Глава 18. Полёт на ватрушке

Мы были «папины дочки» — и, кажется, звание главной папиной дочки я носила чуть ли не с пелёнок. Обожала папочку до безумия, а маму отчего-то упрямо не хотела признавать: в моём маленьком мире хватало места только для одного кумира, и он непременно должен был носить домашние тапочки с потёртыми носами и быть в полосатой пижаме.

Папа баловал нас, двух своих  девочек, безмерно. Его любовь накрывала, как огромная тёплая волна, и мы купались в ней, словно в бескрайнем море. Мне тогда казалось, что он любит меня чуточку сильнее, чем Эльзу. И от этой переполняющей нежности становилось даже немножко неловко — будто мне досталось слишком много, а сестре не хватило. Вот я и старалась по справедливости всё поделить.

Стоило папе наклониться ко мне, чтобы чмокнуть в щёку, я томно закатывала глаза и требовала:

— И Эльзу! Обязательно Эльзу поцелуй!

Эльза в этот момент стояла в сторонке, прямая, как маленькая королева, в своём любимом платье с пуговицами до самого подбородка. Она смотрела на наши нежности с терпеливым недоумением, будто наблюдала за странным, но безобидным ритуалом диких племён.

Я, размахивала игрушечным плюшевым медведем, словно флагом справедливости и требовала: — Один поцелуй мне, один — Эльзе. Всё по-справедливому!

Конечно же, папа любил нас обеих одинаково — просто по-разному: меня — с весёлой, шумной щедростью, а её — с бережной, уважительной теплотой. И в этом была своя особая гармония, как в хорошем семейном альбоме, где на одной странице — смех и суета, а на другой — тишина и понимание.

Теперь я  уже  бабушка двух очаровательных малышей, и это звание для меня дороже любого титула. Я обожаю своих маленьких ангелочков до головокружения и готова зацеловывать их с утра до вечера — и даже ночью, если проснутся. Особенно младшего, Ванюшу: он ласков, как котёнок, только ещё и болтливее Феди раза в три. Стоит мне прижать его к себе, уткнуться носом в пушистые вихры, как он тут же вскидывает голову, заглядывает мне прямо в глаза и требовательно заявляет:

— Бабулечка, ну а Федю тоже поцелуй! Не забудь Федю!

И смотрит на меня серьёзно, будто от моего поцелуя зависит мировое равновесие.

Федя в этот момент стоит чуть поодаль — руки по швам, подбородок чуть приподнят, взгляд сосредоточенный. Будто маленький начальник на утреннем совещании, который пришёл проверить, всё ли идёт по плану, особенно пункт «проявления нежности». Он не из тех, кто любит «телячьи нежности», и это делает его ещё дороже. В его сдержанности столько достоинства, что я невольно улыбаюсь и думаю: «Ну вот, растёт человек с характером!»

— Феденька, иди сюда, хоть щёчку поцелую, — зову я, протягивая руку.

Он секунду колеблется, будто взвешивает все «за» и «против», потом делает два аккуратных шага, ровно настолько, чтобы я успела чмокнуть его в щёку, и тут же отходит, словно подтверждая: «Порядок. Процедура выполнена. Можно продолжать дела».

А Ванюша в это время хихикает, прикрывая рот ладошкой, будто это самая смешная сцена на свете.

— Видишь, Федя? Бабуля тебя любит! — торжественно объявляет он, будто делает важное открытие.

— Знаю, — коротко отвечает Федя, но уголок его рта всё-таки чуть подрагивает, будто он изо всех сил старается сохранить серьёзность.

И вот в этом контрасте — в неугомонной ласковости Ванюши и в сдержанном достоинстве Феди — моё счастье становится особенно тёплым и настоящим. Люблю я их ничуть не меньше друг друга: одного — за то, что он рассыпает радость, как конфетти, другого — за то, что в его тишине живёт такая крепкая, надёжная любовь.

Зима накрыла город пушистым одеялом. Снег лежал ровными, тяжёлыми волнами, переливаясь под низким зимним солнцем, как сахарная глазурь на огромном пироге. Внуки тут же потянули меня на горку — да так энергично, что мой тёплый пуховик, и без того объёмный, вдруг стал казаться ещё пышнее, будто я собралась не на прогулку, а на съёмку новогодней открытки.

Я стояла у подножия снежной горы, кутаясь в воротник, и смотрела, как мои птенчики, радостно визжа, стремительно летят вниз на своих новомодных ватрушках. Они скользили по склону с такой уверенностью, словно всю жизнь только этим и занимались. У меня дух захватывало от одного только вида этого безудержного счастья — и, признаться, где;то внутри шевелилась почти детская зависть: так хотелось почувствовать этот ветер в лицо и этот восторг, когда мир будто сжимается до одной стремительной секунды полёта.

Видимо, Федя заметил, как горят мои глаза. Он вдруг подошёл и решительно заявил, уперев руки в бока так, будто собирался не уговаривать бабушку, а вести переговоры на высшем уровне:

— Бабушка, а давай ты тоже скатишься!

Я испуганно замахала руками в тёплых варежках, которые делали мои ладони похожими на пушистые медвежьи лапы — такие большие, что, казалось, ими можно было бы обнять сразу обоих внуков и ещё пару соседских детей впридачу.

— Нет-нет-нет, Федюша, я боюсь!

— Я тебе помогу, бабулечка. Ты просто садись, отталкивайся — и всё!

— Нет, Федя и не проси… Да и не получится у меня… Я уже старенькая!

— Какая же ты старенькая, бабулечка! — возмутился Федя так серьёзно, что я едва не рассмеялась: в его голосе звучала такая твёрдая уверенность, будто он лично измерял мой возраст и обнаружил там ошибку в расчётах.

Тут к уговорам подключился и Ванечка. Он поднял ко мне своё сияющее лицо, посмотрел чистыми, серебристыми глазами — и так искренне, так убедительно произнёс, что у меня внутри что;то тихонько дрогнуло и растаяло, как снежинка на тёплой ладони:

— Бабулечка, не бойся! Это совсем;совсем не страшно! Ну пожалуйста! Ты же у нас самая смелая! Ты даже паука в ванной не испугалась, а тут просто горка!

Я невольно улыбнулась, вспомнив тот «подвиг»: да, паука я действительно не испугалась — скорее, мы с ним просто вежливо разошлись по разным углам, признав взаимное право на существование. И теперь эта детская логика, ставящая паука и снежную горку в один ряд, показалась мне настолько обезоруживающей, что сопротивляться стало просто невозможно.

Я пожала плечами, будто сдаваясь перед этой двойной атакой, и пробормотала, стараясь придать голосу хотя бы каплю невозмутимости:

— А почему бы и нет? В конце концов, жизнь слишком коротка, чтобы всю её прожить без одного безумного спуска с горки. Только чур, вы оба будете страховать меня взглядом! И, возможно, стоять внизу — на всякий случай.

Федя тут же гордо выпятил грудь, словно получил ответственное задание государственной важности:

— Конечно! Мы будем самой надёжной страховкой в мире! Даже лучше, чем ремни в машине!

Ванечка радостно закивал, его шапка сползла на глаза, он торопливо поправил её и добавил:

— Не бойся, бабуля! Мы рядом.

Этот аргумент оказался решающим. Я вздохнула, стараясь не думать о том, сколько раз мне придётся подниматься обратно, если один спуск окажется недостаточно безумным, и села на ватрушку. Она тут же слегка покачнулась, будто тоже удивилась такому повороту событий.

— Держись крепче! — скомандовал Федя, подталкивая ватрушку.

И вот мир сжался до одной стремительной секунды: ветер ударил в лицо, снег брызнул весёлыми искрами, а где-то внизу два звонких голоса кричали: «Ура, бабуля!» — так громко, что, наверное, слышали даже в соседнем дворе. И в этот момент я вдруг поняла: возраст — это вовсе не про годы. Это про то, умеешь ли ты всё ещё радоваться простым вещам — вроде сумасшедшего спуска с горки.

Мы вместе взобрались на вершину снежной горы — я, пыхтя и отдуваясь, цеплялась за сугробы, будто альпинист, покоряющий Эверест, только вместо ледоруба у меня были варежки на резинке, а вместо страховочной верёвки — собственная упрямая решимость. Каждый шаг давался с боем: ноги проваливались по колено, снег набивался в сапоги, а ледяной ветер норовил сорвать с головы шапку, которую я ещё на подходе к горке повязала «по-боевому» — так, чтобы ни один завиток волос не смел выглянуть наружу.

— Бабуль, ну давай быстрее! — кричал снизу Ваня, подпрыгивая на месте, словно пружина.
— Да-да, сейчас, только ещё полшага… или четверть… или вообще десятую часть шага! — пропыхтела я, вцепляясь в очередной сугроб, как в спасательный круг.

Наконец, я добралась до вершины, рухнула в мягкую ватрушку — вернее, не рухнула, а буквально провалилась в неё, утонув в этой круглой пушистой бездне, будто гигантская плюшевая ловушка поглотила меня целиком. Ватрушка оказалась коварной: она обволакивала, баюкала и одновременно обещала, что сейчас начнётся нечто грандиозное — и, скорее всего, неуправляемое.

Я оттолкнулась — и полетела.

О, этот полёт! Кажется, даже снежные сугробы вздрогнули от моих воплей — а может, это сама гора тихонько хихикнула, глядя на мою отчаянную храбрость. Я визжала, хохотала и одновременно мысленно молилась всем известным мне богам, пытаясь удержаться в вертикальном положении. В голове мелькали мысли одна страшнее другой: «Сейчас перевернусь! Сейчас улечу в сугроб! Сейчас опозорюсь перед всеми соседскими детьми, которые смотрят на меня с таким уважительным недоумением!» Но ветер свистел в ушах, снег летел в лицо колючими искорками, и сквозь страх пробивалось такое чистое, первобытное счастье, что я вдруг поняла: вот оно, то самое чувство, ради которого стоило решиться.

Когда я наконец скатилась вниз, то на четвереньках выползла из недр своей ватрушки, отряхнулась, подбоченилась и, глядя на толпу ребятишек, гордо крикнула:
— Какова бабушка, а? Не каждая на такое решится!

Ваня тут же подбежал ко мне и, крепко обняв за талию, восхищённо выдохнул:
— Бабулечка, ты мой герой! Самый настоящий!

— Ещё давай, бабулечка, ещё разочек! — не унимался он, подпрыгивая от восторга, будто от моего следующего спуска зависело счастье всего мира.

— Ну давай ещё, ты должна накататься за всё своё трудное детство! — серьёзно добавил Федя, будто это был не спуск с горки, а важное жизненное достижение, почти как получить грамоту за отличную учёбу. Он даже сложил руки на груди и кивнул с таким видом, будто только что выдал глубокую философскую мысль.

Я выставила руку вперёд, словно останавливая лавину уговоров, и произнесла тоном, не терпящим возражений:
— Хватит, хватит! С меня хватит! Я накаталась от души — не только за детство, но и за всю жизнь вперёд. Одного такого спуска мне хватит, чтобы тешить себя этими воспоминаниями до конца дней!

Потом я тихонько добавила, уже не для внуков, а для себя:
— И, пожалуй, хватит для того, чтобы в следующий раз просто постоять внизу и поснимать вас на телефон.

Так, ближе к пятидесяти годам, моя маленькая, почти забытая мечта всё-таки сбылась — пусть и с большим опозданием. Но самое главное — она сбылась. И теперь, вспоминая тот визг, смех и ветер в лицо, я улыбаюсь: иногда для счастья нужно просто позволить внукам уговорить тебя на одну безумную авантюру. А ещё — иметь хорошие варежки, тёплый пуховик и готовность к тому, что приключение окажется чуть более экстремальным, чем ты ожидала.


Рецензии
Славно. Славно-славно-славно 👏
Отличная глава.

ПыСы. А «ватрушки» и сноуборды я просто ненавижу. Как врач-реаниматолог. Больше нас их, наверное, только травматологи не любят. Впрочем, это, конечно, совсем другая история.

Гусев Вэ Гэ   21.11.2026 15:24   •   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.