Скрип ставен

Там, где дожди и ветер впридачу, там и время сбивается с ритма. Оно то упрётся в вязкую полночь. То сорвётся в галоп, грохоча по крышам и заставляя окна вздрагивать. Словно превращаясь в существ, готовых в любую минуту отбыть в даль неведомую. В такие ночи ненастье становится многоликим. То — седая старуха, что без устали стучит в ставни. То — мальчишка-хулиган, хлопающий калиткой так, будто затеял злую игру. И скрип ржавых петель твердит всё одно и то же: луна пропала, и ждать что-либо бессмысленно.

У окна старик, прислушиваясь к скрипу. К голосу времени, что не знает усталости. Ему не на что надеяться. Снова будет так, что солнце, словно нежеланный гость, окажется заперто в добротный чулан. Спрятано за слоями туч, за плотной пеленой дождя. Пальто, наброшенное на плечи, будто само собой обнимает, да только тепла совсем нет. Лишь запах сырости да память об ушедших днях. На плечах бушлатов, пропахших дымом и войной, оседает эта промозглая тишина. А закат, будто выцветшая татуировка на коже старого моряка, напоминает о безвременье. О том состоянии, когда ни прошлого, ни будущего не существует. Есть только этот чужой, серый миг.

В доме всё идёт чередом, вопреки всему. В полпятого — полдник. Простой и нехитрый. Где-то рядом спят до утра поросята, о тревогах не ведая. Издалека баяна голос. Синеглазого, будто впитавшего в себя всю тоску этого края. Он пришёл за дедом с войны. Принёс с собой оглашённую тоску, что звучит в мелодии о разливе рек. Будто текут они прямо сквозь стены. Сквозь годы, сквозь память...

В чемодане, привезённом когда-то, живут хорошие сны. Они пахнут хлебом и пылью вокзалов. Дорогами бесконечными. Его бабуля тихо ругала женщин гулящих, теперь лишь тень в полумраке. Голос её растворился в шуме дождя. Но строгость её всё витает. Удерживая дом в полном порядке.

Потемневшее зеркало верит в последний загар. В то летнее солнце, что когда-то заливало комнату золотым светом. В серванте оседлом уставшие рюмки в обнимку стоят. Словно подруги, которым уже не о чем слово сказать, но расстаться не могут. А на чёрной скамье разложен неброский товар. Пожелтевшие фото, в которых застыло уходящее время. Там люди в улыбках. Не зная, что их молодость станет чьей-то памятью, чьим-то горьким сокровищем.

Иногда мерещится голос ненаглядной любви. Он звучит отчётливо, будто она только сейчас вышла во двор. Вернуться должна, мокрый плащ повесив на гвоздик. Бельё на верёвке, словно парус, полощет себя на ветру... А по недавно просохшим аллеям везут на подводах молоко и кисель. И это забытый порядок вещей. Так это делал наш дед.

Жаль, что июнь так недолог. Так сумрачен. Наделён красотой щемящей. Он уходит, провожаемый влюблённостью, что родом с соседней улицы. Той, по которой возвращаются только в памяти. Июнь, словно прапорщик, держит в руках расцветающий лён, желая поделиться чудом. Дарит звезду на груди. Ту самую, которую можно потрогать, пока ты ещё несмышлёный, пока веришь, что мир открытый и прост.

Скрип ставен становится громче, напоминая, что всё проходит. Остаётся слушать, как дождь спорит с ветром. Пытаться удержать в ладонях осколки памяти. Фотоснимки, мелодии, запахи, голоса. Пока они окончательно не растворились в серой пелене ненастья.

                июнь 26г.)"