Тридцать. Глава 1. Тридцать дней
Мама собирала чемодан три дня, хотя в него влезает совсем немного: кофта, тёплые носки, ночная рубашка и фотография, где я в новом платье, как конфета. Ещё мама положила маленький пакетик с солью. Я спросила, зачем, и она сказала: «Вагонная еда пресная, а солёное — это как своё». Я запомнила: солёное — это как своё. Мне было шесть лет, и я всё в мире запоминала так, как запомнилась мне эта соль.
До этого мама работала в нашем городе, за рекой, и приходила каждый день. А теперь её позвали поваром в вахтовый городок, очень далеко, куда не пускают поезда, а только самолёты и вахтовки, и там она будет месяц: тридцать дней. Папа ездил всегда. Папина работа называлась монтаж, и когда в детском саду спрашивали, кем работает папа, я отвечала «монтажник», и это звучало красиво, как «космонавт». Папина работа была как всегда, а мамин — новый.
— Тридцать дней, — сказала мама и поцеловала меня в макушку. — Это как сколько?
— Как лето, — сказала я.
— Нет, — засмеялась она. — Лето — это девяносто. Тридцать — это как один месяц в школе. Ты ещё не школьница.
Я не знала, сколько это — тридцать. Тридцать — это число, за которым в бабушкином отрывном календаре кончался лист: она обрывала его за уголок, аккуратно, и на стенке оставался всегда один лист — последний. Теперь я знала ещё одно тридцать.
Вечером мама дала мне календарь. Не настоящий, а самодельный, из тетрадного листа, на котором бабушка нарисовала тридцать квадратиков и в каждом — по цветочку. Мама сказала: «Будешь закрашивать по одному цветочку в день. Когда закрасишь все — я приеду». Я спросила: «А если я закрашу два, ты приедешь быстрее?» Мама подумала и сказала серьёзно, как большим: «Нет. Цветочки не влияют на поезда». Так я узнала первое взрослое правило: мои действия не влияют на поезда. Это правило потом стало в нашей семье главным, хотя никто его не записывал.
На провожание мы пошли втроём: я, бабушка и мама. Папа уехал раньше, на свою вахту, я не видела, как он уходил, потому что тогда ещё спала. Мама несла свой чемодан, и мы шли через посёлок мимо магазина «Ромашка», мимо водокачки, где всегда кричат голуби, и я держала маму за рукав, потому что рукав держать легче, чем руку: рукав не отпускает, если ты устала.
Автобус пришёл ржаво-красный, как ведро, которое много лет живёт в сарае. Мама положила чемодан, отдала деньги водителю, потом обняла бабушку, а меня — за плечи, и мы смотрели друг на друга, как в зеркале, потому что у нас одинаковые носы.
— Кто у нас главный? — спросила мама.
— Я, — сказала я, потому что это была игра, в которую мы играли всегда.
— А кто главный у бабушки?
— Я, — сказала я.
— Правильно, — сказала мама. И села в автобус.
Я не заплакала, потому что мы были на людях, а на людях я не заплакала ни разу за всё детство. Автобус зачихал, как старик, вздохнул и поехал. Я бежала вдоль дороги до поворота, пока мама не помахала из окна платком, и на повороте её уже не было видно, и вот тогда во мне что-то дёрнулось, как нитка в швах, но не порвалась.
Бабушка взяла меня за руку и сказала: «Ну что, идём домой, хозяйка?»
Дома всё было как всегда и не так. Пахло мамой — от её подушки, от кофты, которую она не взяла и которая висела в прихожей, от её расчёски, в которой остались два длинных волоска. Бабушка не разрешала трогать мамины вещи, но я тихонько нюхала расчёску, и это было все равно что держать маму за руку.
Первый вечер мы ужинали молча. Бабушка варила картошку с укропом и всё посматривала на меня, а я всё посматривала в окно, за которым уже стемнело и где не было никакой мамы. Потом бабушка сказала:
— Настенька, а ты пока за маму крестики поставь.
— Я не умею, — сказала я.
— Научишься, — сказала бабушка. — Смотри.
Она взяла календарь, который дала мне мама, и сказала: «Мы будем закрашивать цветочки не как все. Мы будем считать не сколько прошло, а сколько осталось. Смотри: сегодня первый день. Значит, осталось двадцать девять. Ты на двадцать девятом цветочке ставишь крестик».
— А почему не на первом?
— Потому что крестик — это до мамы. Первый крестик — самый длинный путь. А дальше чем больше крестиков, тем меньше осталось.
Я не поняла и спросила:
— А почему нельзя на первом?
— Потому что, — сказала бабушка, — счёт наоборот держит надежду. Первое всегда страшно: первый шаг, первый мороз. А последнее — это уже почти дом.
Мне тогда казалось, что это неправда: последнее — это когда цветочки кончились, и всё, и мама уезжает опять. Но я промолчала, потому что было уже поздно, и бабушка укладывала меня в кровать.
Мамин календарь я повесила над своей кроватью, рядом с картинкой, где медведь ест малину. Тридцать квадратиков с цветочками. Я смотрела на них и думала: тридцать — это как палец левой руки и палец правой руки, вместе, все десять, и ещё двадцать, которых я не видела, потому что на ногах у меня были носочки.
Ночью я просыпалась и проверяла, стоят ли мамины тапочки под кроватью. Я сама поставила их туда вечером, когда бабушка сказала на кухне, что тапочки надо убрать, «а то пыль насядет». Я не поставила их в шкаф, а сунула под кровать, носочками к стене, как мама любила: она говорила, что тапочки надо ставить пяткой к двери, «чтобы как из поезда — сразу в них». Я ставила пяткой к двери. Тапочки пахли мамой, и я спала носом в сторону тапочек.
Утром бабушка нашла их под кроватью и не отругала меня. Она сказала только:
— Хорошая девочка.
И с тех пор мамины тапочки жили под моей кроватью — до самой мамы.
Вечером бабушка пекла оладьи и разрешила мне мешать тесто — большим половником, двумя руками, как большим. Я месила, а бабушка сыпнула в миску щепотку соли из жестяной солонки с петушком. Я спросила: «Зачем соль? Мы же сладкое печём!» Бабушка сказала: «Соль — чтобы сладкое было сладким. Без соли сладкое — это не еда, а обещание». Я не поняла, но слово запомнила. Бабушка вообще всё говорит так, что сначала непонятно, а потом помнишь всю жизнь.
А ночью я опять не спала и пришла к бабушке на кухню — она сидела с чаем и своим календарём. Я спросила: «Баб, а кто у нас теперь главный в доме?» Бабушка подумала и сказала: «Порядок. Главный у нас порядок. Я при нём дежурная, а ты — младший кассир». Я спросила: «А папа?» — «Папа в порядке присутствует удалённо». Я не поняла слова «удалённо», но оно мне понравилось: как будто папа никуда не уехал, просто стоит в другом конце дома и держит потолок.
Первые дни я ждала звонков. Мама обещала звонить, «как дойдёт до связи», а связь была не каждый день. Мы ходили к соседке тёте Зине, у которой телефон был в прихожей и на верёвочке отрывался от стены, если сильно тянуть. В первый раз мама не дозвонилась, во второй дозвонилась, и я держала трубку двумя руками, потому что одной было тяжело.
— Настенька? Слышишь меня?
— Слышишь, — сказала я, потому что слышала, и голос её был из-под земли, как из колодца, в котором кричат.
— Соль взяла, — сказала мама, и я поняла, что она уже готовила. — Вагонная еда пресная, а солёное — это как своё.
— У тебя цветочки? — спросила я.
— Три, — сказала мама. — Мне поставила тётя Зина, я считаю за тебя.
Я не знала, как мама считает за меня, и представила, что где-то очень далеко сидит другая я и закрашивает такие же цветочки, и у нас с ней синхронно, как у двух маятников в часах, которые бабушка показывала на пружинных часах дедушки: тик и так, тик и так.
— У меня три, — сказала я.
— Значит, вместе шесть, — сказала мама. — До встречи недалеко.
И я легла спать счастливая, что у нас с мамой шесть цветочков, хотя у каждой по три, и не могла понять, что это не так: если у меня три и у неё три, это всё равно три, а не шесть. Но я была маленькая, и в моей арифметике любовь складывалась.
На почте бабушка купила мне конверт — я маме написала первое письмо. Писала три дня: буквы у меня едут вниз, как с горки, и «мама» получилось похоже на «мыло», так что я перевернула лист и выводила по слогам. На конверте я нарисовала ромашку и написала «МАМА Я ПАКУШУ» — «пакую» у меня вышло через два «к», и никто не поправил: все поняли, а маме, наверное, было приятно. Внутрь я вложила половинку бумажного сердца, вырезанного из тетрадной обложки. Вторую половинку оставила себе и спрятала в бабушкину тетрадь, между страницами, где расходник. Я сказала: «Это моя половина. Когда приедет мама, сердце будет целое». Бабушка ничего не сказала, но посмотрела так, что я поняла: она всё поняла.
Когда я несла конверт на почту, над посёлком прошёл вертолёт — шёл на север, к маме. Я подняла конверт повыше, чтобы он взял попутно. Вертолёт не заметил. Бабушка сказала: «Не заметил — не беда. Почта надёжнее, чем попутчики».
Папа позвонил в субботу. Он сказал: «Ну что, как вы там?» И я не знала, что ответить, потому что «как вы» — это было про нас с бабушкой, а я чувствовала себя одной, без бабушкиной части. Я сказала: «Нормально». Папа сказал: «Молодец». И всё. Папа не умел разговаривать по телефону, как и я, и мы говорили «нормально» и «молодец», и это был наш разговор.
Вечером бабушка открыла свою тетрадь — я увидела её впервые: она лежала в кухонном ящике под полотенцем, — и что-то записала. Я спросила, что она пишет, и она сказала: «Расход». Я спросила, какой расход, и она сказала: «Всё, что тратим на живых». Я не поняла. Потом поняла, но не сразу, а через много лет.
Итак, я жила у бабушки. Мама — далеко на Севере, папа — на мосту через реку, в области. В доме стало тихо. Тихо — это когда не слышно, как кто-то ходит в другой комнате. Раньше я думала, что тишина — это когда хорошо, как в детском саду после тихого часа. Теперь я узнала другую тишину: тишину, в которой слышишь, как во дворе мальчишки кричат «голь», и как собака во дворе лает на велосипедиста, и как гудит холодильник, потому что ему больше всех скучно.
Бабушка говорила со мной много и по делу: где соль, где гарь, куда положить тапочки. Но она никогда не говорила мне про маму: «Скучаешь?» Она просто однажды села рядом и сказала:
— Настенька, а давай ты пока будешь ставить мне крестики на моём календаре. Не мамином. На бабушкином.
— А у тебя какой календарь? — спросила я.
— Мой, — сказала бабушка и показала лист, на котором тоже было тридцать квадратиков. — Мне осталось дождаться тебя в третьем классе. Успею, — сказала она и засмеялась.
Я тоже засмеялась. И мы смеялись долго, и было уже темно, и я легла спать не грустная, а просто маленькая, маленькая девочка, у которой есть бабушка, календарь с крестиками и тапочки под кроватью.
Так закончилась первая вахта. Первая из одиннадцати лет
«Роман выкладывается по главам, по мере готовности»
Свидетельство о публикации №226112000651
Галина Паудере 20.11.2026 22:46 Заявить о нарушении