После

Он сидел у окна, глядя, как дождь полощет крышу соседнего дома. Тот усердно смывал следы чьих-то ошибок и бессмысленных надежд. Его капли слезами сползали по стеклу. А в голове в это время теснились сбивчивые мысли. И казалось, что им конца и края не будет. Они скользили, пересекались, разъезжаясь в стороны. Сложить их в какой-то только им понятный рисунок не удавалось. Мысли, путаясь, теряли направление, превращаясь в совершенно бесформенную массу.

Заглушая биение сердца, в висках настойчиво пульсировало. Казалось, что привычный ритм жизни сместился. Сместился с оси. Ушёл в себя, оставляя лишь глухой отзвук. А в душе саднила старая незаживающая рана. Невидимая, но достаточно ощутимая. Будто шрам, прочерченный контурным мелом. Прокарябанный по самому краю, там, где теряется надежда и выползает гнетущая безысходность.

Некогда эта рана горела огнём — жгучим, беспощадным, выжигая душу, оставляя зарубки в памяти. Зло, нефильтрованное и безжалостное, вязало внутри тугим узлом. Становилось больно дышать, воздух вокруг превращался в вязкую массу. Обрушивался хрупкий, прозрачный мир, который он так старательно выстраивал всё последнее время. Мечты рассыпались. Иллюзии лопались, как мыльные пузыри. После себя оставляя лишь лёгкую дымку, тут же развеиваемую ветром. Не оставалось ничего, за что можно было бы зацепиться. И хоть на миг отпустить волнение, переполнявшее до краёв.

«Опыт ранений отнюдь не напрасный», — вспомнились ему строки, когда-то прочитанные в час отчаяния. Раненый в сердце только крепнет в борьбе. Это всего лишь проверка на прочность. Испытание, которое либо ломает, либо закаляет, оставляя на душе свои зарубки. Словно на прикладе снайперского карабина.

Болезненно сшитое красным — любовь. Надежда и вера — со временем выцвели, поблекли, но шрам остался. И теперь, нащупывая его мысленно, он понимал: глубину не измерить. Страшно даже пытаться сделать это. Глубока пропасть внутри. Что в бездну заглянуть. Может затянуть по уши, если смотреть слишком долго.

Иногда, в тихие вечера, когда дождь стучал в окно, душевная рана напоминала о себе болью. Тогда он закрывал глаза, позволяя воспоминаниям проплывать мимо. Он знал: душевная боль и переживания стали частью его жизни. Но теперь она не властна над ним. Она — лишь шрам. А он — всё ещё здесь. Живой. Пока. И это радовало. Вселяло надежду, что когда-нибудь всё закончится.

Раньше он постоянно думал о ней. Слова, тяжёлые, давили на язык, застревая в горле, как камни, готовые сорваться в пропасть. Они требовали силы, которой не было. Лучше не думать, но как себя заставить сделать это. Проще было молчать. Проще идти бродом. Там, где мысли помельче, где не задеваешь острых краёв. Не тревожишь спрятанных надежд. Там, где можно притвориться, что всё в порядке. Улыбаться, делать вид, что всё хорошо. А дождь за окном — просто дождь, а не слёзы неба, оплакивающие несбывшиеся надежды.

Со временем он научился исцеляться. Не сразу, но всё же боль постепенно отступила. Укрылась где-то внутри, как зверь, забившийся в нору. Всё, что когда-то болело и ныло. Кипело, взрываясь изнутри, сводило с ума, теперь было скрыто. Захоронено глубоко, под слоями времени и переживаний, но шрам остался. Он тянулся, невидимый, через всю душу. Увязал в сознании. Представляя собой напоминание о том, что было. Знак того, что он всё ещё жив, каким-то образом вырвавшись из этой испепеляющей страсти...

Март 26-го.)"