22. Люди

«Люди, люди, люди...» – так я начинал свой рассказ (и видеофильм по нему) о жизни и творчестве великого средневекового поэта Франсуа Вийона. Этими словами начну и один из последних рассказов о своих путешествиях на Алтай.

Люди, люди, люди... Какие же мы разные! Настолько разные, что иногда в голову даже приходит мысль: «А не разных ли мы зоологических видов представители?» Настолько разные, что, даже говоря на одном языке, иногда понять друг друга не в состоянии. Иногда не в состоянии, а иной раз – даже и не хочешь понимать!

Не понимаю людей, которые, едва прибыв в новую точку вселенной, сперва рыщут по всей галактике в поисках любимого сорта водки, а потом озабочены лишь тем, чтобы застолбить ближайший свободный мангал на планете и – как принадлежность к мангалу – стол для пожрать и поржать.

Разглядывая фотоальбомы таких туристов, невольно хочется спросить: человек, зачем ты тратил такие деньги, ехал или летел на Алтай, на Камчатку, на Байкал, если мангал у тебя есть дома в собственном гараже, а любимый сорт водки – в магазине по соседству? Неужели только лишь для того, чтобы заполучить лайки к снимкам, на которых одна и та же компания покрасневших и окосевших физических лиц, старея год от года, продолжает мучительную для печени эпопею «Это мы отдыхаем на ...» Заменяется лишь многоточие: на Алтае, на Байкале, на Камчатке и т.д.
Получается, что, приезжая в то или иное сказочное место на Земле, эти люди не в состоянии не тащить за собой свой хлев, всё то, чем захламлена жизнь: обязательный шашлык, всенепременная водка и неизбежный, прямо-таки жизненно необходимый смартфон с гигабайтами виртуальных друзей, ставящих лайки.

Часто такие люди убеждены: о том, что им хорошо сидится, должно быть слышно даже в раю, поэтому их застолья сопровождает громкая, очень громкая музыка, которую обязаны обожать все вокруг в радиусе одного светового года, и заглушающий музыку смех.

А о факте их приезда должны знать все! В любое время суток. Бодрствующие и крепко спящие. Особенно – спящие! Чтобы те, кого угораздило уснуть ночью, подскочили на своих койках от дверного грохота, женского хохота и многоголосого торжествующего матюга, означающего в переводе на современный высоколитературный язык: «Ну, блин, добралися-таки. А общага-то ничё, кимарнём нафиг кайфово!»

Так шумно вселяются в гостиницу цыгане, стада американцев, китайцев и русских специалистов по поеданию шашлыков. Но только наши шашлычники, как правило, очень ранимы и потому страшно обижаются, что их приезд не сопровождается одобрительными возгласами, широким улыбками и восторженным рукоплесканием выглядывающих в гулкий коридор скоропостижно проснувшихся масс.

Впрочем, будем справедливы: стоит им только уснуть под утро или хотя бы глубоко за полночь, как они сразу превращаются в тихих, милых людей.

Пусть они спят – подольше, летаргически. И пока они спят, мы поговорим о других людях, более достойных.


Без таких людей моя первая автомобильная поездка на Алтай могла бы закончиться в самом начале. Мне с детства прямо-таки нестерпимо хотелось побывать в местах, о которых я слышал массу интересных, забавных, поучительных и почти трагических историй, – в местах, где ходил в школу, рос и мужал мой отец.

И вот в полузаброшенном амурском посёлочке рядом с работающей уже сто лет радиостанцией я умудрился напороться днищем на скрытые в траве остатки срезанных железных ворот. Результатом пробитого поддона автоматической коробки передач стал неподвижный Котомобиль. И стоять мне там на вечной стоянке, как подводная лодка «С-56» во Владивостоке, если бы не люди.
Один человек на своём детском велике помчался звать дедушку мне на помощь, другой сдёрнул меня с остатков трубы на своём УАЗике, третий на своей машине съездил в Сковородино за маслом для автомата, четвёртый – заварил дыру в тонкостенном поддоне, пятый – открутил этот поддон и прикрутил обратно уже починенным, да ещё и поселил в своём флигеле на ночь. Поездка была спасена!!

Да, помогало мне всё оставшееся мужское население посёлка. Все пятеро. По-русски: собрались все из своих домишек вокруг терпящего бедствие Кота, почмокали, покрутили головами, каждый обязательно высказал глубокую мысль: куда, мол, понесло тебя, – а потом каждый ответственно занялся своей частью спасения. В их скучной глубинке моя беда, несомненно, была событием, которое потом они наверняка вспоминали не раз.

Через год я заехал снова – с подарками для замечательных отзывчивых русских людей.

Особая, удивительнейшая человеческая каста – это музейные хранительницы и редкие музейные хранители.
Соловьёвский музей золота, Ельцовский дом-музей великой актрисы Екатерины Савиновой, Мариинский музей берёсты, Сростинский музей семьи Шукшиных, Бийский и Мариинский краеведческие музеи – всюду одними из самых интересных экспонатов были местные хранители.
Оптимистичные и жизнерадостные, патриоты России и исключительные патриоты родных мест, с ними можно разговаривать ЧАСАМИ, и не просто так, а набираясь от них знаний, мыслей и смысла.
То, что рассказывают они туристическим группам, – это оказалось только вершиной айсберга. СтОит только продемонстрировать мало-мальскую осведомлённость и искренний интерес к прошлому вещей или событиям прошлого – и перед тобой раскрывается живая энциклопедия, в которой не чёрные слова на белом плоском фоне, а раскрашенные в миллионы трёхмерных соцветий, наполненные трёхмерной же музыкой эдакие энергетические сгустки. И после этого нужно снова осмотреть экспозицию уже новыми глазами и с обновлённой душой.

Я уже говорил, что больше всего на свете люблю добрые человеческие глаза. Всматриваюсь в них. «Что такое?» — неизменно следует смущённый вопрос, когда я разглядываю некую пару глаз слишком пристально.

А ведь ещё есть добрые руки. Как те, которые создают в Мариинске чудеса из берёсты, в Томске – вышивают сказку крестиком, пекут в Чернышевске уникально вкусные пироги и хворост, в Кош-Агаче – бурсаки и мини-беляши, а в Белогорске – классный творог и замечательный, словно из советского прошлого, хлеб, или в том же Чернышевске украсили забавными скульптурами местный вокзал. Я писал об этом.

А как интересны местные жители в небольших далёких поселениях!

Приехав на свою историческую родину на золотоносную реку в другой почти вымерший посёлок, я разговорился с хозяйкой одной ухоженной усадьбы. Она была уже в летах, но по-прежнему весьма интересной, прямо-таки по-городскому импозантной. Глаза смотрели по-учительски строго сквозь очки в золотой оправе (так сквозь очки смотрела на меня моя классная руководительница, с которой мы воевали несколько лет, пока она – ха-ха! – не капитулировала), но весьма живописно рассказала обо всём.
И о том, что, увы, не знает никаких местных Смирновых (и не могла знать, так как мои родные уехали отсюда почти сразу после рождения отца).
И о том, что в их посёлке был великолепный клуб, в который приезжали смотреть кино все жители района (я поверил сразу, потому что видел единственное капитальное строение в посёлке – прекрасно сохранившуюся будку киномеханика при этом клубе, прямо-таки небоскрёб, грандиозное бетонное монолитное сооружение в два этажа!).
И о том, что её муж долго ухаживал за ней, а она «крутила ему динаму» (присутствовавший при этом молчаливый муж залился подростковой краской).
И что местное сено самое дорогое во всей области (как пахнут тамошние травы, ещё отец рассказывал).
И что золотую реку изуродовали драги золотодобытчиков (сам видел этот ужас и даже привёз здоровенный кусок кварца оттуда).
И что медведь бродит в тех местах, где я по кускам кварца бродил (я съёжился, потому как в тот момент единственным оборонительным оружием у меня был велосипед).

Как-то, заехав в Акташ, я спросил у местного жителя, симпатичного старика, где есть поблизости водонапорная колонка, чтобы набрать воды в канистру. «Да пожалуйста! — был ответ и красноречивый жест пальцем вниз. — Набирай сколько угодно!» Оказалось, что кран – прямо во дворе за калиткой. Канистра большая, и я, наполнив её, осторожно, чтобы не обидеть, поинтересовался, сколько это будет стоить. Ответом мне было громкое фырканье. «Эх, горожане!..» — читалось в глазах симпатичного старика. И так, с предмета на предмет, слово за слово: вода, кран, Чуйский тракт, «откуда родом», «да я ж во Владивостоке служил!» Так и познакомились. «Видишь те горы? — с грустью показал он на отвесную горную стену напротив. — Я там каждый камень знаю, с ружьишком всё облазил». В память о нашем долгом разговоре я подарил симпатичному старику купленную во Владивостоке симпатичную летнюю шляпу, которую так и не успел ни разу надеть, чем обрадовал его несказанно.

Я писал о рынке на перевале Чике-Таман, единственном рынке на Чуйском тракте, который удостоился моего внимания. Другой единственный рынок, удостоившийся моего внимания в последнюю поездку в 2024 году – это в селе Сростки, на родине Василия Шукшина. Да и то лишь потому, что мне стало очень жаль совсем юную продавщицу – судя по всему, вчерашнюю школьницу, – которая скромно скучала за своим прилавком, стесняясь подать голос, типа: «А ну все сюда! Гости дорогие! Только здесь лучшие алтайские чаи! Для здоровья, для мужской силы, для приворота, для богатства и для всех остальных видов счастья! Налетай!» Я позволил легко уговорить себя купить небольшую кучу чаёв для себя и на подарки. Как помнят мои читатели, у меня был запас волшебного владивостокского шоколада как раз для таких случаев. Получив шоколадку и громкий бодрящий комплимент, который привлёк внимание других туристов, юная продавщица расцвела солнечной улыбкой, а её уверенность в себе – не сомневаюсь! – получила хороший допинг, и торговля – уверен! – зашевелилась.

Там же, в Сростках, я у памятника Шукшину на горе Пикет встретил одного забавного персонажа, каких на Земле немало. На мой скромный интерес к памятному месту, на котором сиживал Шукшин, он с кривой ухмылкой ядовито выдавил из себя: «Да пили мы с ним, обычный был мужик». Что это? Зависть? За-ависть. Подмывало меня спросить: «Вам, уважаемый, в каком классе папа с мамой разрешали с ним пить? Шукшин умер пятьдесят лет назад. Вы тогда, уважаемый, ещё падали, на свои сопли наступая. Вы – будущее тире между двумя датами, а Шукшин живёт и будет жить, потому что мы его помним. И понимаем, за что мы его помним». Удержался я. Ничего не сказал. Я иногда бываю добрым. Изредка.

Рассказывал я и о чудесном псе Борисе, который составлял мне компанию в отдыхательных прогулках под Купчегенем. Мне до глубины души понравился Борис. И, видимо, это чувство было взаимным, на что не замедлили обратить своё внимание хозяева турбазы. Пса Бориса посадили на цепь. Зависть? Зависть. Когда я уезжал из Купчегеня покорять Чике-Таман, я прощался не только с чудесной бочкой, но и с грустным псом Борисом, которого так хотелось обнять напоследок – ведь рядом с ним оставались равнодушные люди, для которых он был просто обросшей мехом сигнализацией. В моей памяти пёс Борис остаётся одним из лучших людей, встреченных мной в этих поездках.

В селе Чаган-Узун я, едучи на велике, стал маленьким табором на сказочно красивом берегу Чуи. И довелось мне впервые увидеть, какие разные бывают коровы.
Спрашиваете, при чём здесь коровы, если разговор идёт о людях? Всё просто. Коровы, оказывается, такие же, как и дети: одни сами возвращаются домой с прогулки в положенное время, да ещё и зовут других: «Девки, давайте, по домам!» Другие, оглядываясь и капризничая, домой идут нехотя. Третьи домой сами не идут ни в какую: «Детское время! Темнота – друг молодёжи!»

Вот за такой вот непослушной скотиной вышел в луга старик-алтаец, прошёл мимо меня и моей палатки туда, к капризничающим коровам, по-тихому, интеллигентно вразумил коров, возвращается с ними обратно.
Алтайцы, подобно индейцам, старательно не показывают вида, что их что-то там могло заинтересовать. Внешне они могут показаться даже угрюмыми. Это ошибочное впечатление. А мне настолько симпатичны эти народы – алтайцы, эвенки, нанайцы, – что сквозь узкие щёлки глаз я вижу прямо-таки искрящийся интерес старика ко мне: сидит под сосной колоритный русский крендель, рядом – палатка и велосипед, свой мусор аккуратно в мешочек собрал, смотрит заинтересованно, смотреть не стесняется.
Первое, что пришло мне на ум сказать старику, это «Здравствуйте!» Неоригинально, понимаю. Но подействовало просто исключительно! Старик, на радость непослушным коровам, мгновенно изменил траекторию и, гостеприимно улыбаясь, подошёл ко мне поближе.

Нам, русским, эти народности кажутся на одно лицо. И, должен сказать, почти все эти лица мне почему-то очень нравятся. Мы улыбались друг другу полчаса, и разговаривали, разговаривали. О горах. «Конечно, красивы, но они-то тут, у нас – каждый день с утра до вечера. Вот ваше море, наверное, это совсем прекрасно». О погоде. «Завтра будет солнце, а вот послезавтра к вечеру дождь будет». Я смотрю с восхищением на эту живую метеостанцию. А он – с сочувствием на меня и мой велосипед. Кстати, воспользовавшись его прогнозом, я назавтра поехал на сказочный Марс, а ещё через день действительно попал под тот ливень, который он предсказал.
Поговорили мы и о трудной местной жизни. В эпоху СССР были большие мясомолочные фермы, а теперь работы нет и каждый выживает, как может.
Посетовал старик и на то, что молодёжь уезжает с родины, не хочет учить язык, не интересуется родной культурой.
Распрощались мы: я, мой велосипед и старик с его коровами, пожелали друг другу здоровья. Надеюсь, что он всё так же бодр не по летам, как и прежде.

А через день я встретил в селе Курай девятилетнего мальчика-алтайца. Симпатичного и открытого, застенчивого и очень доброго. К своему стыду, я не помню, куда записал его имя. Но тогда встретились братья по разуму – я и мальчик, да два велосипеда в придачу.
Мы профессионально поговорили о велосипедных делах, я поделился увиденным в своих путешествиях.
На мой вопрос малыш очень разумно и искренне ответил, что алтайский язык учить сложно, потому что по телевизору на Алтае – всё исключительно по-русски, в семье только бабушка по-алтайски может говорить, а больше никто, да и бабушка с детьми и внуками теперь – больше по-русски. А всё, что выучил, быстро забывается, когда не применяешь.
Я вспомнил старика из Чаган-Узуна и попробовал мальчонку заинтересовать, сказав, что, если бы я жил на Алтае, непременно бы выучил алтайский язык, потому что человек, знающий два языка, умнее в два раза.
Конечно, это не совсем так, вернее, совсем не так. Но на симпатичной мордашке засветилась мысль. Мне очень хочется надеяться, что этот человечек в тот же вечер попросил бабушку заниматься с ним языком по-серьёзному.
Рядом был магазин, я купил себе на обед что-то пожевать и попить, а потом долго водил своего маленького знакомого вдоль стеллажей, чтобы он перестал стесняться и наконец выбрал тоже чего-нибудь перекусить для себя.
Вдвоём же всё вкуснее!

Душевный резонанс – вещь замечательная. Жаль, что редкая! Его не хватает в обыденной жизни. Он не всегда устанавливается даже между любящими людьми. Но часто возникает в общении с незнакомцами.
Может быть, потому, что мы умудряемся с незнакомцами быть более честными, более откровенными, более открытыми, чем с близкими, с теми, кто долго живёт рядом, с теми, кого любим или кто любит нас.

Душевный резонанс – это ведь тоже жизненная ЦЕЛЬ!

(Фото автора)