Приподъездное трио. Отрывок из романа

На лавочке возле подъезда привычно расположились члены дворового информбюро. Желеобразная тётя Капа, как всегда, занимала добрую половину длинной скамейки. Она была главным знатоком всего происходящего в ближайших домах. Серпов никогда не видел тётю Капу ходящей. В детстве ему даже казалось, что она, как волшебница, с наступлением темноты исчезает, а с рассветом вновь материализуется на лавочке. Спустя десятилетия тётя Капа почти не изменилась: её пышные телеса по-прежнему дрожжевым тестом растекались по скамейке; маленькие глаза и нос терялись в перинах щёк; на лице, несмотря на преклонный возраст, не было морщин; только вот мелкие редкие кудри, которые из-за своей крайне ограниченной длины скорее не скрывали, а обнажали белую кожу тётькапиной головы, полностью поседели. Рядом сидела её закадычная товарка и полный антипод – тётя Нюра: сухонькая бойкая старушка с морщинистым лицом и большими впалыми глазами. В отличие от Капитолины, Анна была вездесущей: куда ни пойдёшь – в магазин ли, на почту, или в ЖЭК – обязательно встретишь её. Тетя Нюра помогала всем: не только вечно своей охающей  подруге (ходила в магазин и по инстанциям), но и бездомным кошкам, и пьющему дворнику дяде Мише, и мужикам, ремонтировавшим машины во дворе. Особенно ей нравилось участвовать в новых для себя делах, и вдвойне – в тех, где, как ей казалось, люди стеснялись попросить о помощи. Из-за этого тётю Нюру многие побаивались и старались обходить стороной, а сама она часто плакала, сетуя на людскую неблагодарность и ненависть. Довершал картину образ дяди Бори – коренастого лохматого старика с очень пышными, нависающими на веки бровями. Он присоединился к двум зазнобам незадолго до серповского отъезда в вуз, очевидно, выйдя на пенсию. Борис чаще всего молчал, лишь кратко отвечая на вопросы, и лишь его очень активная мимика свидетельствовала о том, что он никогда не теряет нить разговора. Но беда была тому, кто в присутствии дяди Бори затрагивал политическую и коммунальную темы: об этом он мог разглагольствовать часами, бранясь так, что тётя Нюра убегала сразу и даже статичная тётя Капа постепенно дематериализовывалась.
Выйдя из подъезда, Серпов поздоровался с ретивой до сплетен тройкой и продемонстрировал свою фирменную дружелюбную улыбку.
- Ой, Серёжа, а ты когда приехал? – пробасила тётя Капа.
- Вчера вечером, - искренне ответил Сергей, из сознания которого совершенно вылетела суббота по причине многочасового беспробудного сна.
- А у нас тут что вчера утром было! Ой, что было! – звонко затараторила тётя Нюра по-старчески срывающимся голосом. – Да, ты, небось, слышал про свою-то полюбовницу…
- Про какую любовницу? – не понял Серпов.
- Какую-какую! Про Инку, будь она неладна! – скороговоркой произнесла тётя Нюра.
- Ну, знаете ли! – вспыхнул Сергей и неожиданно для себя понял, что ни разу не вспомнил об Инне после того, как захлопнул за собой дверь её квартиры.
- Знаем-знаем, захаживал ты к ней по малолетству, да по неопытности…
- Да, ты не боись, - зычным голосом перебила подругу тётя Капа, - мы ведь не осуждаем: к ней кто только не ходил!
Дядя Боря приподнял вверх одну из своих косматых бровей и сально улыбнулся во все свои четыре передних зуба.
- Не в осуждение, а в рассуждение, - вновь затараторила тётя Нюра. – Ну, так слухай сюда.  Побежала Инка вчера утром в магазин, люди говорят, что за сигаретами, а Толик, это нынче хахаль ейный…
- Не ейный, а еённый, - придала рассказу солидности тётя Капа.
- Ну, да всё равно, - продолжала тётя Нюра. – В общем, Толик подкараулил её за углом и ножичком-то пырнул. Кровишчи-то было, кровишчи! Изменила ведь она Толику-то, а тот возьми и осерчай! Она уж лежала, а он всё выпытывал, кто к ней накануне ночью приходил. Случаем, не ты ли это был? Не ты ли?
Дядя Боря вытянул губы трубочкой, защёлкал языком и многозначительно закачал головой.
- Отстаньте от парня, - вступилась тётя Капа. – Сказано же вам – он вчера вечером только приехал!
 У Серпова кровь застыла в сосудах, и на пару мгновений он забыл, как надо дышать.
«Неужели её из-за меня…  убили?! – думал Сергей и тут же находил оправдание. – Ну, не я, так был бы кто-нибудь другой, с её-то образом жизни! Инна ведь слаба на передок. Все знают, что она – шалава! А что, если кто-то узнает, что я там был в ту самую ночь? Что если узнает этот самый Толик? Он и меня станет с ножом караулить? Что если узнает эта приподъездная троица? Прощай, репутация? Я же ни в чём не виноват! Она сама…»
Старухи, неправильно поняв причину его ступора, наперебой сочиняли всё новые и новые подробности момента трагедии: что-то про чёрную порченную кровь, про страстные шекспировские монологи. Серпов их не слышал, и только сигнал проезжавшей по двору машины, напугав его, заставил выйти из оцепенения.
- А похороны когда? – растерянно спросил Сергей.
- Какие похороны? Ты думаешь, что она того… окочурилась? – спохватилась тётя Капа.
- Ну-ка, брось-ка! Что ей будет? – снова, как из автомата, стала стрелять словами тётя Нюра. –  Как на собаке всё заживёт, вот увидишь! Увидишь! В больницу её увезли, в ренимацу. А его-то сразу тута под белы рученьки взяли и увели. В милицию ли, в прокулатуру, или сразу в тюрьму – я того не знаю. Спрашивала – не сказали. Я милиции-то тоже помогла – Людке с семой квартиры коляску качала, пока она в бумагах им расписывалась. Людка-то всё-всё видала. У неё ведь ребёнок-то неспокойный народился, токмо на улице и спит. Так Людка-то, почитай, по цельному дню с ним и шатается по двору. Вот и вчера она даже раньше Капы вышла. Говорит, Толик-то на ентой самой лавке и ночевал…
- Это я тебе говорила, - обиженно перебила подругу тётя Капа, - потому что это я его и будила.
Дядя Боря сдвинул брови так, что над его глазами образовался мощный коричневый козырёк.
- Да, дай ты мне досказать-то, - продолжила тётя Нюра. – Ну, так вот. Как Капа-то его прогнала, он ушёл и сел посередь двора – вон на те колёса, на коих ребятишки-то скачут. Потом к нему Юрик из углового дома подсел с пивом. Ой, а ты ведь поди-ка и не знаешь, что Юрик-то на работе себе спину дюже нарушил, теперь на бюллетне  уж который месяц и пьёт всё. Вот и вчера с самого-то утра они с ним пиво пьянствовали. Я за ними, почитай, десять бутылок собрала. А у них ещё в пакете было. Сколько – не знаю. Я пока бутылки-то мыла да носила сдавать, всё и случилось…
- Инка из подъезда вышла, - подхватила повествование тётя Капа, - серди-и-итая… Я ей: «Доброго утречка!», а она молчит – головой кивнула, и всё. Толик - как её увидал – побеждал, она – от него. Юрик тож хотел бежать, но не смог – тут же и упал…
Тётя Капа захохотала, запрокинув голову. Тётя Нюра захихикала, прикрыв рот рукой. Дядя Боря беззвучно затрясся, сморщившись так, что казалось, будто он вот-вот заплачет.
- Толик её уже за домом догнал, - продолжила свой рассказ тётя Капа, - так что  как резал он её, я не видала. Людка как раз с торца дома коляску качала – с неё и спрос. Как Инка заорала, Людка сиганула прям с коляской через дорогу, к ахтомату – милицию и скорую вызывать. Толика какие-то  прохожие скрутили и держали…
- А кто тот мужик – выяснилось? – осторожно поинтересовался Серпов.
- Из-за которого всё енто приключилось-то? – вновь затрезвонила тётя Нюра. – Да пёс его знает. Нихто его не видел. У нашей-то Верки Инка ключи оставляет на всякий случай. Так мы сёдня потихохоньку всё у ней дома-то проверили. Милиция-то не велела, а что делать, коль они сами-то ничего не говорят? Мы ведь ничегошеньки не тронули – просто посмотрели. И знаешь чего?
- Что? – насторожился Сергей.
- Никакого мужика-то там, парень, не было, - гордо провозгласила тётя Нюра. – Я-то это сразу поняла! Две чашки стоят, две стопки. Вдвоём они были: Инка и Толик. Что ему спьяну-то привиделось…
- Пора мне, тёть Нюр – на автобус могу опоздать, - неожиданно перебил старуху Серпов и через силу натянул одну из своих улыбок. – Доброго вам всем здоровья!