От Чайковского до Маяковского
Пьеса.
ОТ АВТОРА
Пьеса родилась из долгого телефонного разговора. Бывают моменты, когда кажется, что почва уходит из-под ног и внутри становится совсем пусто. В такой вечер я позвонил близкой подруге, актрисе Наталье Тонких. Мы много гастролировали с ней по России, делили дороги, гримерки, усталость и сценические радости. Она нашла те самые простые и точные слова, которые смогли меня утешить и в разговоре она упомянула, что хочет моноспектакль по письмам.
Я почувствовал такое вдохновение, что мне захотелось сделать для нее что-то по-настоящему особенное. Так появилась идея этой пьесы. Сюжет с пустой квартирой, риелтором и найденным тайником — это художественный вымысел. Но все письма в этой пьесе взяты из реальных переписок великих людей разных эпох и лишь адаптированы мной для театра.
Прямо сейчас, когда я пишу эти строки, я еще не знаю, понравится ли ей моя задумка и примет ли она этот подарок. Но мне хочется верить, что эта пьеса отзовется в ней так же сильно, как ее слова недавно отозвались во мне.
Дмитрий Нестеров.
ПРОЛОГ. ЧУЖАЯ КВАРТИРА
На сцене стул. На нем стоит закрытая на маленький навесной замок старая жестяная коробка. Выходит Наталья. В руках у нее тяжелая связка ключей на большом кольце. Она садится рядом с коробкой, кладет связку на колени и начинает по очереди снимать ключи с кольца и примерять их к замку. Говорит, глядя в зал.
НАТАЛЬЯ:
Когда тебе в наследство достается квартира в старом центре, все знакомые говорят одно и то же: «Повезло, сделаешь ремонт, будешь жить как королева». А я зашла сюда неделю назад, и мне сразу стало не по себе. Потолки четыре метра, эхо от каждого шага, паркет скрипит так, будто в соседней комнате кто-то ходит за спиной. Я с первого дня поняла, что жить здесь не смогу. Мне тут некомфортно, как в чужом номере гостиницы, из которого забыли выселить прежних жильцов. Поэтому я решила ее продать. Сегодня. Прямо сейчас. Ключи я уже перебрала, все на месте, жду только покупателей.
Она берет один современный ключ, примеряет к замку коробки, не подходит, откладывает в сторону. Берет следующий, маленький почтовый.
НАТАЛЬЯ:
Вот этот от подъезда, с магнитом. Этот от почтового ящика, я его вчера еле провернула, весь заржавел от сырости. Вот этот от старой кладовки в коридоре. А этот вообще непонятно от чего. Какой-то тяжелый, старинный, резной, таких замков давно не делают. Я все двери в квартире перепробовала, никуда не подходит. И ощущение такое, будто квартира заперта изнутри на какой-то свой секрет, от которого мне ключа не оставили. Да ты сам посмотри, когда приедешь!
Наталья раздраженно вздыхает, качает головой, словно выслушивает возражение в наушнике.
НАТАЛЬЯ:
Игорь, ну не уговаривай ты меня, я все равно не передумаю. Я вообще не поняла, кто из нас риелтор, ты или я? Почему это мы с тобой вдруг поменялись ролями? Обычно это я должна бегать за агентом, а ты мне рассказываешь про прелести старого фонда. Я прекрасно понимаю, что локация золотая, дом с историей, кирпич дореволюционный, стены толщиной в метр. И я понимаю, что это квартира моего деда. Да, в детстве он меня очень любил и я его тоже очень любила. Но потом я выросла, мы разъехались и последние годы вообще не общались. Ни звонков, ни смс даже. Он совсем закрылся от всех, тащил в дом разный хлам с барахолок. На меня у него времени не оставалось. Так вышло, у каждого своя жизнь. Что я могу сделать, если теперь и он, и эта квартира стали мне совсем чужими? Я захожу сюда, и мне хочется быстрее открыть форточку. Тут даже воздух какой-то странный, густой, пахнет пылью и старыми газетами, дышать тяжело.
Наталья встает со стула, нервно ходит по комнате, сжимая в руке оставшиеся ключи.
НАТАЛЬЯ:
Вот смотрю на пол. Вижу три глубокие вмятины на паркете. Я два дня ходила вокруг и не могла понять, от чего они, пока не догадалась, что здесь стоял тяжелый рояль. А на стене, когда рабочие начали сдирать старые обои перед продажей, проступили странные знаки. Я присмотрелась. Это ноты. Кто-то написал их прямо на штукатурке, карандашом или углем. Зачем? Кто здесь жил? Дед ведь никогда не играл на рояле, он нот в глаза не видел. У меня такое ощущение, что эта квартира вообще не его. Будто он сам здесь был просто случайным гостем, а настоящие хозяева никуда не ушли и до сих пор смотрят из углов. Меня это все пугает и раздражает, Игорь. Я хочу просто закрыть дверь, отдать ключи новым хозяевам и забыть этот адрес.
Наталья возвращается к стулу, берет следующий ключ со связки, снова пробует открыть замок на коробке. Не получается.
НАТАЛЬЯ:
Ну и что, что пробка на Садовом? Я никуда не тороплюсь, сижу на единственном стуле в пустой комнате. А, кстати, знаешь, что рабочие вчера нашли? Разбирали старую стену у окна и наткнулись на тайник. А там лежала жестяная коробка. На замочке. Я весь вечер пыталась ее открыть, чуть ножом крышку не расковыряла, но сдержалась. Сейчас вот сижу от скуки, перебираю все ключи со связки, вдруг какой подойдет.
Наталья берет последний, тот самый старинный резной ключ. Вставляет в замочек коробки, поворачивает. Раздается громкий, четкий щелчок. Замок открывается. Наталья замирает, смотрит на коробку. Внутри сверху лежит белый конверт с надписью «Внучке Наташе».
НАТАЛЬЯ:
Игорь, слушай... Связь что-то барахлит. И, похоже, ты в чем-то прав. Я действительно совсем не знала своего деда. Давай я тебе потом перезвоню.
Наталья нажимает на беспроводной наушник, вынимает его из уха и убирает в карман. Откидывает крышку коробки. Берет конверт, крутит его, переворачивает, с недоумением читает надпись.
НАТАЛЬЯ:
Так... А это что такое? «Внучке Наташе». Мне, что ли? Подожди...
Она вскрывает незаклеенный конверт, достает сложенный вдвое лист. Быстро пробегает глазами по тексту, заглядывает в самый низ страницы, проверяет подпись.
НАТАЛЬЯ:
«Твой дед». Ничего себе. Правда мне.
Она садится на стул, расправляет лист и начинает читать вслух с живым удивлением, периодически отрываясь от бумаги.
НАТАЛЬЯ:
«Дорогая внучка, Наташа. Если ты читаешь эти строки, значит, ты все-таки решила начать ремонт или продать квартиру и нашла мой тайник».
Наталья хмыкает, смотрит на коробку, потом снова в лист.
НАТАЛЬЯ:
Ну надо же. Просчитал.
«А раз открыла коробку, значит, тот старый ключ со связки не выбросила. Прости меня за то, что в последние годы мы почти не виделись и не говорили по душам. Наверное, со стороны я казался тебе странным стариком, который закрылся в четырех стенах и тратит последние деньги на никому не нужный бумажный хлам. Но у меня была одна большая страсть. Всю свою жизнь, по крупицам, я собирал старые письма. Какие-то находил на чердаках, какие-то выкупал у букинистов и наследников. Для других это была просто старая бумага, а для меня живые голоса и мысли людей, которых давно нет. Это стало моим главным увлечением, смыслом всей моей жизни».
Наталья опускает лист, смотрит на связки писем в коробке, качает головой.
НАТАЛЬЯ:
Выкупал... Вот оно как. А я думала, ты просто с ума сходил.
Снова поднимает лист, дочитывает до конца.
НАТАЛЬЯ:
«В этой коробке лежит самое ценное из моей коллекции. Я не держу тебя и не спорю. Если решила продать квартиру — продавай, она твоя. Я прошу тебя только об одном. Прежде чем отдашь ключи, сядь, выдохни и просто прочитай эти связки писем одну за другой, от начала и до конца. Попробуй понять, что я в них нашел. Твой дед».
Наталья переворачивает лист, проверяет, нет ли чего на обороте. Потом аккуратно складывает его по сгибам. Сидит молча несколько секунд, смотрит в одну точку. Обида уходит, сменяясь тихим раскаянием и теплотой.
НАТАЛЬЯ:
Значит, вот куда уходило все его время... Он просто жил в своем мире, собирал эти истории. А я злилась. Столько лет злилась.
Наталья встает со стула, держа письмо деда в руке. Звучит вступление к старинному романсу «Гори, гори, моя звезда».
Наталья исполняет романс «Гори, гори, моя звезда»:
Гори, гори, моя звезда,
Звезда любви приветная!
Ты у меня одна заветная,
Другой не будет никогда,
Ты у меня одна заветная,
Другой не будет никогда!
Звезда любви, звезда волшебная,
Звезда прошедших лучших дней!
Ты будешь вечно незабвенная
В душе измученной моей,
Ты будешь вечно незабвенная
В душе измученной моей!
Твоих лучей небесной силою
Вся жизнь моя озарена;
Умру ли я, ты над могилою
Гори, сияй, моя звезда!
Умру ли я, ты над могилою
Гори, сияй, моя звезда!
СЦЕНА ПЕРВАЯ. НИКОГДА НЕ ВСТРЕЧАТЬСЯ
Наталья возвращается к стулу, кладет письмо дедушки на крышку коробки. Заглядывает внутрь без особого энтузиазма. Достает первую связку пожелтевших листов, перевязанную толстой белой ниткой. Нехотя развязывает узелок, снимает нить, кладет ее перед собой и садится на стул.
НАТАЛЬЯ:
Ну что ж... Игорь все равно в пробке стоит, деваться некуда. Давай посмотрим, дедушка, что за сериал ты тут собрал. Хотя, честно говоря, терпеть не могу чужие архивы.
Она разворачивает верхний лист, скептически щурится, вглядываясь в выцветшие строчки.
НАТАЛЬЯ:
Чернила совсем рыжие, еле разберешь. И почерк странный. Буквы летящие, с завитушками, как учили в старых пансионах. Все сухо, четко, по делу. Конец девятнадцатого века. 1876 год. Пишет женщина. Зовут ее Надежда Филаретовна. А пишет она... Петру Ильичу. Какому-то Петру Ильичу.
Наталья хмыкает, заглядывает в самый конец письма, проверяет подпись.
НАТАЛЬЯ:
Надежда фон Мекк. Не знаю таких. Ну ладно, почитаем.
Начинает читать первый лист ровным, чуть скучающим голосом, словно делает одолжение.
НАТАЛЬЯ:
«Милостивый государь Петр Ильич! Позвольте принести Вам мою искреннейшую благодарность за столь скорое исполнение моей просьбы. Сказать Вам, в какой восторг приводит меня Ваша музыка, я не умею, да Вы, вероятно, и привыкли к другим восхвалениям. Скажу только одно, и прошу Вас верить этому буквально: с Вашею музыкою живется легче и приятнее».
Наталья вдруг обрывает чтение на полуслове. Поднимает глаза от листа, переводит взгляд на три глубокие вмятины на паркете, потом на стену, где проступили ноты. На лице у нее появляется смесь шока и смеха.
НАТАЛЬЯ:
Подождите... Петр Ильич? Вмятины от рояля... Ноты на стене... Это что, Чайковский?! О Боги, Петр Ильич Чайковский! Совсем уже со своими продажами и ремонтами забыла, как великих звали. Вот это да!
Скепсис мгновенно исчезает. Наталья подается вперед на стуле, теперь она смотрит на желтый лист совсем другими глазами — с живым азартом и любопытством. Дочитывает первый лист уже с интересом.
НАТАЛЬЯ:
«Два года назад умер мой муж. У меня на руках остались одиннадцать детей, огромные заводы, железные дороги и полная пустота внутри. Я не хотела жить. И только Ваши звуки вернули меня к жизни. Я знаю, как тяжело Вам даются уроки в консерватории и как мало остается времени на сочинительство. Позвольте мне назначить Вам содержание в шесть тысяч рублей в год, чтобы Вы ни в чем не нуждались и больше не занимали денег на обед. Мне не нужны расписки. Мне просто нужно, чтобы Вы продолжали писать. Примите мое истинное уважение и самую искреннюю преданность. Надежда фон Мекк».
Наталья опускает лист на колени, присвистывает от удивления.
НАТАЛЬЯ:
Ничего себе начало. Вдова, одиннадцать детей, железные дороги... Неаерное шесть тысяч рублей в год по тем временам — это же целое состояние! Она просто покупает гению свободу. Так, а что он ей ответил?
Она с увлечением перебирает пачку писем, вытаскивает лист другого формата, вглядывается в новый почерк.
НАТАЛЬЯ:
Почерк совсем другой. Мужской, немного небрежный, будто человек вечно куда-то торопится и мысли бегут быстрее пера. Февраль 1877 года.
Читает письмо Чайковского с теплой иронией.
НАТАЛЬЯ:
«Милостивая государыня Надежда Филаретовна! Если бы Вы знали, какое чудо Вы совершили для меня. Вчера я впервые за долгие годы проснулся утром и понял, что мне не нужно бежать на опостылевшие лекции в консерваторию, не нужно думать, чем заплатить за квартиру. Я могу принадлежать только музыке. Вы спрашиваете, какой я в жизни? Отвечу честно: я человек робкий, дикий, нелюдимый, в обществе я теряюсь и говорю глупости. Но Вам я готов рассказывать о себе все, как на духу. Иногда мне страшно хочется увидеть Вас, пожать Вашу руку и просто посмотреть в глаза человеку, который понимает мою душу лучше, чем я сам. Скажите, когда мы сможем познакомиться лично?»
Наталья прижимает письмо к груди, глаза у нее загораются. Она вскакивает со стула и начинает ходить по комнате с улыбкой.
НАТАЛЬЯ:
Боже, как же это красиво... Как это мило и по-настоящему! Никаких тебе сухих сообщений на бегу, никаких голосовых в пробке, никаких глупых смайликов. Человек садится вечером за стол, зажигает лампу, берет перо и пишет другому человеку о своей душе. И ждет ответа неделями! Господи, почему сейчас так никто не умеет? Я бы все отдала, чтобы мне хоть кто-нибудь написал такое письмо.
Она возвращается к стулу, берет следующее письмо от Надежды. Вглядывается в строчки, улыбается.
НАТАЛЬЯ:
Ее ответ. Март 1877 года. И смотрите, как у нее изменился почерк. Куда делась эта железная хозяйка заводов? Буквы стали мягче, круглее, строчки прямо летят вверх. Это уже не деловая переписка, это почерк влюбленной женщины. «Дорогой, бесценный друг мой! Благодарю Вас за присланную фотографию. Весь вечер я не могла отвести от нее глаз. Но на Ваш вопрос о встрече я должна ответить отказом. И прошу Вас: никогда больше не просите меня об этом. В жизни я женщина некрасивая, резкая, уставшая от вечных дел и болезней. Мне кажется, если мы увидимся, волшебство исчезнет. Вы посмотрите на меня и увидите просто немолодую, скучную женщину. А в письмах я могу быть собой. Было время, когда я очень желала личного знакомства с Вами, но теперь, чем больше Вы меня очаровываете, тем больше я боюсь этого знакомства. Мне кажется, я не вынесла бы его, не сумела бы скрыть своего волнения. Оставьте мне право любить Вас издалека, как мой идеал, как голос моей души. Пусть все остается так, как есть».
Наталья замирает, смотрит в зал, потрясенная этим признанием.
НАТАЛЬЯ:
«Чем больше Вы меня очаровываете, тем больше я боюсь этого знакомства...» С ума сойти.... Она ставит жесткое условие: мы никогда не встречаемся. Только письма.
Наталья садится на стул. Берет следующий конверт. Бумага смята, строчки неровные, с помарками. Она хмурится, вглядываясь в текст.
НАТАЛЬЯ:
Осень 1877 года. Его письмо. Что-то случилось... Почерк совсем рваный, буквы будто спотыкаются.
Читает письмо Чайковского быстро, надрывно.
НАТАЛЬЯ:
«Милый, бесценный друг мой Надежда Филаретовна! Если бы Вы знали, в каком я отчаянии. Летом я совершил безумие. Чтобы заглушить сплетни о себе, я женился на молодой студентке консерватории Антонине Милюковой, которую не люблю ни на грамм, которая мне физически и духовно чужда. Через две недели я понял, что попал в ад. Я не могу писать ни строчки, я задыхаюсь в собственном доме, вчера в отчаянии бросился в холодную Москву-реку, чтобы простудиться и умереть, но меня вытащили. Простите меня за эту слабость, мне стыдно жаловаться, но кроме Вас у меня никого нет. Врачи велят мне немедленно уехать за границу, бежать отсюда, иначе я погибну. Но у меня нет ни копейки денег на дорогу, а на мне висит содержание жены. Спасите меня, если можете. Ваш погибающий друг».
Наталья выдыхает, закрывает глаза на секунду, потрясенная прочитанным. Запрокидывает голову назад.
НАТАЛЬЯ:
Господи, страсти-то какие... Бросился в реку от собственной свадьбы! Это шок контент!
Наталья перебирает листы, вытаскивает следующее письмо Надежды. В процессе сцены голос ее звенит от радости, она снова не может усидеть на месте, встает, кружится по комнате, прижимая бумагу к себе.
НАТАЛЬЯ:
Февраль 1878 года. «Дорогой друг мой! Как я счастлива, что мои деньги помогли Вам уехать в Швейцарию и прийти в себя. И какое счастье принесла Ваша новая Четвертая симфония, на обложке которой Вы написали: Посвящается моему лучшему другу! Вчера в Москве ее впервые исполняли на концерте. Я сидела в закрытой ложе, чтобы никто не видел, как я плачу. Когда зазвучала первая тема, мне показалось, что вся моя жизнь, все мои страдания и слезы оправданы этим мгновением. Весь зал аплодировал стоя, а я шептала про себя: это наша симфония, это наша с Вами тайна. Пока Вы пишете, я жива. Прошу Вас, пишите мне чаще, даже о самых простых мелочах: что Вы ели на обед, какая погода, не промочили ли Вы ноги. Для меня это важнее всех новостей на свете».
Наталья смеется сквозь слезы, прижимает письмо к лицу. Потом садится обратно на стул, берет следующий лист, вглядывается в него и вдруг прищуривается.
НАТАЛЬЯ:
Май 1879 года. Ого, а здесь почерк вообще вразнос пошел! Строчки вниз поехали, буквы прыгают, кляксы какие-то. Перо прямо в руках дрожало.
Читает письмо Надежды быстро, сбивчиво, почти задыхаясь от волнения.
НАТАЛЬЯ:
«Петр Ильич, ради бога, простите меня за сегодняшнюю случайную встречу в лесу! Когда я приглашала Вас погостить в моем имении Браилово, я специально уехала, чтобы Вам не мешать, но вернулась на день раньше. И когда Ваш экипаж вдруг выехал из-за поворота прямо навстречу моей карете, у меня остановилось сердце. Я растерялась, ужасно сконфузилась, отвернулась к окну и даже не кивнула Вам. Вы, наверное, подумали, что я гордая или сержусь. Нет! Просто мне стало так страшно, что эта секунда разрушит наше счастье. Вы сняли шляпу, я успела увидеть Ваше лицо. У Вас такие добрые, грустные глаза. Я приехала домой и два часа не могла снять перчатки, так дрожали руки. Давайте забудем этот случай. Будем считать, что это был просто сон».
Наталья прижимает руки к щекам.
НАТАЛЬЯ:
Боже, как это трогательно! Взрослая женщина, хозяйка заводов, мать одиннадцати детей — краснеет и дрожит как девчонка перед первым свиданием!
Пауза. Наталья берет следующий лист с теплой улыбкой, ожидая продолжения красивой истории.
НАТАЛЬЯ:
Так, смотрим дальше. Сентябрь 1890 года. Прошло тринадцать лет...огооо...
Она вглядывается в строчки, улыбка медленно сходит с ее лица.
НАТАЛЬЯ:
Подождите. А что с почерком? Куда делись все завитушки и летящие строчки? Снова вернулась та самая холодная хозяйка заводов. Мелкие, сухие буквы, как под линейку...
Голос Натальи становится тихим, напряженным и холодным.
НАТАЛЬЯ:
«Милостивый государь Петр Ильич! Я долго не решалась написать Вам это письмо, но обстоятельства сильнее меня. Мои дела пришли в полное расстройство. Я на грани разорения. С сегодняшнего дня я вынуждена прекратить Вам ежегодную субсидию и нашу переписку. Это причиняет мне страшную душевную боль, но другого выхода нет. Прошу Вас не отвечать мне, письма некому будет читать, я уезжаю за границу. Берегите себя и свой великий талант. Вспоминайте меня иногда. Надежда фон Мекк».
Наталья опускает лист. В ее глазах шок и настоящее женское возмущение.
НАТАЛЬЯ:
Просто взяла и заблокировала. Без предупреждения, без объяснения причин. Кинула в черный список, и всё: „Вспоминайте меня иногда“. О, совсем маленький листок. Это его ответ. Осень 1890 года.
Читает письмо Чайковского тихо, с надрывом.
НАТАЛЬЯ:
«Дорогая, бесценная Надежда Филаретовна! Неужели Вы думаете, что я любил Вас из-за денег? Эта мысль для меня страшнее смерти. Я никогда не забывал, что обязан Вам жизнью, свободой, каждой своей нотой. Я не могу смириться с тем, что Вы уходите из моей жизни вот так, одним холодным письмом, словно мы чужие люди. Напишите мне хоть одну строчку, скажите, что я по-прежнему Ваш друг. Мне ничего больше не нужно».
Наталья проверяет оставшиеся в пачке листы, но больше писем нет. Она аккуратно кладет последний листок на колени. Сидит неподвижно, потрясенная. Вдруг спохватывается, смотрит на часы, достает из кармана беспроводной наушник, вставляет в ухо и нажимает вызов.
НАТАЛЬЯ:
Игорь, алло. Ну ты где? Все еще на Садовом. Понятно... Что? В банк еще заехать надо за документами? А, ну да, без них никак. Ладно, не торопись, я не спешу, сижу тут...
Она замолкает, смотрит на пачку писем на коленях. Улыбается с легкой грустью.
НАТАЛЬЯ:
Да нет, все нормально, воздух вроде проветрился. Слушай, Игорь, вот скажи мне как мужчина. Ты вообще представляешь, что женщина может отдать мужчине все — свои деньги, свое сердце, тринадцать лет жизни — и ни разу не потребовать сдачи? Ни разу не сказать: «Я тебя спасла, теперь ты мне должен». Вот я сейчас сижу и думаю... Мы ведь сейчас так вообще не умеем. Нам же всегда нужны гарантии. Если мы вкладываемся в человека — временем, деньгами, душой — мы тут же ждем чек. Чтобы он был рядом, чтобы отчитался, чтобы принадлежал нам целиком.
Наталья встает со стула. Голос ее звучит глубоко, по-женски эмоционально, но при этом это разговор по телефону.
НАТАЛЬЯ:
А она смогла. И когда пришло время уходить... Знаешь, почему она не пришла прощаться? Потому что любая женщина хочет остаться в памяти любимого мужчины красивой и сильной. Она не захотела, чтобы он видел ее больной, стареющей, беспомощной. Не захотела жалости. Ты представляешь, какая для этого нужна смелость — самой поставить точку на самом пике, чтобы не разрушить сказку? Наверное, это и есть настоящая любовь. Не держать на поводке, а дать крылья. И уйти вовремя, оставив человеку только свет.
Наталья слушает ответ Игоря, усмехается.
НАТАЛЬЯ:
Да нет, Игорь, я не сошла с ума, не волнуйся. Это я так... книжку тут старую нашла, зачиталась. Давай, решай вопросы в банке, я жду, на связи.
Она нажимает на наушник, вынимает его из уха и убирает в карман. Медленно выходит на край сцены, держа последний листок в руке. Звучит вступление к старинному романсу Чайковского «Забыть так скоро» на стихи Алексея Апухтина.
Наталья исполняет романс «Забыть так скоро»:
Забыть так скоро, боже мой,
Всё счастье жизни нашей прошлой!
Их было так немного, дней,
Когда ты верил в счастье жизни…
Забыть те речи, полный взгляд,
Где столько страсти отражалось,
Забыть, что жизнь была так хороша,
Так нежно, так светло улыбалась!..
Забыть — и в сердце навсегда
Замкнуть источник вдохновенья…
Забыть так скоро — нет, нельзя,
Не в человеческих то силах!
О, если б я могла понять,
Какою мукой ты страдаешь,
Какой тоской, тоской немой
Ты по ночам себя терзаешь!..
Но ты молчишь, и не придешь
Ко мне с приветом и с любовью…
Забыть так скоро, боже мой,
Всё счастье жизни нашей прошлой!
КОНЕЦ СЦЕНЫ ПЕРВОЙ
Свидетельство о публикации №226111500018