Серо-плесневое, своё, русское... Глава из романа

Небо ждёт нас. Нет, не на самолётах, вертолётах и ракетах. Оно ждёт даже не наших крылатых душ, выпорхнувших из тесных кожаных коконов, называемых телами, ведь то, что для людей загадочно и всегда неожиданно, в контексте вечности дело простое и вполне обыденное. Но каждый миг бескрайняя высота над нами ожидает простого и такого редкого внимания к себе. За это небо всегда готово благодарить чудесами и ни с чем несравнимыми полётами души, которые мы по своему горькому обычаю тут же забываем и не воспринимаем как что-то особенное, оправдывая себя инстинктом самосохранения. Ведь разве у кого-то хоть раз не случалось недолгого паралича лёгких от вдыхания пронзительного холода январских и августовских звёзд, когда донельзя высокое небо выглядит словно нервно истыканное иглой траурное полотнище, за которым скрывается истинный и непостижимый вечный свет? Или у кого не было сердечной аритмии от взгляда на напористых посланников небес – солнечные лучи? И тут вовсе не важно – первые они или последние, долгожданные или уже довольно надоевшие своей изнуряющей докукой: удивительным образом тёплые полосы, соединяющие нас с немыслимо огромным пылающим шаром, сбивают настройки людских кровонасосов. А что делают с нашей психикой тёплые ливни, под которыми даже умудрённые опытом солидные люди готовы прыгать и плясать словно неразумные младенцы?! Есть ли на свете тот человек, у кого не кружилась голова от длительного созерцания сменяющих друг друга причудливых образов ватных облаков? Какую палитру чувств вызывают грозные стариковские ругательства, доносящиеся сверху во время грозы! Тут и страх, и покорство, и непонятная злая радость… В общем, всякое прикосновение взглядом и мыслью к небесам тут же отзывается в каждом из нас, меняя мироощущение и тормоша спящие души. Но как страшно нарушать свой покой, разоблачать самообман, стирать иллюзорную видимость спокойствия и удовлетворённости! Потому люди и не смотрят вверх почти никогда. Лишь юные романтики да взбудораженные алкоголем, внезапной страстью или воспоминаниями взрослые запрокидывают изредка головы, чтобы поделиться с бесконечной и непостижимой высотой терзающими их чувствами и желаниями. В те же дни, когда никто не смотрит на небо, оно, словно забытый в пакете хлеб, покрывается серой мохнатой плесенью, которая всё растёт и растёт, достигая порой до самой земли. И споры этой плесени повсюду: они проникают в глаза и носы, раздражая их запахом сырости и своими невидимыми ворсинками, которые делают воздух густым и держат на весу мельчайшие дождевые капли…
Именно такое плесневелое утро должно было наступить сегодня для Семёна Петренко. Он это понял сразу, как только открыл глаза и всмотрелся в едва различимые контуры кучерявых деревьев и треугольных крыш за окном. Было ещё совсем темно, но серая тоска и запах плесени от предстоящего рассвета уже проникли в гостеприимный дом Яны Валериановны, видимо, через микротрещины в старых брёвнах. Петренко попробовал было закрыть глаза и снова заснуть, но сразу же понял, что не сможет – у него жутко трещала голова, а во рту была настоящая Сахара, по которой будто только что прошёл караван верблюдов, страдающих диареей. Семён встал, оделся и, качаясь и скрипя половицами, пошёл к ведру с колодезной водой, которое хозяйка благоразумно держала возле входной двери. Жадно всосав один за другим два литровых ковша, он сразу же понял, что перебрал, и выскочил на улицу так стремительно, как, казалось бы, невозможно двигаться в его нынешнем состоянии. За скрипучей дверью робкий и болезненный рассвет делал первые попытки продраться сквозь споры небесной плесени. Не замечая ничего, Петренко добежал до огорода и судорожно скорчился над нескошенным кустом лопуха, держась за забор и демонстрируя не лучший пример горлового пения…
Вообще-то, Семён не был сторонником обильных возлияний: он даже немного презирал тех, кто не умеет пить и не пьянеть, но, видимо, место здесь какое-то заколдованное. Вчера Петренко впервые за почти пять лет приехал туда, где совершил одну из самых больших ошибок в своей жизни и потерял лучшего друга. Брезгливо ходил он по выгоревшему торговому залу, осматривая искалеченные огнём стены, витрины и оборудование, пытался оценить убытки и никак не мог решить, что же делать дальше. С одной стороны, Семён был даже рад этому пожару: с того момента как Яковлев прислал ему документацию на половину их магазинов, всякое упоминание об этой торговой точке вызывало у Петренко острое чувство вины и неприязни к самому себе. Так что он не только не появлялся здесь, но и игнорировал все просьбы местной директрисы о решении проблем, требующих его личного присутствия даже не только в этом магазине, а и в близлежащем посёлке. Так вот и случилось возгорание: все сообщения Яны Валериановны о необходимости срочной замены проводки на чердаке магазина Петренко пропускал мимо ушей.
А директриса – молодец! Мало того, что самостоятельно все эти годы управляла магазином без хозяйской поддержки и делала очень хорошую выручку, так ещё и сейчас ни полусловом, ни намёком не упрекнула Семёна в случившемся – она, ведя Петренко по магазину, лишь громко вздыхала и поносила на все лады огонь, сожравший результаты её трудов. И это была вторая сторона вопроса, мешавшая хозяину прикрыть лавочку и забыть всё как страшный сон: очень уж жаль было Семёну эту бойкую бабёнку и не хотелось её ещё больше огорчать. Да и весь небольшой коллектив смотрел на Петренко с какими-то собачьими преданностью и доверием. Так что он не придумал ничего лучше, как оставить принятие решения до утра, рассмотрев предварительно примерную смету на восстановление магазина.
Валериановна пригласила шефа к себе. За время, минувшее с их последней встречи, она успела благополучно выйти замуж за своего овдовевшего одноклассника по имени Виталий. И пока коллеги пытались прикинуть почём нынче стеновые панели и витрины, добродушный толстяк со взглядом, выдававшим в нём подкаблучника, суетился около плиты. Когда примерно через час общая картина возможных расходов прояснилась, и хозяйка дома с гостем вышли к столу, на нём уже призывно дымились большое блюдо щей и сковорода картошки с грибами. Петренко пресёк попытки Валериановны выделить ему отдельную тарелку, но уступив в этом принципиальном вопросе, директриса не стала слушать обоснованные убедительными доводами отказы гостя от выпивки. Муж Валериановны усиленно тряс в своей мощной руке бутылку домашнего самогона, с коварством которого Петренко уже был знаком. Но усталость и эмоциональное напряжение взяли верх над разумом, и Семён поддался уговорам опрокинуть пару стопочек, мысленно пообещав себе вовремя остановиться. Не вышло. Вечер выдался до того душевным, что  Петренко чувствовал себя донельзя свободно, спокойно и радостно так, что и сам не заметил, как за парой стопок последовали тройка и четвёрка, а за одной пол-литрой – вторая и третья. Последнюю, правда, не осилили: вместе с ней хозяин принёс из спальни гармонь, и они все втроём стали по очереди петь частушки: Виталий – традиционные, Семён – те, что всплывали в памяти из детства и дядькиных кассет, Яна – матерные и до того неприличные, что её муж-гармонист краснел и подтыкал супругу локтем в бок. Петренко смеялся до слёз, а потом пустился в пляс, распустив волосы по плечам и со всей дури барабаня пятками по жёсткому паласу. В какой-то момент он скинул рубаху и хотел было покрутить её над головой, но помешал низкий потолок избы. Последнее что помнил Петренко –  откуда-то издалека прозвучавший голос Валериановны:
- Сёма, если у тебя карусель перед глазами, то ты сейчас не засыпай, а иди прочистись. Не то худо завтра будет…
Ужасно лень было вставать – не послушался опытную женщину и вот теперь расплачивается.
Когда Петренко смог, наконец, отойти от забора, уже совсем рассвело, и в доме послышались шаги. На пороге возникла заспанная и лохматая директриса, которая, кутаясь в ажурную шаль, со смехом крикнула Семёну:
- Что, карает?! Пойдём, подлечу!
- Вчерашним? Нееее, - тихим и хриплым голосом отказался Петренко, морщась от воспоминания о самогоне и от не к месту громкого голоса Валериановны.
- Тебе бы пивка сейчас, - чуть тише сказала та, - только дома у нас его нету. Погодь, я быстренько оденусь и до магазина сбегаю, там на складе его порядочно осталось. Потерпишь?
- Лучше я сам пойду. Как его открыть?
- Так ключом. Сигнализация-то сгорела.
Не дожидаясь каких-то просьб, Яна Валериановна поднялась в дом и вынесла большой ключ от амбарного замка и по виду новую фуфайку:
- Накинь, зябко по утрам – дело к осени… А может, всё-таки я сбегаю? Быстрее будет.
Петренко покачал головой и, взяв фуфайку, стал судорожно её напяливать, потому что внезапно его вдруг начало сильно трясти.
- Дойдёшь хоть? Не упружинит в канаву от такой-то дрожи? – напоследок спросила директриса и громко засмеялась своей шутке, но тут же вполне серьёзно добавила:
- Хотя выхаживаться нужно. Это помогает… Ну, иди с Богом!
Семён тут же развернулся, будто только и ждал отмашки, и нетвёрдой походкой зашагал в сторону дороги. Валериановна по-родительски перекрестила его вслед, хоть годилась она своему начальнику не в матери, а максимум – в старшие сёстры, и смотрела на удаляющуюся фигуру до тех пор, пока та не скрылась за поворотом.
Петренко не заметил, как дошёл до магазина. Всю дорогу он боролся с то и дело накатывавшими приступами тошноты, да и сильная головная боль не способствовала путевым заметкам. Открыв дверь служебного входа, Семён прошёл на склад и побросал в обнаруженный в кармане фуфайки пакет несколько бутылок пива. Он не выбирал – схватил первое, что попалось на глаза: делать всё приходилось быстро да к тому же одной рукой, потому что дышать Петренко мог только в рукав, чтобы не вывернуться наизнанку от тошнотворного запаха гари. Изрядно выпачкав светлую фуфайку об закопчённые стены, Семён еле выполз на улицу, сел прямо на крыльцо, с хлопком открыл одну из бутылок о завалинку и сделал первый глоток. Пиво было тёплое, горькое и, как показалось Петренко, невыносимо воняло последствиями пожара. Но делать нечего – надо пить. Решив, что если глотать через какой-то промежуток времени,  то будет не так противно, да и больше вероятность – сохранить пиво в себе, Петренко начал мысленно считать до пятидесяти между каждым прихлёбыванием. Оказалось, что это не так уж и просто: жажда мучала нестерпимо, и Семён еле сдерживался, чтобы не заглотить всё это препротивное пойло за раз.
Он выпил уже с треть бутылки, сидел, опустив голову, и считал мучительные секунды до следующего глотка, когда неожиданно прямо над ним прозвучал хриплый голос:
- Здравствуйте, добрый мил-человек! Пивком не поделитесь? Уж больно трубы горят…
Не поднимая головы, Петренко исподлобья оценивающе посмотрел на своего потенциального собутыльника: перед ним стояло некое олицетворение «Пятидесяти оттенков серого». Нет, не в смысле человека с ярко выраженными сексуальными БДСМ-наклонностями, а в самом что ни на есть прямом смысле: бесформенная одежда, пыльная обувь, когда-то давно стриженные под машинку волосы, трёхдневная с проседью щетина на впалых щеках незнакомца - всё это было различных по насыщенности серых оттенков. Даже цвет его лица отдавал какой-то серостью табачного дыма. И только глаза поражали и пугали своей неестественно бледной и какой-то слепой голубизной. Посмотрев в них и чего-то испугавшись, Петренко тут же опустил взгляд долу и увидел стоящий на земле пакет с пивом. Почему-то вид этого полиэтиленового мешка, ласково называемого маечкой, возбудил в Семёне негодование, и он со злостью пнул по логотипу своего магазина. Пивное нутро пакета отозвалось весёлым звоном. Незнакомец трактовал этот жест в свою пользу:
- Что, можно самому взять пузырь?
Петренко машинально кивнул. Серый человек взял себе одну бутылку, привычным движением открыл её дешёвой зажигалкой и уселся на крыльцо рядом с Семёном, то ли желая отблагодарить его душевной и содержательной беседой, то ли рассчитывая на продолжение банкета.
- Пахан, - представился он, протягивая большую мозолистую лапу, которую предварительно вытер о штаны.
- Семён, - ответил Петренко и тоже провёл по джинсам ладонью, но уже после рукопожатия.
От Пахана плохо пахло, и Семён, морщась, отодвинулся, насколько это позволила ширина крыльца. Серый человек будто не заметил такого очевидного проявления отвращения, а, напротив, воодушевлённый новым перспективным знакомством, расслабился и решил исключить из своей речи все «политесы»:
- А я тебя знаю, нах. Ты из Щукина, нах. Хозяин нашего магазина. У Трояновны сёдня ночевал, вот тебя, нах, и карает.
Пахан громко захохотал, широко распахнув рот, в котором не хватало доброй половины зубов.
- Она ж, вроде, Валериановна по батюшке…
- Янка-то, да, по батяне Валериановна, а по сути – Трояновна, нах.
Абориген ненавистного Семёну села снова заржал, а, успокоившись, добавил:
- Ты помнишь, нах, «Трою» ?
- Это с конём-то?
- Вроде что-то типа того…
- Не, я тогда ещё не родился, - пошутил Петренко.
- Да ну, нах! Мы с тобой поди ровесники. Только ты не помнишь её. «Трою»-то, а её ж все, нах, пили…
Семён во второй раз посмотрел на своего неожиданного собеседника, только теперь удивлённо и более пристально: на первый взгляд он решил, что имеет дело с пенсионером, но тот сейчас утверждает, что ему всего-то около сорока. Лицо серого человека было, как весеннее поле, глубоко вспахано временем, и когда он говорил, в бороздах морщин то и дело показывались светлые полоски кожи, как ростки памяти о чём-то давно потерянном. Курил Пахан что-то дешёвое, без фильтра, что в наше время надо очень постараться найти, а без давней привычки и искать не стоит. Нет, ему явно за шестьдесят, а то и все восемьдесят.
- Да, долгонько мы с тобой, брат, живём, - словно угадав мысли Семёна, продолжил Пахан (при этом он постоянно сплёвывал липнущий к губам табак). – Я вот даже в совхозе, мать его, поработать, нах, успел. Нах, недолго только. В девяносто шестом кашу  кончил, нах, и в армейку; а как дембельнулся, погудел лето, и мать меня пристроила на «Т-150». Других-то дураков на эту махину, нах, не нашлось. Как папа Карло до следующего лета, а потом опять загудел – меня и выперли, нах. Хотел осенью вернуться, а уж трактор мой за долги, нах, продали, а на двор сам не пошёл: чё я чокнутый? Телят кормить – это, нах, бабье дело. Стрёмно, нах. Так и шатался по шабашкам: кто что предложит, то и делаю, нах. Бабок ещё много было: то дров им наколешь, то что по огороду поможешь, то какую работу в избе сделаешь – пузырь-два всегда дадут, нах. А то и деньжат подкинут. Так вот и жил, нах. Да своим хозяйством ещё: у матери-то - огород и скотина. А потом и совхоз постепенно развалился. Так что все как я стали, нах, жить.  Ну, а позже всем бывшим совхозом мужики наши ООО «Лесвор»  организовали. Тут уж зажили! Я, нах, и сегодня так – на вольных хлебах, точнее, нах, на поваленных ёлках и соснах. Тут уж вволю не попьёшь: в любой вечер, нах, могут на работу позвать. А если не можешь – другого найдут. Вот и думай, нах: пить или не пить.  Меня вот теперь всё реже зовут. Проблемы у меня с этим делом (Пахан щёлкнул себя по шее): как начну – не могу остановиться, нах.  Знать бы, конечно, когда на работу, сдержался бы, нах, вот те хресь (он перекрестился по-старообрядчески, двумя пальцами, между которыми торчал догорающий окурок)… М-да… Только кто ж этих проверяющих проссыт? За нашим лесником ещё можно уследить, мать его, а с районными и областными проверками хрен угадаешь. Тут вот, нах, попались – штрафанули на двести тыщ, по сорок косарей на рыло, нах, так я месяц в завязке был – долг отрабатывал.
- А что, нельзя как-то в рамках закона лес рубить? – поинтересовался Петренко.
- Да ну, нах! – махнул рукой его собеседник. -  Делянку-то выбить ещё надо! А и выбьешь, так дадут болотину с тремя хилыми берёзами, а отчитаются, нах, что сто вековых сосен дали повалить. Своим-то – свату да брату, и местным нашим пизнесменам, понятно, хорошие места выделяют, нах!
- А почему к ним не идёшь работать?
- Да ну, нах! Жадные они все – платят копейки, а ведут себя как эти… ну, как их, нах… меценаты, во!  Людей за дураков держат, будто мы не знаем, сколько лес стоит. А работать у них шесть дней в неделю надо, ввели крепостное, нах, право!
Пахан с шумным и неприятным хлюпаньем втянул носом хмурый утренний воздух, кашлянул и смачно плюнул сквозь дыру между тёмными зубами. Петренко сморщился от вновь накатившей тошноты и, отхлебнув из бутылки, спросил:
- Много их у вас, лесных бизнесменов-то?
- Достаточно - нам, нах, хватает: двое айзеров и трое своих, доморощенных. А понтов-то у них у всех! У-у-у… Круче, нах, только яйца. Ну, ладно чёрные превозносятся. Что с них взять-то? Так ведь и наши, нах, туда же! Сосед вот мой бывший, Руся. Как поднялся, раз только дал на опохмел. У сельсовета я как-то встретил его с мужиками неместными какими-то, подошёл поздороваться, а он и рожу, нах, воротит. А потом такой и заявляет мне: «Зови меня при партнёрах Русланом Игоревичем». Ага, щас! Я его, сволочь, в обоссаных колготках помню, нах, и должен по имени-отчеству? Поклониться, нах, не надо?!
- Не любишь ты нашего брата…
- А за что вас, нах, любить-то?! Откуда у одних людей деньги, если у большинства их нет? Разве ж это, нах, честно?! И вся жизнь ваша – сплошная, нах, показуха: машина – не машина, телефон – не телефон, дом – не дом. Любите, чтоб вам завидовали. А я бы взял, нах, «АК-47» и пошёл бы, нах, раскулачивать, как сто лет назад…
Пахан внезапно замолчал, поняв, что сболтнул лишнего, и, опасаясь быть изгнанным с крыльца, быстро достал из пакета две бутылки пива. Семён наблюдал за ним краем глаза и еле сдерживал смех. Пару раз метнувшись в стороны, серый человек осторожно сел на прежнее место и продолжил свой монолог более спокойно:
- Вот и Трояновна, нах, туда же: родственников не признаёт. Я ведь ей свояк или деверь – не знаю, нах, этих прозвищ. А только брательник мой женат на ней был, и дочки её племянницами мне приходятся. Щас уж они большие, в городах, нах, живут. У Кристинки уж трое детей, а у Алинки один пока. Так что Трояновна твоя уж четыре раза бабушка, нах. А, гляди-ка, замуж вышла недавно! А брательника-то моего, Вована, поди, и не поминает, нах. Она ведь его и загубила. Ну, выпивал мужик. А у нас тут трезвенников не найти, нах. Климат что ли такой или место плохое: изредка пьют даже язвенники. Ну, поучил её Вован пару раз по пьяни. Так ведь бьёт – значит любит! А уж он её крепко любил. Как выгнала, стал пить постоянно: очень сильно горевал. Если не вусмерть напивался, всё к ней ходил, нах. Вот уж и погромил Вован ей всё! Девки всё к участковому бегали – родного батьку, нах, сдавали. А потом помер он: утонул или утопился – никто не знает, нах. Земля пухом. А всё эта твоя Трояновна!..
- Ты так и не сказал мне, почему её Трояновной прозвали.
- Так барыжила она этой «Троей»-то. Ну, ночников тогда не было ещё, нах…
- Ночников?
- Ага, магазинов круглосуточных. А ведь сколько водки не бери – всё равно два раза бегать, нах. Вот и бегали все к ней, к Янке-то, за продолжением. У неё, нах, и водка, и самогон, и портвейшок, и пивко всегда имелись, а только «Трою» тогда больше всего брали. Денег-то у людей не было, нах, а праздника хотелось. Мне мать на отвальную даже в этой самой «Трое» шашлыки мариновала, нах. Вован же с Трояновной тогда вместе ещё жили, так на нас она не наживалась, нах. Я ведь и с девками её тетёхался…
- А у самого-то тебя дети есть?
- А как же! Анька и Санька. Только моя Кикимора сбежала от меня, нах, и ребятишек, нах, с собой, нах, прихватила… м-да…
- Наверное, когда сидел, жена-то ушла…
- Кто сидел? Не-е-е… Я не сидел.
- А что ж тогда паханом назвался?
- Так зовут меня так: Павел, Паха, ну, или Пахан Барда.
- Странная у тебя фамилия…
- Барда-то? Не-е-е, это не фамилия. Барда-то – это брага, нах, по-нашему, по-колхозному. Да ты, поди-ка, нах, и не пивал такого никогда… Забористая штука! Дед у меня большой был специалист, нах, по этому делу, вот и прозвали его – Петро Барда, нах. За ним и отца моего Васьком Бардой величали, ну, а следом, нах, и у нас с брательником, значит, та же кликуха. А фамилия у нас всех, нах, Коноваловы. Да ты же знаешь – у Трояновны-то тоже такая, нах, была…
Пахан замолчал и, открыв очередную бутылку, начал глотать из неё так жадно, словно не было до этого трёх выпитых поллитровок пива, а сам он долгие часы провел на жаре, не имея доступа к источнику влаги. Кадык его при этом с щёлканьем и хлюпаньем динамично двигался вверх-вниз по жилистой шее, как маленький ребёнок, прыгающий от радости. Опустошив эту бутылку, серый человек взял другую, а за ней - ещё и ещё.
Так и сидели они ещё долго в полном молчании, время от времени поочерёдно открывая бутылки и отходя за угол. Пахан всё мечтал, что скоро возьмёт себя в руки - будет работать часто, и считал, сколько всего можно будет купить, если не пьянствовать. Но все его фантазии почему-то неизменно заканчивались обмыванием очередного возможного приобретения, на которое он даже в мечтах очень долго копил – Пахан злился, понимая, что за обмыванием последует запой и столь желанная покупка будет в итоге обменяна на пару бутылок. Он начинал думать о другом, но мысли его всегда приходили к большему или меньшему по масштабам застолью. Почему так получается, серый человек не понимал, но и исключить спиртное из своих мыслей не мог: ни радость, ни горе не был он в состоянии вынести без притупляющего чувства действия алкоголя.
Петренко, у которого после первой бутылки прекратились приступы тошноты, и утихла головная боль, думал в это время о вечном. Его почему-то рассказы Пахана натолкнули на философские размышления о смысле жизни. Вот для чего, например, существует этот серый человек? Какая от него польза? А сколько бы всего хорошего мог сделать этот самый Пахан, если бы не попал в подчинение к зелёному змею! Он ведь, наверное, умеет очень многое и тяжёлой работы не боится. При этой мысли Семён краем глаза посмотрел на натруженные ладони потомственного Барды и сравнил их со своими тонкими ухоженными пальцами - ему стало почему-то стыдно за себя: он-то сам ведь ничего тяжёлого не делал, да и не умел никогда. Словно и не мужик он вовсе. А что? Так и получается: деревьев не сажал, ни дома, ни захудалой сараюшки не построил, сына не растил… Да что там сына! Его ведь нет, а вот родную дочь, Алёнку, он почти без боя уступил злой и глупой тётке, которая своим эгоизмом разрушила его семью, жизни его дочери и жены. Так зачем он сам, Семён Петренко живёт на свете? Какой от него толк? Что хорошего он сделал людям? Играючи сводил с ума женщин, ни лиц, ни имён которых он сейчас не мог почему-то вспомнить; становился причиной гибели их семей, причиной их поломанных судеб… И ладно малознакомые бабы – ну, в самом деле, не проверять же штамп в паспорте перед началом этого самого – тут ещё можно кое-как заткнуть чёрствым куском глотку своей совести, но к Райке-то он зачем под подол полез? Других что ли ему не хватало? Она ведь ему никогда даже не нравилась! Наоборот, раздражала своей наглостью и вызывающими нарядами. Как же он хотел от неё избавиться! Вот и избавился: от Райки, а заодно и от лучшего друга. Красавчик! Молодец!  Но более всего терзало Семёна даже не предательство, которое он частично мог оправдать неспособностью пересилить буйство плоти, а гнусное и подлое отречение от единственного близкого человека, от лучшего друга, от того, что делало его жизнь чище, духовнее и осмысленнее - от светлого чувства товарищества и надёжного плеча рядом. А что теперь? Как жил он эти пять лет после предательства? Как-то машинально и бессмысленно. Что приносило ему радость? Отражение в зеркале? Но разве он что-то делал для того, чтобы стать красивым? Нет, он просто таким родился. Значит, нет никакого повода для гордости или завышенного самомнения. Что ж тогда бахвалиться числом разбитых женских сердец? Нет и в этом никакой его заслуги. Да и вообще ни к чему он не прилагал особенных усилий, бездумно и нагло пользуясь тем, что было дано ему от рождения, тем, что ниспослано свыше…
Петренко запрокинул голову, чтобы увидеть то место, откуда, по его мнению, сыплются на людей все приятные и не очень подарки, но неба над головой почему-то не было. Вместо него разрослась от самых крыш приземистых деревенских домов и до бесконечности какая-то гигантская плесень, влажная и пористая. И показалось Семёну, что именно он – её источник, именно от него разрослись эти огромные споры, захватившие всё от земли до неба. Он, Семён Петренко – тот самый никому не нужный и всеми забытый продукт, в котором произошли необратимые гнилостные изменения, настолько сильные и масштабные, что вышли далеко за пределы физического тела.
- Эй, кто там есть? – мысленно крикнул он вверх, туда, где раньше всегда были небеса. – Высший Разум, Бог, Аллах, Будда… Я не знаю, как к Тебе правильно обращаться, но объясни мне, пожалуйста, как так получилось, что в Твоём таком логичном мире, где всё на своих местах, ЦЕЛЫЙ ЧЕЛОВЕК оказался вдруг лишним? И почему это произошло именно со мной?!
Плесень как будто немного отступила, и с её спор посыпались на землю капли влаги, превращая вытоптанный участок возле магазинного крыльца в неровную поверхность Луны. Опустив лицо, на которое упало враз несколько противных плесневых клякс, Петренко наблюдал за появлением всё новых и новых кратеров на тропинке. И подумалось ему, что всего лишь несколько десятков лет назад, Луна была для людей только украшением ночного неба с некими мистическими и поэтическими способностями, а теперь, гляди-ка ж ты, и люди по ней ходят, и машины, созданные ими, ездят. Вот сколь велика сила человеческого желания, сила поставленной цели!..
Так вот в чём, оказывается, дело: если есть цель в жизни, то и смысл у неё появится! И пусть даже стремление твоё кажется кому-то глупым, страшным или смешным, но тебе-то есть ради чего просыпаться по утрам! Но, с этой точки зрения получается, что существование какого-нибудь алкаша или наркомана более оправдано и осмыслено, чем конвейерное движение жизни Семёна Петренко. То есть не он, а рядом сидящий Пахан более гармонично вписывается в целостную картину нашего логичного мира? Нет, тут что-то не так!..
Петренко снова внимательно посмотрел на серого человека: тот сидел, скукожившись, шмыгал носом и плакал пьяными слезами. Семёну стало почему-то нестерпимо жаль его: этот Пахан, как Голум, стремится к «своей прелести», не зная покоя. Он весь иссох, к людям относится с подозрением, готов пресмыкаться ради порции алкоголя, но и добыв её, не получает удовлетворения… Ой, как же страшно так жить! Петренко захотелось хоть как-то утешить Пахана, поддержать его, но ничего лучше, чем угостить Голума очередной бутылкой пива, придумать Семён не смог. Он потянулся было к пакету, но в нём уже ничего не было, и только небольшой камешек, положенный, видимо Паханом, мешал вспорхнуть лёгкому целлофану. Петренко встал с крыльца и снова пошёл в магазин. Освободившись от приступов тошноты, теперь он смог осмотреть уцелевший товар более тщательно: покопавшись, взял себе хорошего тёмного пива, а Пахану – бутылку качественной настойки, решив, что он ей больше обрадуется. Но когда Петренко вышел, серый человек уже лежал тут же на крыльце в позе эмбриона и мирно посапывал. Аккуратно вложив настойку Голуму за пазуху, Семён запер магазин и, качаясь, побрёл обратно к дому директрисы.
Там его уже ждал нехитрый завтрак из горячей глазуньи, огуречного салата и толстенных бутербродов со сливочным маслом. Яна Валериановна прямо с порога весело спросила его:
- Ну, что, полегчало? Есть будешь?
- Неа, - тихим голосом ответил Петренко, - повеситься охота…
- Ишь, чего удумал! Ты мне тут не дури! Это ведь не твои мысли, а самогон вчерашний с сегодняшним пивом в тебе говорят. Или ты что покрепче там выпил? – так же игриво продолжила диалог директриса.
- Да какая разница, что я пил?! – неожиданно заорал Семён.
Он скинул фуфайку, бросил её на пол, открыл пинком дверь, уже наклонился, чтобы выйти, и даже одной ногой переступил через порог, но Валериановна успела схватить его за локоть.
- Ну что ж ты такой обидчивый-то, а? – примирительно спрашивала она, с неестественной для женщины силой затаскивая своего начальника обратно в дом. – Пошутила я просто… Ты, Сёма, поделись, что случилось, глядишь, и отляжет от сердца у тебя…
При этих словах директриса усадила Петренко на кухонный диванчик прямо за накрытый стол, сама шумно плюхнулась рядом, перекрыв ему своим сочным телом единственный путь для побега.
- Ну что, брат, рассказывай, - как-то чересчур участливо произнесла Валериановна, кладя руку на плечо Петренко.
Он же сидел, насупившись, и всем своим видом давал понять, что не расположен к задушевной беседе. Попытав его пару минут и поняв, что это бессмысленно, директриса крикнула куда-то вглубь дома:
- Виталь, ты скотине-то дал?
- А как же?! – эхом отозвалось из темноты дальней комнаты.
- А Николаевне масло отнёс?
- А то!
- Ну, доставай пузырь – у нас ЧП!
- Ян, может, не надо? – показалось из-за двери круглое лицо директрисиного супруга. Но, только взглянув на Петренко, Виталий сразу же всё понял, снова исчез  и уже через минуту сидел за столом и тряс из стороны в сторону запотевшую бутылку. В этот раз Семён уже не сопротивлялся: в то время как Яна и Виталий только пригубили из своих стопок и тут же принялись усиленно хрустеть огурцами, гость их выдохнул, влил разом всё содержимое рюмки себе в глотку и только лишь занюхал, наклонившись над тарелкой с бутербродами.
- Что, Сём, закуска градус крадёт? – вновь засмеялась Валериановна.
- Ты смотри, брат, неосторожный опохмел может превратиться в запой, - тихо так и буднично предостерёг муж директрисы.
Петренко обиделся и хотел было снова предпринять попытку к бегству, но, вспомнив, что единственный путь к свободе закупорен пышным телом хозяйки дома, схватил со стола бутылку, налил себе и, прежде чем кто-то что-то успел сообразить, выпил залпом, занюхав в этот раз волосами Валериановны.
- У-у-у, как всё запущено! – констатировала она в тот момент, когда Семён, обхватив её голову своими тонкими ладонями, наклонил и притянул к своему носу.
Виталий улыбнулся этой сцене, а обидчивый гость снова насупился, но так и не проронил ни слова, только шумно дышал, широко раздувая ноздри.
- Да-а-а, туго дело, - после некоторой паузы произнесла Яна Валериановна. – Ну, что ты, ей-Богу, как маленький?! Что хоть у тебя произошло-то? Мы ж не в курсе, чем тебя и утешить, если не расскажешь. Поделись – легче станет. Обидел тебя что ли кто?
Семён замотал опущенной ниже плеч головой и вновь потянулся к бутылке, но Виталий вовремя отодвинул её подальше, чтобы гостю было не достать.
- Токсикоз замучил? Головокружение? – в шутливой форме продолжила свой допрос хозяйка дома. – Так это у нас, у баб, подолгу тянется и заканчивается большой опухолью на животе, а у тебя скорёхонько пройдёт.
Она опять засмеялась, и от этого неуместного, с точки зрения Петренко, веселья у него будто вскрылся душевный нарыв, из которого обильно потекла, облачившись в слова, вся гниль бессмысленного существования этого красавца  и баловня судьбы. Семён говорил и говорил, обличая себя не только в неблаговидных поступках, но и в злых помыслах: он словно испытывал какое-то странное мазохистское удовольствие от поливания собственного образа грязью и помоями. Виталий только делал вид, что слушает, то и дело наполняя рюмку гостя жениным самогоном – исповедь Петренко была ему не интересной, более того – кощунственной: муж Валериановны искренне не понимал, как можно быть настолько неблагодарным удачной судьбе да ещё и жаловаться. Примерно через полчаса хозяин дома под каким-то благовидным предлогом покинул это выступление анти-стендапера, его же супруга внимательно и терпеливо прослушала всё сказанное её шефом от начала и до конца. Она также считала, что Петренко «с жиру бесится», но знала, что всем людям в тяжёлых – пусть даже и надуманных - обстоятельствах необходима поддержка. Кто его знает, этого избалованного красавчика: вдруг и вправду повесится?! Валериановна сидела вполоборота, облокотившись одной рукой на стол и подперев кулаком щёку. Иногда она кивала в ответ на риторические вопросы и смотрела на Петренко так пристально, будто хотела сквозь физическую оболочку разглядеть все его мысли и чувства, о которых он решил умолчать. Монолог Семёна закончился, когда он, будучи уже изрядно пьян, начал засыпать прямо за столом, тогда Яна нарушила своё молчание и спросила:
- А жена-то замуж вышла?
- Чья жена? – не понял Петренко и замотал головой, пытаясь стряхнуть с себя прилипчивый и тяжёлый алкогольный сон.
- Ну, твоя-то бывшая…
-А как же! Лилька у меня красивой невестой была, да и я у неё ничего такой был: все девки ей завидовали!
- Я про после развода спрашиваю: вышла замуж она за другого кого или так и живёт одна?
- Неее, она, кажись, по мне всё сохнет, только в жизни не признается – такой вот поперечный характер.
- Ну, так надо попробовать всё заново с ней начать, если ты за столько лет лучше никого не нашёл. Молодые ведь ещё! Я вон и то…
- Надо подумать, - перебив Валериановну, буркнул Петренко уже не в силах поднять голову.
Директриса позвала мужа, и вместе они утащили своего гостя на кровать. Уже лёжа он много раз подряд пытался набрать номер телефона Лильки, но ничего не выходило…
Этот готический день для Семёна Петренко закончился, едва начавшись.