Медовый говор. Отрывок из романа

... из-за насмешек Лёшка почти не переживал: сразу, конечно, обижался, но оскорбительные слова в голове не мусолил. С тех пор, как ему пришлось резко повзрослеть, у него хватало и других проблем и забот. С друзьями стало уже не так интересно, но с большей охотой Лёшка стал бывать у старушки-соседки Анастасии Семёновны. Словами он не смог бы описать, почему его так тянуло в её дом, но чувствовал себя он в нём так, будто, придя с мороза, садился возле тёплой печи, притянув колени к подбородку, укрывался одеялом и пил дымящий сладкий чай из большой старинной чашки. Лёшка очень сильно смутился бы, если кто-нибудь узнал, что Семёновна иногда называет его ангелом и другими ласковыми словами. Это было как-то недостойно мужика и «батькиной смены». Но Лёшку так никто никогда не называл и ему почему-то это нравилось.
- Здрасте, тётя Настя, - радостно крикнул мальчик скрипучим ломающимся голосом, увидев, как Семёновна боком входит в узкую калитку, подпехивая бедром вперёд себя тяжёлую корзину. – Давайте помогу!
Лёшка наперегонки с Жучкой побежал навстречу её хозяйке, выхватил из узловатых ладоней нелёгкую ношу и, накренясь от веса, бодро зашагал в сторону крыльца.
- Здравствуй, Олёшенька, спаси Господи, - ответила женщина, пытаясь увернуться от собачьих ласк: грязных лап и влажного языка, которым Жучка стремилась коснуться иссохших старческих рук. – Ты замок-от  просто дёрни, не запёрто, я его повесила просто, шчоб знали, шчо меня дома нету.
Семёновна вслед за Лёшкой, тащившим корзину, поднялась по крутой лестнице, разулась у порога, привычно пригнулась, входя в низкий, но широкий дверной проём, и прямиком направилась в кухню – ставить чайник.
- Ты сади;сё, ангеле , сразу за стол, - крикнула она присевшему на порог мальчику, - чаю попьём с устатку .
Лёшка сел на скамью и заёрзал по ней в сторону окна. Настасья Семёновна помыла руки, принесла из кухни стакан со столовыми приборами, достала из шкафа две чашки с блюдцами и откинула белое льняное полотенце, закрывавшее чуть ли не половину стола. Под ним оказалось великое множество различных пирогов: больших и маленьких, открытых и закрытых, круглых, овальных, треугольных…
- Это я оно;вды  эдак те;шиласё , - будто оправдываясь, пояснила женщина. – Уж э;скуль  годков одна, а всё не научусё поманеньку стря;пати. Привыкла у;повод  обряжа;тьчо . Нравитчо мне это дело. Ты, па;ре , не гледи , что оне бледноли;цыё, не баски;ё , пироги-те. Постные оне, без яйча, но уходились ладно , кажись. Вота с капустой, с луком, со журавликой , варе;ньём разным, с грибам…
- Мамка вчера в лес ездила, говорит, нет грибов, - сказал Лёшка, чтоб поддержать беседу: очень уж ему нравилось, когда Семёновна начинала говорить по-старинному – тягуче, словно бы не говор это, а песня, с оканьем, ёканьем, чоканьем и малопонятными словами.
- Так это но;не  оне не наросли эшчо, а я лони;  набрала, - отвечала Семёновна. – Топе;реча  лето шибко  сухое, а грибы-те мокро любят. Вот дожжики пополивают, и пойдут оне. Погодь, я другую ширинку  накину , шчоб эту не замарать . Эта у меня баска;я: в лавку  да в черкву  ходить. А коли в одной всё, так засмеют люди-те – станут ба;еть : «Вон старуха непро;шлая  та;щитчо!» Барсик, ну-ко соходи; !
Семёновна вытащила из-под спящего на лавке кота свой в спешке брошенный платок, через порог вытрясла его, морщась от полетевшей шерсти, но надевать не стала: кинула грязный подшальник на печь и вынула из комода другой. Тем временем в кухне захлюпал носом кипящий чайник.
Вообще-то, в обычной жизни Семёновна говорила на всем привычном языке: её ещё полвека назад начали переучивать главные борцы с диалектами – телевизор и радиоприёмник. Но Лёшка любил местный говор, да и она сама будто становилась чуть моложе, произнося слова из своих детства и юности. Язык – он ведь как душа, как суть человека: и характер, и судьбу во многом определяет. А разве можно от сути своей отказаться? Иной вон только в большой город из села переедет – сразу нарочито акать начинает. И невдомёк дураку, что фальшь эта в глаза бросается, и с опаской к нему добрые люди относятся – нельзя доверять тому, кто себя в самом малом скрывает. Семёновна не то, чтобы гордилась своими корнями, но и отрываться от них не думала. Она прекрасно знала, что «вначале было слово…» Её же начало было диалектным, прозрачно-тягучим как свежий мёд, колюче-липким как репейник, сочно-пряным как молодой лук, густо-ядрёным как домашнее пиво и таким родным и настоящим как сама жизнь. Так что баб-Настя любила побаловать свой язык и слух окружающих диалектным  говором, от которого теплело на душе и поднималось настроение.
Пока пили чай с пирогами, Лёшка вдруг спросил:
- Тёть Насть, а ты зачем яблоки купила? У тебя ж своих много в этом году.
- Так это и есть мои. Я их в черкву носила освящать. Праздник ведь се;дни  – Спас яблочный иль по-другому - Преображеньё. Важный праздник. Вон там на угоре  черква была Преображенская, - ответила женщина, показывая сморщенной рукой на окно, за которым возвышался пустырь, - я её чельной  и не видала: до мене ешчо кресты да колокола посшибали нехристи. А сломали ковды  – я ужо замужом была, и троё робятишок. Большонькие ужо были…
По морщинистым щекам Семёновны вдруг потекли крупные слёзы. Она достала из кармана выцветший ситцевый платочек, вытерла им глаза и нос и, погрузившись в свои мысли, не стала продолжать рассказ. Лёшке было жуть как интересно, но его собеседница молчала, глядя остекляневшим взглядом сквозь мальчика на стену, и, словно механическая игрушка, всё откусывала и жевала пирог.