Слепцы-2

Те, кому не хватило места в подвале, разбрелись по вагонам забытого поезда. Они давно потеряли надежду на то, что он когда-нибудь тронется и поедет, но в нём было уютней — или, по крайней мере, так казалось. Вагоны давали иллюзию защиты: стены, пусть и проржавевшие и с дырами, но всё же стены; двери, которые можно было прикрыть, а тут ещё и крыша над головой, отделяющая от постоянно моросящего неба.

Прижавшись к грязным стёклам, они всматривались в мрачную пустоту за окном, где царили разруха и запустение. За окнами простиралась равнина, покрытая сорняками, среди которых, как памятники на кладбище, виднелись обломки их прежней жизни — то тут, то там торчали ржавые каркасы машин, поваленные столбы линий электропередачи, груды битого кирпича. Дорога, когда-то ведущая к иллюзорному счастью, теперь просто исчезала в тумане, будто её никогда и не было.

Казалось, что время здесь двинулось вспять, и ничто уже не могло нарушить этой тишины. Даже ветер стих — лишь изредка он шевелил обрывки газет, прилипших к стёклам, и шуршал сухими листьями у подножия вагонов. В воздухе висел запах сырости, ржавчины и чего-то ещё — будто сама земля выдохнула остатки жизни и теперь отдыхала в вечном забвении.

В одном из вагонов сидела женщина с ребёнком на руках. Малыш сосал пустышку и сонно разглядывал трещины на потолке. Женщина гладила его по голове и тихо напевала старую колыбельную — ту самую, которую когда-то пела ей мать. Слова были почти забыты, мелодия сбивалась, но это было неважно. Главное — хоть что-то звучало, нарушая мёртвую тишину.

Рядом, в соседнем купе, двое мужчин играли в шахматы. Доски не было — они нарисовали её углём прямо на полу. Фигуры – различные клочки картона от ящиков с гуманитарной помощью.   Один делал ход, другой задумчиво хмурился, теребил бородку. Они не разговаривали — просто играли, будто это было самое главное в их оставшейся жизни.
 
По проходу бродил старик с фонарём. Он заглядывал в каждый отсек, проверяя, всё ли в порядке, хотя никто его об этом не просил. Время от времени он останавливался, смотрел в окно и шептал: «Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Поезд тронется. Обязательно тронется, ты не забудь». Никто ему не возражал. Никто не обращал на него внимания.

А за окном ничего не менялось. Облака ползли низко, почти цепляясь за крыши вагонов.  Где-то далеко, за горизонтом, громыхало — то ли гром, то ли отдаленные взрывы. Но никто будто и не слышал их. Все продолжали заниматься своими делами: кто-то штопал одежду, кто-то перебирал скудные запасы еды, кто-то просто сидел, уставившись в одну точку.

Время здесь действительно шло иначе — не вперёд, а по кругу. День сменялся вечером, вечер — ночью, ночь — утром, но разница была едва заметна. Всё вокруг словно застыло в одном мгновении, и люди, укрывшиеся в вагонах, стали частью этого застывшего мира. Здесь постоянно было серо-темно… Здесь уже давно не было солнца, но и темноты не наступало. Вокруг царила серость и запустение. Они уже больше ничего не ждали. Они срослись с поездом, превратившись с ним в одно целое.

Вдоль насыпи, то там, то здесь, лежали человеческие тела — безмолвные, неподвижные. Кто то уткнулся лицом в землю, кто-то застыл, раскинув руки, словно пытаясь обнять небо, дотянуться до чего то недостижимого. В его открытых глазах застыла стеклянная надежда.

Одежда на них истлела, превратилась в лохмотья, местами почернела от времени и непогоды, став частью земли. Кое-где виднелись обрывки знамён — выцветшие, порванные, с едва различимыми символами, которые когда-то вдохновляли, звали вперёд, к победе. Теперь эти символы были лишь тенями былого пафоса, напоминанием о мечтах, рассыпавшихся в прах вместе с теми, кто в них верил.

Они напоминали о страшных событиях, которые могли бы стать предвестниками апокалипсиса — не громким эхом, а тишиной, гулкой и всепоглощающей. Возможно, здесь была битва — отчаянная, неравная, где каждый шаг давался ценой крови, а победа казалась миражом. Или же люди просто падали один за другим — измождённые, потерявшие веру, — и больше не вставали, ложась на землю, как осенние листья.

Ветер перебирал обрывки ткани, будто пытаясь разбудить их, но тщетно. Он скользил по лицам, заглядывал в пустые глаза, не видящие ничего, кроме вечной тьмы. Пыль оседала на их телах.

И лишь тишина, тяжёлая, давящая, как гранитная плита, царила здесь.  Даже птицы не летали над этим местом. Казалось, сама природа отвернулась от него, оставив лишь пепел и память о чём то утраченном.

На одном из тел, на его груди, наполовину занесённый пылью, лежал смятый листок бумаги. Ветер время от времени приподнимал уголок, словно предлагая прочесть. На бумаге ещё можно было разобрать несколько строк, написанных неровным почерком:

«Мы верили, что идём к свету. Но тьма оказалась сильнее. Она никуда не исчезла — она вошла в наши души. И теперь мы все стали её частью…»

Рядом валялся старый рюкзак, из которого высыпались какие то вещи: потрёпанная книга, фляга без крышки, фотография, на которой когда то были изображены улыбающиеся лица, но теперь изображение размылось, стёрлось, оставив лишь бледные пятна.
 
Где то вдали, на горизонте, клубились тёмные тучи. Они не двигались — просто висели, тяжёлые и зловещие, как напоминание о том, что случилось здесь, могло повториться где угодно. И никто не знал, когда следующий удар судьбы обрушится на оставшихся в живых.

И вдруг — яркая вспышка. Не то молния, не то что-то иное, куда более страшное: она не просто осветила всё вокруг, а выжгла мглу, обнажив каждую деталь. Всё вокруг озарилось неоновым светом — резким, режущим глаза, таким ярким, что можно было пересчитать все морщинки на лбу рядом сидящего соседа, разглядеть поры на коже, блеск застывшей капли пота.

Все будто застыли в оцепенении — время остановилось, звук исчез, остался только этот мертвенно бледный свет. И было видно, как лица их стали меняться: черты размывались, искажались, приобретая неестественную схожесть с масками на празднике Хэллоуин — пустые глазницы, застывшие улыбки, лики, лишённые всякой человечности. Кто то хотел закричать, но не мог — губы не слушались, а свет продолжал лить сверху, будто пытаясь стереть всё живое и оставить лишь эти бездушные подобия.

                (продолжение следует))