Дела давно минувших дней - 4

Предыдущую часть см. http://proza.ru/2026/01/12/1366

               — Разрешите, господа офицеры?
               Вслед за вторым хирургом лазарета, Черниховским, санитары внесли раненого.  Процессию завершил бородатый мужик в больничном халате, который одной рукой (вторая висела на перевязи) втащил в палату койку.
               — Понимаю, у вас и так тесновато, но потерпите. После пасхального перемирия раненые потоком пошли.
               Черниховский взлохматил и без того спутанные чёрные кудри, медицинскую шапочку он, несмотря на постоянные выговоры иеромонаха Николая, старшего врача Серафимовского лазарета, из принципиальных соображений носил только в операционной, и, низко нагнувшись к полковнику, шепнул:
               — Это, к сожалению, ненадолго... Ранение в живот…
               Выпрямившись, добавил:
               — С вашего разрешения, господа офицеры, рядовой Фомич возле раненого побудет. Не положено, конечно, но из любого правила случаются исключения…
               Бородатый мужчина поклонился:
               — Покорнейше благодарствую. Не извольте сомневаться, Вашвысокбродия, если что нужно, я завсегда с радостью… Сбегаю, принесу, подмогу…
               — Ты, главное помни, Фомич, что мне обещал, — перебил Черниховский, — если старший врач зайдёт в палату, хоть сквозь пол провались, но чтобы он тебя не видел.
               — Есть, сквозь пол, — вытянувшись, козырнул Фомич, — будет сполнено, Вашвысокбродь.

               С койки, на которую санитары переложили раненого, не очень отчётливо послышалось: «…Только юнкер Михайлон…»
               — Что? — вскочил полковник.
               — Бредит господин прапорщик, — вздохнул Фомич, аккуратно протирая взмокшее не то от пота, не то от слёз лицо молодого офицера.
               — Нет… Он же наш, из Михайловского артиллерийского…
               Полковник, чётко выговаривая слова, склонился над раненым:
               — В Петербурге держит тон только юнкер Михайлон…*
               — Господи Боже, он улыбается, — всплеснул здоровой рукой Фомич. — Ну и присказка…
               — Вот и познакомились, — подал голос капитан Бутузов. — Я по вашей терминологии констапуп…
               — Кто невежлив, глуп и туп — это юнкер-констапуп, — машинально продекларировал полковник и рассмеялся. — Боже, какими глупцами мы были, чем кичились… Константиновское училище…** Тоже артиллерист?
               — Нет, пехота, — вздохнул Бутузов. — Но вы правы: что мы без вас, и что вы без нас…

               — Кстати, штабс-капитан, что это, как я ни загляну, вы всё лежите? Вам давно пора тренироваться вставать, — обернулся Черниховский.
               — Да-да…
               Неморшанский неловко попытался приподняться. Из-под подушки посыпались густо исписанные листы.
               — Я помогу.
               Лизонька подбежала, попыталась собрать, но нечаянно взглянула на текст и жалобно подняла глаза на Казимира:
               — Как интересно… Можно прочитать?
               — Ладно, читайте, — кивнул Неморшанский, не умея отказать симпатичной девушке.
               Возвратившись, штабс-капитан застал Лизу, сидящей на его постели, в окружении исписанных листов бумаги.
               — А дальше? Что с ними было потом?
               — Не знаю, — честно признался Неморшанский. — Не придумал ещё. Да и бумага, как видите, закончилась.
               — Я принесу, — вскочила Лизанька. — Две, три тетрадки, сколько хотите, только пишите.

               — Вот вам, штабс-капитан, и первое признание читателей, — засмеялся полковник.

                ***

               В многочисленных залах замка, по которым челядь вела молодого асессора Минской казенной палаты, было подчёркнуто скупо: ни зеркал, ни бронзы. На стенах только многочисленные портреты предков в тяжёлых чёрных рамах да охотничьи трофеи: головы зубров, медведей, кабанов, огромные рога лосей, оленей. Натёртый воском дубовый пол блестел словно лёд на солнце… Было тихо и очень холодно.

                ***

               По тишине, совсем не характерной для Серафимовского лазарета, штабс-капитан понял, что спит. Поёжился, натянул одеяло на голову: опять, наверное, полковник открыл форточку, а ночи-то ещё морозные… И не заметил, как снова провалился в сон.

                ***

               В отличие от предыдущих комнат, на стенах обеденной залы висели гобелены. Говорили, что отец нынешнего хозяина замка получил их в подарок от самого французского короля Людовика XIV, на потолке – две огромные люстры, на триста свечей каждая, а за огромным обеденным столом, накрытым драгоценными скатертями и вышивками, разместилось бы одновременно более двухсот шляхтичей…

               — Неужто сама власть к нам пожаловала… Рад, рад, пане коханку…***
               Из неприметной двери в стене навстречу посетителю шагнул тучный мужчина с упрямым подбородком и лихо закрученными усами.
               Любимец шляхты, воевода виленский, староста львовский, мечник великий литовский, X-й ординат несвижский, Кароль Станислав Радзивилл, один из самых состоятельных магнатов второй половины XVIII века, вышел к гостю в старопольском жупане, местами затёртом чуть не до дыр, с пятнами разной величины не то от жирной еды, не то от крови…

               — Прошу прощения за мой вид. Этот жупан тринадцатый виленский воевода семейства Радзивиллов носит. Поистрепался…

               Но асессора казённой палаты, надушенного, в костюме и парике, принятых при дворе Екатерины II, подобными речами не смутить: о чудачествах Пана Коханки молва и не то рассказывает.

               — Ваше положение, любезный пан, нам в казённой палате доподлинно известно, однако нынче я по личному делу. Дозвольте представиться: Юзеф Неморшанский, старший сын Юзефа и Эльжбеты Неморшанских.
               — Как же, как же, наслышан, — насмешливо склонил голову десятый ординат несвижский. — Хотите налог на меня наложить… Разумею: под немецким платьем литовское сердце не бьётся… А нет никакого дохода! Нет… Сам убедись, пане коханку: из железной посуды ем…
               Бесшумно появившийся прислужник в атласном жёлтом жупане и голубом кунтуше с золотыми шнурами поставил перед гостем бобровые хвосты с икрой на блюде майсеновского фарфора, венгерское вино, другие деликатесы, а хозяину в простой жестяной тарелке – крупник с рубцом.
               Сочувствую, любезный пан, — в свою очередь усмехнулся Неморшанский, — потому и пришёл с предложением: продайте мне свои земли при большой пинской дороге, что к югу от Минска. Цену хорошую дам, на очередной майсеновский сервиз хватит…

               Так или этак было, о том история умалчивает, однако в Общем гербовнике дворянских родов Всероссийской империи значится и герб рода Неморшанских из Минской губернии: «Щит рассечен. Правая часть голубая. В левой части на серебряном поле половина черного двуглавого орла с красными глазами, языком и золотым клювом, увенчанного красной княжеской короной».

                ***

               Едва в окнах больничной палаты забрезжил скудный серый рассвет, её обитатели проснулись от глухого воя. Это затыкая себе рот рукавом, всхлипывая и непрестанно сморкаясь, рыдал Фомич:
               — Как же, господин прапорщик… Я только на минуту придремнул, а вы без меня ушли… Нельзя так, нечестно…

               — Полно, голубчик, отпусти душу прапорщика, — Бутузов поднялся с постели, шагнул в сторону плачущего рядового, доставая из кармана флягу. — Глотни. Откуда нам знать, может, там хоть нет боли…
               Фомич повертел в руках серебряную фляжку, открутив крышку, понюхал и протянул назад:
               — Благодарствую, Вашвысокбродь, душа не принимает…
               Капитан нащупал плечо Фомича, сжал:
               — Ты с прапорщиком давно знаком? Наверное, ещё до войны…

               — Никак нет, Вашвысокбродь. Я деревенский, из запасных, как в четырнадцатом призвали, так и… А прапор наш… Простите, господин прапорщик, его несколько недель назад в батарею прислали, вместо убиенного командира, отчаянной храбрости прапорюга был. А этот… Совсем дитёнок, — Фомич не сдержался и опять всхлипнул. — Мы после того наступления, будь оно проклято, впритык за пехотой встали, а впереди них – замёрзшее болото с одиноким кустиком, да заграждения германские.  На Пасху германцы из-за проволоки вышли, на своих губных гармошках играют, белыми платками машут… Ну, и наши им навстречу подались: яйцами обменяться, да показать, что и мы не лыком шиты. Сплясали, на расчёсках подудели, а тут германцы полные котелки какавы вынесли, угощают: дескать, пробуйте, что они каждый день пьют… Я, грешен, налил какаву в кружку, да прапору понёс: он же на бруствере, на ветру стоит, да за нами наблюдает. А господин прапорщик отказался: «Я, рядовой Фомич, с детства какаву не люблю, пенки в ём…»

               Фомич пожевал губами, поморгал, стряхивая с ресниц слёзы:
               — На следующее утро пехота в атаку поднялась. Мы следом… Возле того кустика нас и долбануло… Я господина прапорщика на свою шинель положил, поволок, только и заметить успел: вчера кустик сухим казался, сегодня – позеленел весь, вроде соки в нём забродили… А вот как самого ранило – не помню…
               Солдат поднялся:
               — Прощевайте, Вашвысокбродь, пойду, в коридоре подожду господина прапорщика, чтобы кудлатого врача не подводить, да сквозь пол не проваливаться, — огорчённо махнул рукой. — Думал: хоть одно благое дело сделаю, мне и зачтётся, не вышло…

               Когда санитары унесли тело, Бутузов, так и оставшийся стоять посреди палаты, протянул фляжку полковнику:
               — Не побрезгуйте, господа офицеры. Шустовский коньяк, лучшего и в Париже не делают. Помянем прапорщика.
               — Земля ему пухом. Сколько таких мальчишек на Руси, — вздохнул полковник.
               А штабс-капитан, отхлебнув глоток из фляжки, тихо сказал:
               — Я про этого, Фомича… У каждого – свой ангел. Оказывается, к кому-то Бог и таких на землю спускает…


Продолжение следует.

* Так в конце ХIХ - начале XX веков говорили про воспитанников старейшего артиллерийского училища Российской империи, славившегося как своими традициями, так и выпускниками. Из стен Михайловского училища вышли более пяти тысяч блестящих офицеров-артиллеристов, знаменитый ас, автор «мертвой петли» Петр Нестеров, создатель всем известной винтовки-трехлинейки Сергей Мосини многие другие.
** Констаниновское военное училище существовало с 1807 по 1918 годы. До 1863 года было единственным военным училищем в Российской империи. Выпускников направляли в пехотные, реже артиллерийские и сапёрные войска.
*** Кароль Станислав Радзивилл продился в семье IX-го несвижского ордината Михаила Казимира Радзивилла Рыбоньки и его знаменитой жены Франтишки Уршули Радзивилл - первой белорусской писательницы и драматурга. Свое прозвище - Пане Коханку - "любименький пан", Кароль получил благодаря тому, что именно так  обращался к своим собеседникам, в том числе и самому королю.


Иллюстрация: Саул Черниховский, фото 1915 года, замок Радзивиллов в Несвиже, фото 1939 года, герб рода Неморшанских "Половина орла".