Слепцы-1

Аллегория.   

В мрачном сыром подвале, где стены покрывала склизкая плесень, а на полу покоился толстый слой грязи, смешанной с опилками и чем-то ещё — неуловимо напоминающим пепел, — прятались измученные люди. Капли воды стекали по шершавым кирпичам, падали на пол с тихим, монотонным звуком: «кап… кап… кап…» — будто кто-то невидимый отсчитывал последние дни и минуты, ведя безжалостный счёт жалкого сосуществования этих несчастных.

Их глаза, потускневшие от страданий, выражали страх — в них застыла глубокая, всепроникающая усталость, будто они уже давно перестали надеяться на что-либо, что могло бы улучшить их положение. В зрачках копилось разочарование, словно они только сейчас осознали: всё, во что они верили, оказалось ложью. Лица, осунувшиеся от голода и лишений, выглядели совсем безжизненно — как маски, слепленные из кожи и костей, за которыми больше не было души.

Они оказались в ловушке завышенных желаний. Не своих, а тех, что им постоянно внушали с самого начала этого эксперимента: будете счастливы, свободны, и каждый сможет делать, что захочет. А с чего, собственно, всё началось?

Всё началось с «волшебных» печенек. Их с милой улыбкой, которая больше напоминала хитрую ухмылку, раздавали на площади, где они собрались в поисках новой жизни и благоденствия. Где, нацепив на себя оранжевые куртки, с импровизированных трибун вещали доброжелатели: «Теперь вы станете другими. Лучше, сильнее, счастливее». И люди поверили. Поверили, потому что так хотели перемен, так устали от серой обыденности, что готовы были ухватиться за любую соломинку.

Вот с того момента и полились, как из рога изобилия, пустые обещания свободы и счастья. Сладкие слова, обволакивающие сознание, словно сироп. «Вы будете свободны!» — говорили им. Но о какой свободе идёт речь? И от кого? От самих себя, если только?

Один из седельцев, седой мужчина с трясущимися руками, хрипло рассмеялся:

— Свобода… Да кому она нужна, такая свобода? Лучших, самых крепких парней постоянно забирают и увозят незнамо куда. Мы сами себя заперли. Сначала поверили в печенье, потом — в слова. И вот теперь…

Он махнул рукой в сторону стены, где висел потрёпанный баннер: «Завтра — день великого освобождения!» Бумага уже успела пожелтеть и потрескаться по краям.

Кто говорит правду? И что она из себя представляет? Даже себе верить нельзя… Мысли путались, разбегались, как тараканы от света. Каждый раз, когда кто-то пытался вспомнить, как он здесь оказался, память заволакивало туманом.

«Просто так тебе никто ничего не даст», — эта истина, когда-то вбитая в сознание годами выживания, теперь казалась насмешкой над их собственной глупостью. Бесплатное можно найти лишь в мышеловке — и они это хорошо знали. Но так слепо повелись на посулы о мистической свободе и благоденствии, что потеряли всякую бдительность, отбросили осторожность, как ненужный хлам, думая обрести что-либо взамен.

Мысль о «бесплатном сыре», когда-то казавшаяся мудрой, теперь звучала как приговор, эхом отдаваясь в голове: «Вы попались». Попались на приманку, на блеск пустых обещаний, на сладковатый запах печенек, который до сих пор иногда чудился в затхлом воздухе подвала — приторный, тошнотворный, вызывающий спазмы в желудке. Он напоминал о том, как легко их купили за горсть сладостей и красивые слова.

Девушка в углу, закутавшаяся в рваное одеяло, тихо прошептала:

— А если это не конец? Если есть выход?

Никто не ответил. Все молча смотрели в пол, слушая монотонную капель. Время шло, а они оставались на месте — в ловушке, в подвале. Каждый был заперт в клетке своих мыслей, страхов и невысказанных слов. Тишина давила, как тяжёлый груз, а капли продолжали падать, напоминая: пора действовать.

Их поезд, который когда-то был символом освобождения и новой жизни, одиноко стоял на рельсах, представляя собой покинутый всеми остов, напоминающий гигантский скелет мифического животного. Ветер гулял между вагонами, завывал в разбитых окнах, шевелил обрывки старых объявлений, приклеенных когда-то с надеждой на лучшее.

У некоторых вагонов не хватало колёс — они осели на шпалы, будто израненные волки, припавшие на передние лапы, не способные больше двигаться. Другие были отогнаны в тупик. Двери одних вагонов были распахнуты настежь, другие — намертво заперты. На бортах виднелись следы времени: облупившаяся краска, граффити, выцветшие надписи «Свобода ждёт!» и «Вперёд, к новой жизни!», теперь выглядевшие горькой насмешкой над верившими в это людьми.

Заблудшие и всеми забытые души бродили вокруг, пытаясь найти путь к спасению, но все их усилия были тщетны. Они переходили от вагона к вагону, заглядывали внутрь, трогали ржавые поручни, понимая всю тяжесть своего положения: о них забыли… Они никому не нужны.

Старик в потрёпанном пальто долго стоял у локомотива, положив ладонь на его холодный бок.

— Помнишь, как мы радовались, когда садились в твои вагоны? — прошептал он. — Думали, что ты увезёшь нас туда, где всё будет по-другому. Где не будет боли, страха, несправедливости…

Женщина с потухшими глазами достала из кармана смятый билет — жёлтый, с выцветшим номером.

— Я до сих пор храню свой, — сказала она, показывая его. — Думала, что он ещё пригодится. Что где-то есть станция, до которой мы всё-таки доедем. И вот именно там мы обретём то, о чём так долго мечтали.

Мальчик лет десяти, сидя на корточках, рисовал мелом на асфальте новый поезд — длинный, чтобы все смогли уместиться там, с окнами, в которых виднелись счастливые лица. Он старательно выводил колёса, будто от этого зависела судьба всех, кто там был...

Но ни его поезд, ни настоящий не двигался. Он стоял, вросший в землю, опутанный колючими сорняками, которые пробивались между шпал. Птицы вили гнёзда в вентиляционных решётках, а в тенях под вагонами шуршали крысы.

Кто-то предложил безумную идею — толкнуть застывший состав всем вместе, чтобы сдвинуть его с места. Голос прозвучал неожиданно, хрипло, прорвавшись сквозь многодневное молчание.

Они собрались — кто-то с трудом поднялся на ноги, кто-то просто переставил ступни ближе, — уперлись руками в бок вагона, в ржавые борта, в выцветшие надписи «Вперёд, к новой жизни!». Плечи напряглись, мышцы вздулись под грязной одеждой, зубы сжались.

— Раз… два… три! — скомандовал кто-то...

Толчок. Ещё один. Они надавили изо всех сил, вложив в этот рывок остатки сил и надежды, последние крохи веры в чудо. Но поезд даже не дрогнул. Только ржавчина осыпалась хлопьями, обнажая ещё более глубокие язвы металла — тёмные, разъеденные, словно раны на теле умирающего зверя. Тяжелый вздох разочарования прокатился по толпе. Кто;то опустил руки, кто;то остался стоять, упираясь в металл, будто не веря, что это конец.

— Он больше не поедет, — тихо сказал старик. — Мы слишком долго ждали. Он успел умереть за это время. 

Ветер подхватил его слова, разнёс по пустынной станции. Заблудшие души медленно расходились, оглядываясь через плечо. Каждый нёс в себе частицу разбитой мечты — тяжёлую, как свинец.

А поезд оставался на месте. Символ несбывшегося. Памятник утерянным надеждам, которые так и не смогли сдвинуться с мёртвой точки.

А тут ещё и опоры моста обрушились, отрезав путь к свободе. Громадные бетонные конструкции, ещё вчера казавшиеся незыблемыми, рухнули с грохотом, который эхом, словно похоронный стон, разнёсся по округе. Поднялась пыль, а когда она осела, стало ясно: последний путь к отходу превратился в груду обломков. Последняя надежда исчезла вместе с ними — с металлическим скрежетом, с хрустом бетона, и теперь уже навсегда…

Люди продолжали прятаться в подвалах — сырых, промозглых, пропитанных запахом безысходности. Стены давили, потолок   с каждым днём будто опускался всё ниже и ниже. Единственным желанием было вырваться отсюда — из этого мрачного и гнетущего места, где время давно потеряло свой счёт, а воздух стал тяжёлым от невысказанных страхов... 

А мысль о призрачной свободе по-прежнему не покидала их — как далёкий свет в конце тоннеля, который то вспыхивал, то гас. Иногда кто-то поднимал голову, смотрел в тёмный проём лестницы, ведущей наверх, и шептал: «А вдруг?..» Но тут же качал головой и возвращался к своему месту на рваном матрасе.

Всё, что им оставалось, — это только ждать. Сидеть в полумраке, слушать, как капает вода, считать часы по тиканью старых часов, которые давно остановились, но продолжали отсчитывать что-то своё — может, и дни, которые им ещё остались.

А там наверху ветер носил пыль и обрывки газет, на которых ещё можно было разобрать полустёртые слова: «Новая жизнь начинается сегодня!» Газета зацепилась за арматуру в обломках моста — трепетала, как знамя, которое уже никому не нужно...      

                (продолжение следует))