Последний звонок-2

С чего всё началось? Пожалуй, с той самой минуты, когда я переступил порог анапского санатория. Шестьдесят лет по паспорту — но в душе всё тот же безудержный искатель приключений.

Санаторий средней руки, но женщин здесь — как в картинной галерее: каждая по-своему хороша, каждая будто ждёт, чтобы её заметили. Я невольно скользил взглядом по лицам, оценивал походку, улыбки, жесты. И чем больше смотрел, тем сильнее чувствовал странное разочарование.

Вспомнилась парадоксальная истина: когда выбор безграничен, выбор становится невозможен. В пустом магазине всё просто: два товара на полке — бери любой, не нравится — уходи. Но когда перед тобой изобилие, начинаешь мучиться сомнениями: а вдруг следующий вариант окажется лучше? А вдруг я упущу что-то по-настоящему ценное?

Здесь же, в санатории, женщины словно сошли с обложки глянцевого журнала: безупречные причёски, тщательно подобранный макияж, взгляды, полные невысказанного приглашения. Порой казалось, стоит лишь кивнуть в сторону своего номера — и начнётся негласное соревнование за моё внимание.

Я попробовал завести знакомство. И почти сразу осознал: за внешней привлекательностью скрывается однообразие. Наши встречи напоминали санаторные процедуры — чёткие, предсказуемые, лишённые подлинной страсти.

Утро начиналось с массажа, затем следовал кислородный коктейль, велотренажёр, душ Шарко — и, наконец, кульминация вечера: та самая «оздоровительная гимнастика», уже ожидающая меня в постели. Всё по расписанию, всё по правилам. И ни капли настоящей жизни.

В какой-то момент я понял: изобилие выбора не приносит счастья. Напротив, оно превращает отношения в механическую рутину, где чувства подменяются ритуалами, а близость — расписанием. И тогда я задался вопросом: а существует ли вообще та самая, единственная, или это лишь иллюзия, порождённая избытком возможностей?

Сердце колотилось, как после восхождения на Эльбрус. Пора было принимать лекарство — ишемия не шутит, может прихватить в любой момент.

Трёх дней санаторного «романтического марафона» хватило с избытком. Я насытился этим до отвращения. «Хорошего понемногу» — мудрая пословица, и я наконец осознал её истинность.

Одна из моих «пациенток» никак не желала отступать, разыгрывая пылкую влюблённость. Пришлось резко осадить её — иначе не понимала. Чтобы пресечь дальнейшие поползновения, я сменил тактику: облачился в роль печального, неприступного мужчины и достал из сумки давно припасённое обручальное кольцо.

Вскоре я начал откровенно уставать от этого бесконечного «женского театра». Каждая играла какую-то роль, стремилась предстать не собой, а кем-то иным — более эффектным, загадочным, желанным.

Знаю, многие (особенно женщины) сейчас осудят меня: «Вот ещё, возомнил себя Аленом Делоном!» Но дело вовсе не в самолюбовании. Статистика — упрямая вещь, и она на моей стороне.

Я провёл нехитрый мысленный эксперимент: попытался вспомнить хотя бы одну женщину, которая в этой санаторной среде оставалась бы собой — без масок, без игры, без стремления произвести неизгладимое впечатление. И не смог.

Это открытие обескуражило. Казалось бы, курорт — место для отдыха, для расслабления, для естественности. Но вместо этого — непрерывный спектакль, где каждый актёр стремится переиграть другого.

И чем дольше я наблюдал эту картину, тем яснее понимал: проблема не во мне. Проблема в самой атмосфере — в этом искусственном мире, где искренность становится редкостью, а подлинное чувство подменяется набором заученных жестов и фраз.

Теперь моя главная задача — сохранить себя в этом водовороте притворства. Не поддаться общему безумию, не начать играть собственную роль. Просто оставаться человеком.

Если взглянуть на тот заезд трезвым взглядом — без эмоций, с холодной статистикой в руках, — картина вырисовывалась любопытная. На десять «расфуфыренных» женщин едва ли набирался один мужчина. И не просто мужчина, а именно подходящий — тот, кто не вызывает жалости или снисходительной улыбки.

А я, если разобраться, выглядел вполне презентабельно. Да, за плечами шесть десятков лет — но какой «пробег»? Ухоженный, без кричащих дефектов, с чётким жизненным маршрутом. Не «перекрашен», не «перепродан» — один хозяин, одна история. Зимой — умеренная эксплуатация, летом — неспешные поездки на дачу. В общем, надёжный вариант: бери и пользуйся. Главное — не забывать «охлаждающую жидкость» подливать вовремя. Перегрев недопустим: иначе придётся разбирать весь «мотор» по винтикам.

Но вот случился новый заезд — и картина резко изменилась. Новые постоялицы прибыли словно с распродажи подержанных авто. При ближайшем рассмотрении — сплошь «вторичный рынок». Глянешь — и сердце сжимается: ни ремонта, ни дальнейшей эксплуатации. Разве что на запчасти разобрать…

Я невольно сравнивал: прежние «экспонаты» хоть и играли роли, но сохраняли внешнюю привлекательность. Эти же будто специально демонстрировали все изъяны — и физические, и душевные. Словно кто-то намеренно собрал коллекцию «бракованных товаров», чтобы показать: вот она, изнанка курортного блеска.

И в этой контрастной галерее я вдруг осознал свою новую роль. Не желанный трофей, не объект охоты, а… индикатор. Живой тест-драйв, показывающий: даже в мире, где всё выставлено на продажу, ещё остались те, кто не спешит сдавать себя в аренду. Те, кто ценит не количество пройденных километров, а качество маршрута.

Так я стал невольным судьёй этого странного аукциона. Смотрел, оценивал, сравнивал — и понимал: чем больше вокруг «подержанных надежд», тем ценнее оставаться «новым экземпляром». Пусть даже с небольшим пробегом.

Я и не ожидал, что в этом привычном водовороте курортных знакомств случится нечто по-настоящему неожиданное. Ко мне подсадили новенькую — и поначалу я даже не обратил на неё внимания.

Но стоило приглядеться… Она словно явилась из другого мира. Никаких следов пудры и подтяжек — только естественная, почти трогательная чистота облика. Губы — обычные, человеческие, без этих гротескных «шлангов», растянутых на пол-лица.

А главное — её женственность. Не наигранная, не вымученная, а подлинная, органичная. В ней читались те самые признаки, о которых давно забыли: смущение, покорность, чистота взгляда. Я невольно вспомнил чеховскую «Даму с собачкой» — но та была юной, а этой, судя по всему, уже за сорок. Может, чуть больше, может, чуть меньше — какая разница? С некоторых пор все женщины для меня стали молодыми.

Меня завораживали её манеры. Как она держала вилку и нож — будто те жили собственной жизнью, осторожно выполняя предначертанные им функции. А как она пила кофе… Двумя пальчиками, едва касаясь края чашки. Как та не выскальзывала из её рук? А этот мизинец — отведённый в сторону, но без намёка на нарочитость, без маникюра, такой естественно-элегантный…

Я смотрел на неё и не мог надивиться: откуда берутся такие редкие создания в наш меркантильный век? Как им удаётся сохраниться среди всеобщего безумия «купи-продай»? Таких, как она, следовало бы заносить в Красную книгу — пока они совсем не исчезли.

Она бродила по курортам без всякой охраны, без расчёта, не зная себе цены. В её глазах читалась задумчивость — она часто поворачивалась к окну, следила за чайкой, улетающей вдаль, и сама уносилась мыслями в неведомые дали.

Сейчас, по прошествии лет, я порой ловлю себя на мысли: а не была ли это искусная игра? Но зачем? Нет, скорее всего, это было её естество. Она была такой — и ей не нужно было меняться.

Она почти не смотрела в мою сторону. Ей хватало простого, учтивого: «С добрым утром!» — и этого было достаточно. Никаких бесконечных пересудов о метеорологах, никаких жалоб на «лапшу, которую вешают на уши», никаких разговоров о том, «за что им деньги платят»…

В ней было то, чего так мало осталось в современном мире: тишина, достоинство и естественность. И это делало её по;настоящему уникальной.

Вы, конечно, знаете, что обычно представляют собой женщины средних лет? От этих слов меня до сих пор пробирает дрожь: кажется, будто перед тобой — сгусток нервов и противоречий. Порой складывается впечатление, что их главная задача — поскорее выплеснуть на кого-нибудь порцию тёмных эмоций, а затем, успокоившись, отправиться на поиски свежих новостей и сплетен.

Но она была совсем не такой.

Она почти не разговаривала. Чаще всего сидела, уставившись в окно, и медленно пережёвывала кусочек хлеба. Иногда мне казалось, что она вовсе не ест, а лишь имитирует жевательные движения. Когда я, покончив с едой, собирался встать и покинуть зал, в её тарелке неизменно оставалось больше половины порции.

Я изредка пытался завязать разговор — робко, осторожно. Но все мои вопросы встречали односложные ответы, после которых становилось ясно: тема закрыта, продолжать беседу она не намерена.

В этой молчаливой сдержанности было что-то завораживающее. Она не стремилась заполнить пространство словами, не пыталась произвести впечатление. Её молчание не выглядело нарочитым или обиженным — оно было естественным, словно часть её сущности.

Я ловил себя на том, что невольно наблюдаю за ней: за тем, как она держит чашку, как слегка наклоняет голову, прислушиваясь к далёким звукам за окном. В каждом её движении чувствовалась какая-то почти забытая утончённость — не вымученная, не наигранная, а врождённая.

И чем дольше я смотрел на неё, тем сильнее убеждался: она — исключение. Редкий, почти невероятный экземпляр в мире, где большинство женщин, кажется, забыли, что такое естественность.

Её молчаливость не отталкивала — напротив, притягивала. В ней не было ни вызова, ни кокетства, ни желания манипулировать. Только тихая уверенность в себе и какая;то непостижимая внутренняя гармония.

Я не знал, что скрывается за этим спокойствием. Может, боль? Или мудрость, пришедшая с годами? А может, просто врождённая способность быть собой — без масок, без лишних слов, без попыток соответствовать чьим-то ожиданиям.

Одно было ясно: она не вписывалась в привычный шаблон. И именно этим — своей непохожестью, своей тишиной — она заставляла меня снова и снова оборачиваться в её сторону.

Я остановился у выхода из столовой. Когда она появилась в дверях, я решился предложить ей сопровождение. Вежливо спросил, позволительно ли мне идти рядом. Она, не моргнув глазом, ответила:

— Коридор — не частная собственность. Мы в нём все равны.

Вот так: отказ был бы понятнее, чем это расплывчатое замечание. Получив прямой отпор, я, быть может, с удвоенной энергией добивался бы её позволения сопровождать её на прогулках, разыгрывая обиженного кавалера. А тут — полная свобода: хочешь — иди, хочешь — оставайся.

С того дня я и стал её незримо сопровождать. И чем дальше, тем сильнее меня к ней тянуло. Притягивала именно её отстранённость: ей было безразлично, иду я рядом, стою поодаль, смеюсь или грущу. Она пребывала в спокойном, почти отрешённом состоянии, далёкая от мирской суеты.

— Евстафьев Семён Витальевич… — представился я неожиданно для неё и для себя.

Она не дрогнула, но я уловил: что-то в ней шевельнулось. Пусть это была лишь мимолетная женская заинтересованность — но всё же отклик. Она помолчала, затем, чуть потупив взгляд, произнесла:

— Маргарита Викторовна… Нет, просто — Рита.

С тех пор это имя прочно засело в моей душе. Оно стало для меня символом чего-то доброго, неприкосновенного, неизведанного. Я так и не сумел «открыть» эту галактику.

И, как часто бывает, лучше оставаться в неведении, чем знать обрывки. Ведь за каждой малостью тянет узнать всё — прочесть всю книгу до конца. Но стоит ли? Вдруг последует разочарование? Не лучше ли жить в мире собственных фантазий, сочиняя сказку по своему вкусу?

Я сочинил свою сказку — и она живёт во мне уже двадцать лет. Кто скажет, плохо это или хорошо?

Тогда мне было шестьдесят, ей — за сорок. Сейчас мне восемьдесят, ей — чуть за шестьдесят. У неё — дети, внуки, вечно недовольный муж. Но она всегда находит минутку, чтобы перекинуться со мной парой слов.

Я полон сил — но скорее душевных. «Физика» давно даёт сбои. Однако я твёрдо знаю: эти телефонные разговоры подпитывают моё настроение. Я бодр духом и готов жить дальше, не задумываясь о бренности бытия.

Сначала я звонил каждую неделю, потом — раз в месяц. Всегда жду момента, когда можно снова напомнить о себе. А услышав её голос, живу этим впечатлением, смакую каждое звучание. Так — до следующего звонка.

Последние пять лет я тревожу её лишь по праздникам. А в этом году ещё ни разу не набрал те заветные цифры.

Я решил: больше не буду звонить. Зачем беспокоить добрую душу? Наверняка она лишь из вежливости не отказывает мне. А я, словно азартный игрок, жду, когда откроется зал и закрутится колесо рулетки, решая судьбы нетерпеливых.

Нет. Звонить больше не стану. Всему есть предел.

Теперь я буду жить воспоминаниями. Их мне хватит надолго. Хотя право на последний звонок никто не отменял...

                Февраль 2022г.к)