Праздничное утро Семёновны. Отрывок из романа

По утрам земля – невеста. Она готовится к встрече жениха – выбирает себе наряды, складывает в сундуки приданное. Осенью она перебирает своё девичье богатство: примеряет яркие платки и сарафаны из листьев, выкидывает на лужи тончайшие хрустящие кружева ледяных корок, перестирывает, омывает дождиком, всё, что накопила. Зимой – примеряет подвенечные платья: вначале – из тонкого шёлка, потом – из переливающегося атласа, под конец – из жёсткой искрящейся парчи. Весной приходит пора для украшений: хрустальные серьги сосулек, аметистовое колье сирени, золотой браслет из ароматных купальниц. Летом – самое важное: фата. Утренний туман укутывает невесту лёгкой вуалью с драгоценными жемчужинами росы. Через неё солнце не может целовать жарко, но будто исподтишка легко и невинно касается земли робкими лучами. Днём она скинет фату и, перестав быть невестой, примет солнечные поцелуи горячие, страстные, от которых у земли и всех её обитателей случается блаженная истома. Но на следующее утро возвращается фата из тумана, а с ней – повисшее в воздухе ощущение тайны, чистоты и невинности…
Настасья Семёновна, как обычно, проснулась рано. Будильник ещё не звенел, и она ржавым ключом перевела стрелку назад. Вчера старушка пекла пироги, и в доме до сих пор было жарко. Сквозь запотевшие окна лился робкий золотой солнечный свет, превращая знакомый пейзаж в старый нечёткий фотоснимок. Семёновна открыла окно, и по стеклу хрустальными улитками панцирями вперёд поползли капли. В комнату ворвалась свежесть изумрудного августовского тумана. Женщина оделась, прошла в кухню, воткнула в розетку чёрную с серебристым болтиком вилку пузатого алюминиевого чайника, умылась из гремящего рукомойника  и привычными движениями пригладила волосы коричневой гребёнкой . Она сняла с перекладины под низким потолком пёстрый платок с жостовскими  розами, накинула его на голову и завязала под подбородком. И чувствовалось Настасье Семёновне, что что-то не так: лучше, радостнее, чем обычно. Она огляделась кругом – может, что-то изменилось?
Жила Анастасия Семёновна Киселёва у самого подножия щукинского холма в добротном деревянном доме-пятистенке , построенном её почившим супругом Иваном. Жила одна уже давно, в избе ничего не меняла – не для кого было. У Семёновны было две комнаты, которые хозяйка называла половинами, потому что вторую из них прирубили  к дому лет через десять после его постройки, а ещё кухня и просторная прихожая, в которой некогда большая семья собиралась за столом. Добрую половину дома занимали хозяйственные помещения: амбар, сеновал, сарай, хлев и курятник. На неровных стенах жилой части поверх фанеры, приколоченной на брёвна сруба, были поклеены бумажные обои. Оттенок  их во всех помещениях был разный, но везде – непонятные узоры из примитивных несуществующих цветов, листьев и вензелей. То тут, то там сквозь обои проступали ржавые пятнышки от шляпок гвоздей. Потолок был покрашен той же молочного цвета эмалью, что и оконные рамы, на нём прозрачными грушами висели лампочки (в каждой комнате – по одной), от которых тянулись косы толстых проводов к чёрным выключателям. Разной ширины коричневые блестящие половицы были застланы пёстрыми кружками, связанными крючком из лент прохудившейся одежды.  В кухне красовался домотканый половик, обшитый полинявшими тряпицами. Он прикрывал большое пятно тёмного дерева, оголившегося из-под краски от былой суеты хозяйки.
Интерьер и скарб были весьма аскетичными, но очень чистыми и добротными. В передней комнате вдоль двух стен с окнами стояли длинные широкие лавки, покрашенные той же эмалью, что и пол. Между ними, в углу – большой круглый стол, покрытый толстой бордовой скатертью с густой бахромой. Бахромой же, но только жёлтой, реденькой и невзрачной,  был оторочен и плюшевый  ковёр с оленями, висевший на третьей стене. Под ним – статный гобеленовый диван цвета хаки, с высокой спинкой в резной деревянной окантовке и откидными валиками вместо поручней. Вдоль четвёртой стены стояли симметрично на высоких чёрных ножках охровые комод и сервант. Между ними – лаковый журнальный столик с буржуазного вида брюхастым телевизором «Горизонт», прикрытым вышитой салфеткой. На всех окошках красовались белые двустворчатые занавесочки, украшенные ришелье , на толстых подоконниках в глиняных горшках и старых крынках цвели мохнатолистые глоксинии, герани и фиалки.
 В просторной спальне, появившейся у дома с рождением в семье очередного ребёнка, вдоль стены в рядок стояли три железные койки с кружевными подвесами и пирамидами подушек, застланные грубыми бело-голубыми покрывалами. Ещё одну широкую кровать частично скрывали от любопытных глаз небольшая белёная печь и поставленный поперёк комнаты, выкрашенный в грязно-синий цвет массивный резной шифоньер с замками-завёртышами. Возле квадратного окна с цветастыми ситцевыми занавесками стоял длиннющий стол, покрытый белой клеёнкой с коричневыми  ромбами и мельницами. На гладком полу – полосатые ленты половиков.
Интерьер кухни был и того скуднее: большой чёрный рот печи напротив окна, низкий рабочий стол, старая плита, узкий шкаф-колонка, холодильник «Свияга», на стене – деревянный судок  с разнокалиберными эмалированными блюдами. Тут же был и красный угол: большая старинная казанская икона Богородицы с обгоревшим боком в окружении мелких картонных и бумажных ликов святых. В прихожей были стол с лавками, зелёный посудный шкаф со стеклянными дверцами, умывальник, лаз на печные полати  да стена с торчащими толстыми гвоздями, использовавшимися в качестве крючков для верхней одежды.
Семёновна обошла избу, беглым взглядом обвела всё своё нехитрое хозяйство – ничто, вроде бы, не изменилось, взяла пластмассовое ведёрко и отправилась доить козу.
 Рогатая блондинка Маля да три рыжие несушки, мордастый серый Барсик да чёрная подлиза Жучка – все, кто остался с доживавшей свой век старушкой. Раньше и корова была, и овцы, и хряк, и белоснежные гуси, и на всех сил хватало. Теперь и с этими еле справляется, и, вроде как в скотине и нужды нет, а только жалко продавать их, да и скука без зверья-то совсем одолеет. Об этом уже в который раз думала Семёновна пока доила и выпускала Мальку на лужайку перед домом. Отворив дверцу курятника, она вернулась в избу, процедила молоко, налила его Барсику, вынесла хлеба с молоком Жучке… Ну вот, теперь можно и самой позавтракать! Настасья Семёновна помолилась, налила в приземистую фарфоровую чашку кипяток, побултыхала в нём чайный пакетик, густо намазала на ломоть ржаного хлеба брусничное варенье, выстручила из пластинок пять своих «обязательных» таблеток, перелила заварившийся чай в блюдце и принялась пить, дуя на него и глядя в окно. Туман понемногу рассеивался, стёкла отпотели, и стало четче видно доброе августовское утро. Семёновна с любовью смотрела на чинную трапезу козы, суетливое челобитие кур и жадное вылизывание миски собакой. Блюдо от Жучки убегало по влажной от росы траве – маленькая псинка ворчливо рычала и радостно виляла хвостом одновременно. Глядя на неё, Семёновна улыбнулась и неожиданно  вновь осознала, что сегодня день особенный, какой-то радостный и счастливый. Сытый Барсик вскочил на лавку рядом с хозяйкой и, жмурясь и урча от удовольствия, начал прихорашиваться перед своим ежедневным моционом. В отличие от многих других кошачьих он не заваливался спать сразу после завтрака, а совершал обход своих владений. К ним Барсик причислял не только территорию бабнастиного участка, но и весь частный жилой район, изобилующий милыми кошечками и породистыми разжиревшими котами-скопцами, драться с которыми – одно удовольствие: они всегда удирают.
Настасья Семёновна сгребла со стола таблетки, горстью высыпала их в рот, встала, подошла к ведру, стоявшему на печной плите, и ковшом зачерпнула прозрачной голубой воды. И вдруг поняла! И с каждым животворящим глотком осмысливала всё ясней и ясней причину своей нечаянной радости – у Семёновны в это утро ничто не болело! Ни суставы, ни голова, ни спина, ни желудок не требовали настойчиво внимания к себе изматывающей болью. По-девичьи ловко женщина скинула домашний халат, надела цветастое с белым воротничком платье и ажурный платок, взяла с вечера приготовленную корзину с ароматными яблоками и отправилась в храм.  Низко висящее  робкое  утреннее солнце грело правую щёку. И чувствовала Семёновна себя юной и наивной, ждущей от жизни только лёгкости и счастья. Вспомнилось ей, как возвращались с войны солдаты, и она с гурьбой других ребятишек из-за забора подсматривала во дворы празднующих соседей. Вспомнилось, как соседка Клавдия собиралась замуж за одноногого Фёдора, и маленькая Настя сделала ей к свадьбе бусы из рябины, а Клавка, получив подарок, толи из благодарности, толи от радости принялась учить её танцевать вальс на струганном полу своей старой избы в свете керосиновой лампы.
- С берёз, неслышен, невесом,
Слетает жёлтый лист.
Старинный вальс «Осенний сон»
Играет гармонист , - закрутилось в  голове у Семёновны, и в такт мелодии  по деревянному тротуару стучали каблуки её грубых туфель и окорённый батожок, который она использовала вместо трости: раз, два, три, раз, два, три, раз, два, три…
Кажется, она не дошла, а дотанцевала до белого здания небольшого храма, хоть и пришлось мысленно вальсировать на протяжении реальных пяти километров с батогом и корзиной в руках. Введенский храм стоял на берегу речки Чернушки, впадавшей в Щукинку с северной стороны. Он один сохранился в городе, пережив лихую годину без куполов и крестов с вывеской «Дом культуры». В восьмидесятых  был построен новый ДК, и с тех пор шло нескончаемое восстановление церквушки на скудные пожертвования прихожан.
В этот день в храме было многолюдно. Тёплые ароматы свечей и сена, которым по  ночам сушили некрашеные полы, смешивались со свежим запахом садовых яблок. Перед солеёй  в два ряда стояли длинные столы, заваленные открытыми пакетами, корзинами, вёдрами и тазами. Освящать принесли не только яблоки, но и огурцы с помидорами, и раннюю капусту, и кровавые капли-ягоды калины – всё, что вырастили и чем считали незазорным похвастаться прихожане. Большая армянская семья, владевшая мини-рынком, шумно ввалилась в храм перед самым началом литургии. Семёновна уже подала записки на поминовение, поставила свечки и примостилась с левого торца одного из столов. Коренастый глава армянского семейства отодвинул её локтем и водрузил   поверх семёновниной корзины огромный арбуз, затем ещё немного подпихнул старушку квадратной спиной, пропуская вперёд своих чернявых щекастых отпрысков, которые выкладывали на столы персики, виноград, гранаты, лимоны и бананы. Седеющая грушевидная армянка с невообразимо прекрасными глазами шлёпнула мужа по блестящей лысине и очень громким шёпотом сказала Семёновне:
- Женщина, извини!
- Дай Бог вам всем здоровья, - с лёгкой улыбкой и вполне искренне ответила та.
Богослужение началось.