Гниющие не умирают
Если быть запертым в четырёх стенах и ходить по дивану, то рано или поздно ты поймёшь, что умрёшь в этой же комнате. Но если ты работаешь с утра до вечера, то понимаешь то же самое. Только теперь твоя кончина будет менее весёлой, чем если бы ты остался заперт в одном и том же пространстве, где не видно солнечного света.
Кто скажет тебе спасибо за то, что ты делал? Никто. Все требуют от тебя только денег и денег, денег и денег. Но мой монолог не об этом. Те, кто делали мне больно, уже прошли, и ныне не видно ничего нового. Кто-то выходит. Я вижу, как она сияет. Точнее, не она, а целый мир. Целая планета, которую я больше не вижу.
Она, она как новогодний шарик. Или оно? Или здесь всё иначе? Сцепляется, падает, меняется этот мир. Это что-то новое. Наверное, я просто заснул за партой, но нет. Он приближается к нашей планете, сталкивается с ней, и всё блестит в жёлтом свете. Он бескрайний, он бесконечный, как лампочка, и обхватывает все материки.
Я больше не испытываю ненависти к своей семье. И больше не одинок. Этот жёлтый цвет, он растрескал всю осень, и её больше нет. Мне уже плевать, что я никому не нужен и хожу только по кругу комнаты. Меня кто-то ведёт в наручниках по ней бесконечно и бесконечно. Висят иконы, но они тоже овальной формы, не имеющей ничего общего с тем, к чему я хочу иметь отношение.
Комплименты, комплименты, комплименты. Я сыплю им комплиментами, но планеты уже больше нет. Я вскакиваю. Я становлюсь этой глистообразной вещью, которая колесит по Вселенной из стороны в сторону. Я становлюсь этим потоком и теку, теку, теку.
Ну вот, я проснулся. Кто со мной? Ты ещё здесь? Нет, отвечаешь ты. Но кто стоит там? Она отвечает: «Разочарование». Но это же не юношеский максимализм или что-то такое. Я правда желал, чтобы ты думала обо мне? Нет, я не вижу ничего другого, кроме как сказать тебе: это всё твои мечты о том, что реальность страшна и всё изменится. Это лишь желание неудачника.
И розовое поле разлетелось, мир опять пришёл в норму, и всё зажило, как всегда. Я долго смотрел, как она превратилась в подушку и заколесила туда, куда мне нельзя было прийти. Наверное, когда сегодня я возьму заказ для какого-нибудь зажравшегося мажора, она пролетит где-то рядом, коснётся меня своей обёрткой, обёрткой, обёрткой и будет кружиться вокруг меня, как стрелка часов, бесконечная и вечная.
Но что я хотел сказать? Гниющие не умирают.
Стоя на носочках, я пытаюсь дотянуться до листьев, чтобы сделать поделку. Ты считала, что я учитель, и безумие обволакивало меня, когда я хотел сказать тебе единственное слово: движение безвечно. И гениальность возможна только в одиночестве, в страдании. И в бедности ещё, так что нам говорить не о чем.
— Я тебя не хотела обидеть, прости меня, пожалуйста. Я не хотела изувечить твою витиеватую, продолговатую парадигму.
— Ничего, я прощаю тебя пока.
Листья сыплются, залезают на лестницы и собираются в огромную поделку, теперь гигантскую, невозможную. И всё, конец.
А я больше не слушал тебя, потому что ты мне не нужна. Сказал: «Бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла» — и пошёл с какой-то другой, которая как раз тоже собирала листочки. Листочки падали, листочек упал, стал девушкой. Я пошёл с ней. С неё падала листва, зато она была настоящая, не как ты. Так что переведи мне на Kaspi 100 тенге, и мы с тобой потом поговорим, когда ты одумаешься. Понятно, свадьбы не будет, пока не перепишешь на меня имущество.
Всё случится потом, а пока я больше ни к кому не пойду, потому что мне и так страшно оставаться наедине с самим собой. Потому что я вижу, какой я на самом деле. Но ты всё равно подумай над моим предложением. Сто тенге. Я буду с тобой на гробовой доске. Что я могу сделать? Дом построю. Угу.
Свидетельство о публикации №226111301100