Неприкаянные-1

Что он здесь делает? Кто ответит на этот мучительный вопрос? В груди — клубок противоречий, в голове — хаотичный вихрь мыслей. Как же хочется вырваться, бежать отсюда без оглядки. Мчаться через весь город. Прочь от этого места, где так буднично, так хладнокровно решают судьбу ещё не родившегося ребёнка. Того, кто даже не успел появиться на свет. Не успел взглянуть на мир. Не успел услышать ласковый голос матери…

Лучше не думать об этом. Совсем не думать. «Давай потом поговорим, — шепчет внутренний голос. — Позже… Время для этого всегда найдётся».

А сейчас… Сейчас так живо рисуются в воображении совсем другие картины: вот он гоняет мяч с ребятами, чувствуя азарт игры, слыша крики товарищей и стук мяча о землю. Или рассекает на мотоцикле по улицам любимого города. Ветер бьёт в лицо, а мысли растворяются в скорости. В рёве мотора. В головокружительном ощущении полёта. А может, просто сидит в гараже с друзьями, потягивает потихоньку пиво и в ус не дует. Вымученно смеётся, болтает ни о чём — лишь бы не возвращаться к тому, что случилось за последний месяц.

А что собственно  произошло? То, о чём другие мечтают годами, к чему стремятся, преодолевая бесчисленные препятствия, теряя надежду. То, ради чего оббивают пороги престижных клиник, тратят последние сбережения, изучают десятки методик, глотают горсти таблеток, терпят болезненные процедуры — лишь бы увидеть две заветные полоски на тесте.

Они вкладывают в это всё: силы, время, деньги — огромные, немыслимые суммы, уходящие в бездонные карманы врачей, посредников, производителей чудодейственных средств. Они живут в ожидании, в надежде, в трепетном предвкушении. Ещё до рождения ребёнок становится центром их вселенной: ему уже придумывают имя, представляют его улыбку, мечтают о первых шагах, первых словах. Его любят — без условий. Без оглядки. Просто за то, что он есть, за то, что скоро появится в их жизни.

А здесь?.. Здесь всё иначе. Здесь решение принимается холодно, расчётливо, без трепета и благоговения. Здесь будущее, которое для кого-то стало бы счастьем, может быть перечёркнуто одним словом, одним поступком. И от этой мысли становится невыносимо тяжело, словно камень ложится на грудь, мешая дышать, мешая думать и просто жить.

Матвей Круглов сидел в приёмной гинекологической больницы, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Тиканье настенных часов отдавалось в ушах глухим барабанным боем. Анюту пригласили для собеседования и проверки документов — формальность, которая вдруг превратилась в точку невозврата.

Они с ней, то есть с его женой... Нет, не «они». Это всё он... Решил. Он убедил её, нашёл аргументы, облёк страх в логичные фразы. «Сейчас мы не потянем ребёнка. Совсем. Ни материально, ни морально. Давай отложим это на потом — когда будет работа, жильё, стабильность». Но сколько продлится это «потом»? Год? Пять лет? Десятилетие?

В голове снова зазвучали безжалостные вопросы. Те, что он задавал себе ночами, и те, что слышал от других: «У тебя есть работа? Нет. У тебя есть жильё? Нет. Ты собирался разводиться — мало ли, что сейчас передумал. Любовь? Это привычка.
А планы на Крым? На солнце, на свободу? Вот и иди — скатертью дорожка.
Какой из тебя муж? Посмотри на себя: ни кола ни двора. Твоя «трёхкомнатная» — с папой и мамой, где ты до сих пор отчитываешься за каждый шаг. Маменькин сынок. Тебе вообще нельзя было жениться — жил бы себе под крылышком. Мама молодая ещё, и о тебе могла бы подумать. Отец? Чем он поможет, если каждый вечер — под градусом?»

Матвей закрыл глаза, пытаясь заглушить этот хор. Но голоса не утихали. Они смешивались с воспоминаниями: вот Анюта улыбается, держа в руках тест с двумя полосками; вот она робко говорит: «Может, попробуем?..», а он уже знает, что ответит. Вот они вместе выбирают имя — «Если мальчик, то Артём. Если девочка — Лиза». И тут же — холодная реальность: съёмная комната, долги, неопределённость.

Он вспомнил, как она плакала, когда он впервые произнёс слово «аборт». Не кричала, не обвиняла — просто молчала, а слёзы катились по щекам, оставляя на блузке тёмные пятна. «Ты уверен?» — спросила она тогда. Он кивнул, хотя внутри всё кричало: «Нет!»

Теперь, сидя в этой стерильно-белой комнате с запахом антисептика, Матвей вдруг осознал: он не уверен. Ни в чём. Он боялся. Боялся ответственности, перемен, неизвестности. Боялся, что не справится, что повторит судьбу отца — человека, который так и не нашёл своего места в жизни.

Но страшнее всего было другое: он понимал, что, приняв это решение, может потерять не только ребёнка, но и Анюту. Ту самую Анюту, которая когда-то сказала: «Я верю в нас», — и верила, несмотря ни на что.

Часы продолжали тикать. Дверь в кабинет приоткрылась, и медсестра позвала:
— Анна, пройдите, пожалуйста.

Матвей вздрогнул. Всё ещё можно было остановить. Сказать: «Погоди. Давай подумаем ещё». Но слова застряли в горле, а ноги будто приросли к полу. Он смотрел, как Анюта, бледная и тихая, переступает порог, и понимал: этот момент — точка перелома. И неважно, каким будет решение — оно навсегда изменит их жизни.

Он сидел, уставившись в потрёпанный линолеум пола, и эти безжалостные внутренние голоса продолжали терзать его сознание, складываясь в беспощадный приговор.

«Тебе уже за тридцать, — шипел один. — А что ты имеешь? Работу, которой хватает только на то, чтобы не умереть с голоду? Жильё? Нет, ты до сих пор живёшь с родителями, под бдительным оком мамы, которая контролирует каждый твой шаг. „Не состоялся?“ — да, именно так. Ты просто не вписался в жизненный поворот. Стеснительный, нерасторопный, не рвач — этого достаточно, чтобы карманы оставались пустыми».

Он мысленно отбивался: «Так бывает… Не у всех всё гладко…» Но голос не унимался:

«Женился? А отвечать за это кто будет? Жили бы гражданским браком — и жили. Но тебе понадобилось официальное оформление, свадьбу… Наверняка мама твоя всё придумала — чтобы красноярским родичам пыль в глаза пустить. А ты где был? Мог же просто в кафешке с друзьями посидеть. Деньги на путешествие — отложить на будущее. Но нет, ты пошёл на поводу…»

И правда — после свадьбы всё пошло наперекосяк. Круглов сам не понимал, как так вышло. Казалось, штамп в паспорте превратил его в другого человека.

«Ты жену совсем не замечал, — продолжал внутренний обвинитель. — Залез в компьютер, будто Анны и нет дома. Она пыталась тебя вытащить, растормошить — а ты упирался. Зачем напрягаться? Теперь она — твоя собственность. Игрушка, как кукла „Суок“ из „Трёх толстяков“. Дополнение к игровой приставке. Можно и шлем на неё нацепить. И погонять с ней на мотоцикле по окрестностям, не глядя на тротуары и детские площадки. Круто, да? Пускай привыкает…»

Матвей сжал кулаки. В этих словах была горькая правда. Он действительно отдалился от жены, погрузившись в виртуальный мир, где всё было проще и понятнее, чем в реальности. Там не нужно было отвечать на сложные вопросы, брать на себя ответственность, решать бытовые проблемы. Там он был героем, а не беспомощным человеком, который не может обеспечить семью.

Но сейчас, в этой больничной приёмной, он вдруг осознал: Анна — не игрушка. Она живая, настоящая, любящая. И она доверяла ему. А он…

Он вспомнил, как она смотрела на него в тот вечер, когда он впервые заговорил об аборте. Не с гневом, не с обвинениями — с тихим отчаянием. Как будто в её глазах погасла какая-то искорка. И эта искорка, возможно, уже никогда не вернётся.

«А что теперь? — спросил он себя. — Продолжать убеждать себя, что это правильное решение? Что так будет лучше для всех? Но для кого лучше? Для меня — чтобы не выходить из зоны комфорта? Чтобы не менять свою жизнь, не становиться тем, кем я должен быть?»

Часы на стене продолжали тикать, отсчитывая секунды его нерешительности. Дверь кабинета по-прежнему была закрыта. Анна там, внутри, ждёт его решения. А он всё ещё не знал, что скажет.

В голове пронеслось: «А если я ошибаюсь? Если это не конец, а начало? Если мы сможем всё изменить? Если я смогу стать тем, кто достоин её любви?»

Матвей закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Где-то глубоко внутри он понимал: сейчас решается не только судьба ребёнка. Сейчас решается его собственная судьба. Судьба их семьи. И от его следующего шага зависит, сможет ли он когда-нибудь снова посмотреть в глаза Анне — без стыда и вины.

Парень глубоко вздохнул, пытаясь унять внутреннюю бурю. Тиканье часов вдруг стало оглушительно громким — будто метроном, отбивающий последние секунды перед необратимым решением.

Он вновь прокрутил в голове весь этот безумный год. Свадьба, о которой он почти не мечтал, но поддался уговорам матери. Первые месяцы, когда всё ещё казалось возможным: они строили планы, смеялись, обсуждали, как обустроят детскую… А потом — словно выключатель щёлкнул. Работа не задалась, сбережения растаяли, а он всё глубже погружался в виртуальный мир, где не нужно было отвечать за реальные поступки.

«Ты ведь даже не попытался жить по-настоящему, — прошептал внутренний голос. — Не боролся. Просто спрятался».

Матвей вспомнил, как Анна, ещё до беременности, пыталась поговорить с ним — тихо, без упрёков: «Мне кажется, мы отдаляемся… Может, попробуем что-то изменить? Сходим куда-нибудь вместе? Или просто поговорим по душам?» А он отмахивался: «Потом, сейчас не время… Я занят».

Теперь «потом» превратилось в этот холодный больничный коридор.

                (продолжение следует)"