Канувшие в Лету...

...безвременно ушедшим музыкантам...

Перед самым рассветом, едва различимые в серой дымке, пророки покинули город. Без слов, без оглядки — лишь сигареты в карманах да песни былые, что по старинке звучат в их головах. Это и есть их единственный багаж. Всё остальное — ненужная мишура, пустота, оседающая на плечах тяжёлой тоской.

Они пройдут по венам сонных проспектов — улицам, набухшим от времени и забытых надежд. Мимо таксующих узбеков, застывших у своих машин, сквозь завывания метели, что заметает следы прошлого. Они помнят это — каждый поворот, каждый камень под ногами, каждый порыв ветра. Будут сбивать со следа бродячих собак — все вместе, не сговариваясь, словно ведомые одним безмолвным приказом. Это случится однажды, но не будет сразу: шаг за шагом, улица за улицей, прочь от того, что больше не держит, и хватит хмуриться.

Рассвет вдали настигнет их — там, где город растворяется, тает, как сон на краю пробуждения, в сонной неге тянется. Не жди ответа на вопрос: «А что, если?..» Если даже песни становятся ветром — уносятся вдаль, смешиваясь с шумом улиц и дыханием утра.

Когда рассвет настанет, всё на свои места станет: снег будет тихо сыпать за ворот продрогшего путника, а в прищуре век заиграют зайчики солнца — робкие, первые лучи нового дня. Но тех, кто ушёл, уже не вернёшь: ни следа, ни эха, лишь пустота на том месте, где они стояли. Немного устали. Отчего молчали. Каждый о своём думал: кто, как и где умер. Только где-то вдали оставлен знак — едва заметный, но не напрасный. Без памяти жить — ужасно: она — нить, связывающая нас с тем, что было, с тем, что сделало нас такими.

Это бесит. Не потому, что они ушли, а потому, что именно так — без прощальных слов, без объяснений, без малейшего звука. Лишь озябшие окна, крестящие ветви деревьев своими рамами, да снег, который, кажется, не растает даже к лету. Он лежит, неподвижный, как застывшее время, напоминая о чём-то утраченном, на живую нитку схваченный...

И в этой тишине — вопрос, на который никто не ответит. Он повисает в воздухе, как туман над рекой, и остаётся висеть, тяжёлый и неизбежный. А тут визг колёс, скрежет... Ещё одного не стало. Видно, его время настало.

У города скверный нрав: он никого не держит, но и не отпустит легко. Словно паук, он оплетает изгибами улиц, заманивает в свои сети, а потом позволяет лишь тенью в подворотню слиться — ускользнуть, но не освободиться. Начать собой гордиться. Он помнит каждого, кто пытался уйти, и ждёт, когда тот вернётся — сломленный, смирившийся, готовый снова стать частью его монотонного ритма.

Здесь больше некого ждать. Вряд ли кто-то вернётся, чтобы принести добрые вести, чтобы — как в древней формуле — «смертью смерть поправ» — возвестить о чём-то новом, светлом, исцеляющем. Но если и вернётся — город поглотит его без следа. Никто не заметит возвращенья. Он герой на века — но нужен не живой, а мёртвый: в легендах, в памяти, в стихах, что поют на углах. Живой же — лишь помеха, напоминание о том, что можно идти дальше, не придумывая фальши.

Только ветер бродит по ночным крышам. Он куролесит, перекатывается из чердаков в водостоки, играет с пылью и обрывками бумаги — единственный свидетель и хранитель невосполнимой утраты. Он один знает, куда ушли пророки. И что ждёт их за чертой рассвета… Ответа, вернутся ли, нет — только ветер, снег и тишина, в которой слышится отзвук их шагов, уже едва уловимый, но всё ещё живой, всеми любимый...

                Февраль 26г.+)-