвей рассказывал про учёбу, про кота, а мама уже начала планировать поездку к нему в гости.
Юля его больше не донимала сообщениями, видимо, поняв наконец, что она ему не интересна. Матвей не чувствовал ни вины, ни облегчения, просто пустоту на том месте, где раньше было раздражение.
Кирилл звонил иногда, спрашивал, как у него дела после их прогулки на заброшку, и искренне радовался, слыша, что всё отлично, и что Матвею даже перестали сниться кошмары.
— Ну и славно, друг, — говорил Кирилл. — Ты меня больше не пугай, договорились? А то я уж начал думать, что ты там с этой своей заброшкой совсем кукухой поедешь.
Матвей смеялся. Впервые за эти недели — смеялся, легко и беззаботно.
И впервые за долгое время он не вздрагивал, приближаясь к окну, не отводил глаза, боясь увидеть то, что за стеклом. Дом молчал, зияя пустотой окон. В них больше ничего не мелькало, свет не включался, незнакомка в синем не появлялась — пять тёмных этажей, пять рядов пустых глазниц. Ничего: просто дом, просто серые стены.
Матвей уже совсем расслабился, начал было думать, что окончательно вернулся к нормальной жизни, что всё закончилось, рассосалось, что Кирилл был прав: фотосессия, усталость, бессонница, стресс, что мозг сам себя вылечил, перестал подсовывать картинки, что серые глаза ему приснились — дважды приснились, и всё.
Пока как-то вечером не столкнулся по дороге в магазин с Оксаной.
Она вынырнула из-за угла внезапно, как тень, как вырезанная из серого неба фигура. Встала на его пути — в сером плаще, с маленькой сумочкой через плечо и сложенным цветастым зонтиком в руке, пристально глядя на него своими карими, внимательными глазами, теми самыми, которые он когда-то любил.
Он хотел обойти её, сделать вид, что не узнал. Но не смог — ноги остановились сами. Сердце кольнуло, как уколом старой иглы, как напоминание о шраме, который давно затянулся, но не исчез.
— Привет, Оксана, — сказал он. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал.
— Матвей. Привет, — сказала она, чуть улыбнувшись краешком рта, явно чувствуя себя неловко, переступила с ноги на ногу. — Какими судьбами?
— Я тут снимаю квартиру неподалёку, — ответил он ровно, коротко, надеясь поскорее закончить разговор, не объяснять, не рассказывать, не стоять здесь, под тусклым фонарём, и не чувствовать запах её сладковатых духов — всё тот же, привычный, такой родной и такой теперь далёкий.
— Да, я... То есть мы тоже снимаем. В соседнем квартале, — сбивчиво сказала она, сжимая зонтик в руке.
— Ясно. Рад за тебя, за вас, — криво улыбнулся Матвей, отводя взгляд. — Ну я пойду, мне пора.
Он уже сделал полшага в сторону, уже почти обошёл её.
Она вдруг схватила его за локоть, сжала, не отпуская. Пальцы были холодными.
— Я знаю, Матвей, что причинила тебе боль.
Он резко посмотрел на неё: карие глаза девушки смотрели очень серьёзно и слегка блестели от подступающих слёз.
— Простишь ли ты меня, Матвей? — её голос дрогнул, сломался на последнем слоге. — Мне так тяжело на сердце, я порой вспоминаю тебя, наши отношения, всё, что было, как мы гуляли по набережной, как ты присылал мне свои стихи, как...
Она чуть всхлипнула, прижала свободную руку к груди.
Он резко вырвал руку из её хватки — не грубо, но решительно, как отрывают пластырь.
— Что было — то прошло, Оксана.
Повисла тишина. Где-то проехала машина. Фонарь мигнул.
— Я знаю, — горько вздохнула девушка, опустив голову. — Просто... пойми: он такой... Я когда увидела его, поняла, что это моя судьба, словно знала его всю жизнь, словно ждала. Нам нравится одно и то же, мы с ним как две части одного целого. А у нас с тобой... было немного иначе.
Матвей отступил на шаг, потом ещё на один.
— Мне это совершенно не интересно, Оксана. Я пойду, правда, магазин скоро закроется, - сказал он чуть сдавленным голосом.
Она медленно кивнула, сжала в руках зонтик, губы дрогнули, но она ничего больше не сказала.
Он пошёл вперёд быстрым шагом, не оглядываясь, ощущая ком в горле.
Девушка осталась стоять на дороге, освещаемая тусклым светом фонарей.
---
Матвей вернулся домой, когда уже совсем стемнело. Небо за окном было густо-синим, почти чёрным. Звёзд не было.
Он повесил куртку на вешалку, вскипятил воду, закинул вариться пельмени — замороженные, слипшиеся в ком, из пачки, купленной по акции, — насыпал Барсику полную миску корма. Кот мяукнул, потёрся о ногу и начал есть, довольно урча.
Матвей подошёл к окну, чтобы открыть форточку и проветрить. В квартире стоял спёртый воздух — застоявшийся, пахнущий кошачьим кормом и пылью.
Он раздвинул шторы машинально, без страха, без замирания, просто потянул ткань в стороны и посмотрел на дом.
Свет в окне на пятом этаже горел. Не яркий, но тёплый, желтоватый, как свеча. И там была она, та самая девушка в синем платье. Она сидела на подоконнике и смотрела на него.
Он не отвёл взгляд, не отпрянул в этот раз, не задёрнул шторы, а всмотрелся пристальнее, прижавшись лбом к холодному стеклу. Глаза девушки были всё так же печальны, серьёзны, глубокие, серые, бездонные. Они смотрели какое-то время друг на друга: Матвей не дышал, не моргал.
А затем Матвей вдруг услышал голос, словно девушка была совсем рядом, в двух шагах, за спиной: тихий, мелодичный, не громкий, но отчётливый.
— Матвей, помоги нам, пожалуйста.
Он вздрогнул всем телом — дыхание оборвалось. Он хотел было задёрнуть шторы — рука дёрнулась, пальцы вцепились в ткань, — но что-то его останавливало, не давало сделать это. Его словно парализовало. Он стоял в оцепенении, часто дышал, схватившись за подоконник, и не мог сдвинуться, не мог закрыть глаза, не мог отвернуться.
— Помоги нам, — повторил голос, тот же, тихий, с надрывом, с мольбой.
— Кто ты? — в ужасе прошептал он почти беззвучно, одними губами. Голосовые связки не работали, горло сжалось.
— Я Лика, я жду тебя, Матвей, пожалуйста.
Матвей зажмурился, потряс головой, протёр глаза кулаками, грубо, до боли. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Он открыл глаза.
Девушки не было.
Лишь тёмное окно без признаков жизни, без света, пустое, мёртвое, как все остальные.
— Что же за жесть происходит? — прошептал он. Голос был чужим, хриплым.
И вдруг он почувствовал запах гари — резкий, едкий.
Матвей подскочил к плите и обнаружил, что вода уже выкипела полностью, до последней капли. Пельмени пригорели ко дну кастрюли, превратились в чёрную, дымящуюся корку. Дно кастрюли раскалилось, металл потемнел. Словно он стоял у окна не несколько минут, а несколько часов.
Он спешно выключил конфорку и сел на диван, провёл ладонью по лицу, погладил дремавшего там Барсика. Кот открыл один глаз, муркнул и снова зажмурился.
Матвей сидел долго, смотрел в стену, слушал, как тикают часы на стене, как гудит холодильник, как где-то за стеной работает телевизор. Обычные звуки — живые, человеческие.
Но в ушах всё ещё звучал голос — тихий, мелодичный: «Помоги нам, пожалуйста».
Он встал, глубоко вздохнул, выдохнул, подошёл к двери, снял с вешалки куртку, надел кроссовки, посмотрел на дверь и пошёл к выходу, усиленно пытаясь остановиться, но понимая, что не может этого сделать: какая-то неведомая сила тянула его к дому, к тому дому, словно натянутый канат, вшитый под рёбра, словно магнит. Ноги несли его сами, пальцы сами легли на дверную ручку.
Он вышел на улицу, не зная, что его ждёт, не думая об этом, не позволяя себе думать, пошёл быстрым шагом прямо к пустырю, к тёмному силуэту дома, который чернел на фоне неба, как вырезанный ножом, глядя на него пятью рядами пустых окон.
Он шёл к пятому этажу, к окну, где его ждут.
Где его ждёт Лика.
Барсик остался в квартире. Кот сидел на подоконнике, и настороженно смотрел на дом в пустоту, в темноту, в то место, куда ушёл его человек.
Свидетельство о публикации №226111001190