Я - стрекоза...

Москва. 1990 год.
Я – стрекоза, обернувшаяся муравьем. Мышка - норушка, вынашивающая Дюймовочку. Белка-заготовительница. А еще — исключительно предприимчивая девушка. Ты можешь мной гордиться, любимый. Суди сам. Утром в «Диете» выбросили фруктовое пюре для младенцев, давали по упаковке в руки. Так вот, я обернулась два раза. Забила норку витаминами  на полтора месяца вперед!

Потом зашла в продуктовый, в тот, что за почтой, ну который «Три ступеньки», и опять удача — прямо при мне «Ножки Буша» привезли. Уже разгружают.
Я практически в первых рядах. Да, меня посчитали. Моя очередь 187. Вот он — мой номер, на ладошке.  Ты скажешь: это унизительно —  радоваться,  что тебя заклеймили как овцу. Спорить не буду. Тянуть ладошку, словно за подаянием противно. С другой стороны, с «клеймом» можно отлучиться куда-нибудь без страха потерять очередь. Лично я намереваюсь провернуть тот же финт, что и с пюре.
 
Вроде будний день, а народу как на демонстрации. Хвост очереди за пять минут проделал марш бросок до табачного ларька и захлестнул его двойной петлей,  как питон Лаокоона.
 
На ларек взглянуть страшно. Как сгорел в прошлом году, так и торчит обугленной кукурузиной. От вывески одни гласные остались. Таращатся остроглазо на обступившую толпу: «А … что это вы здесь делаете? А?»
А мы здесь вторую очередь занимаем.
 
В хвосте записи нет. Здесь сцепка визуальная. Требуется приложить усилия, чтобы запомнили. 
За мной занимает очередь щупленькая пожилая женщина, серенькая, как ноябрьский воробышек — глазки, пальтишко, шапочка по вылинявшие бровки. Щурится подслеповато, но ласково. «Не волнуйся, милая, не забуду. Уж больно у тебя волосы приметные!»
Долговязый очкарик, подошедший следом, с готовностью поддакивает: «Ага. Прям огонь!»
Представляешь, он пытается мне строить глазки! Правда, правда. Видимо, совсем слепенький, бедолага, если пытается кокетничать с женщиной на сносях... . Хотя, цвет глаз рассмотрел. Уверяет, что они  «зелены,  как лесные озера».
Пошлость, конечно, но отчего-то приятно.
Видишь, становлюсь сентиментальной. Это потому что девочку ношу. С Гошкой такого не было. А еще оттого, что день сегодня необыкновенный.
Еще вчера казалось, что небо задраили стальными обоями. А сегодня ноябрь  обернулся мартом. Небо сделалось таким голубым и высоким, что голова кругом. Солнце прыгает по лужам  озорным подростком.  Это добрый знак.
 
Прикидываю временной промежуток между первой и второй очередью. Получается часа два, не меньше. Я спокойно успеваю оттащить первую  партию домой, сгонять за Гошей и вернуться обратно. А вдвоем  мы — ого-го! Вдвоем мы имеем право уже не на три, положенные в одни руки кэгэ, а на все шесть. Эх, забрать бы Гошку сейчас, но — нельзя. В садике тихий час. Лишать ребенка дневного сна я не стану ни за какие коврижки.
В первую очередь возвращаюсь воодушевленной и попадаю на семинар о вкусной и здоровой пище. Народ обменивается умением, как из ничего сделать что-то.

Просто диву даешься человеческой находчивости.
В очереди за пюре одна дамочка презентовала рецепт красной икры. Надо в селедочном рассоле отварить манку, остудить, добавить жаренный с томатной пастой лук, пару ложек постного масла, граммульку сахарного песка, перец по вкусу - всё! Такая, говорит, икра получается, что слов нет как вкусно. От настоящей не отличить!
Я записала.

Вот заявится Лариска со своей гуманитарной морковкой, а я ей в качестве алаверды банку  рыбьей икры. А что? Мне не жалко. Манки у меня завались, лука три противня насушила, томатная паста не проблема, а рассол из-под бочковой сельди вообще бесплатно наливают. Скашеварю целую кастрюлю, пусть трескает, чтоб ее...

Ну прости. Прости, прости, прости. Твоя сестра неприкосновенна. Ни взглядом, ни словом, ни делом. Ни-ни-ни. Вот бы и она ко мне так же, а, Юр? Может поспособствуешь? Знак какой подашь? А то уже никаких сил…

 Выгнать бы ее к чертовой матери, твою сестру, да не могу.  И она это прекрасно знает. Все мои страхи за версту чует. И пользуется. Кружит, кружит как ястреб над мышью. Эти театральные охи-вздохи: «Закончатся декретные, чем детей кормить будешь?» На мою подработку: «Кому оно  нужно, твое вязанье!» А меня, между прочим, девчонки из ансамбля заказами завалили. И Нинка, и Ленка. А Костина Оля, ты же помнишь Костину? - и себе свитер заказала, и мужу. Так-то вот! А еще, говорят,  шапочки для младенцев сейчас нарасхват. Ну, а что? Почему нет? У меня реально классно получается. И потом, мне нравится...

Кажется, я произнесла это вслух. Судя по выпученным глазам окружающих, точно — вслух. Небось думают — чокнутая. Бубнит что-то под нос, как старая бабка.

Хорошо, что связанные очередью способны сосредоточиться  лишь на одной цели. Стайка беспризорных беспокоит их ее куда больше, чем бубнящая себе под нос девица.
 
При появлении замурзанных рожиц, большинство отводит в сторону глаза, некоторые плотнее прижимают к себе сумки… Боятся.
— Выждут пока народ перестанет обращать на них внимание, разбегутся как тараканы и ну шарить по карманам... — ворчит у меня под ухом скрипучий женский голос.
 
Беспризорники рассекают ленту очереди журавлиным клином. 
Их пятеро. Трое мальчишек в диапазоне от двенадцати до пятнадцати,  девочка лет десяти и мальчуган не старше трех. Двое последних явно брат и сестра. Она тащит малыша за руку. Тот немного отстает, отвлекается на яблоко, слишком большое для его ручонки. Малышу приходится прижимать его к груди. Он то и дело притормаживает — пытается дотянуться ртом к румяному боку, но сестра начеку. Дергает его за руку, и мальчуган безропотно плетется дальше.

Если бы не эти двое, я, скорее всего, так же малодушно отвела глаза от беспризорников в сторону. Ничего не вижу, ничего не знаю и знать не хочу — своих проблем невпроворот.
Однако эта парочка приковывает мой взгляд. Мне кажется, эти двое совсем недавно оказались на улице.
 
Стая устраивается неподалеку, прямо на бетонном крыльце ателье. У мальчишек длинные куртки, чуть ли не до коленей. Они небрежно плюхаются на площадку и, привалившись к заколоченной двери, неторопливо закуривают. Девочка осторожничает, выбирает место почище. Наконец, кое-как подоткнув под себя куцее пальтишко, усаживается на краешек ступеньки, сажает малыша к себе на колени. Тот тут же обхватывает яблоко обеими руками и жадно вгрызается в белую мякоть...

Мое воображение пририсовывает к их компании рыжую шевелюру Гошки, и меня окатывает холодным потом… Горло обволакивает горечью,  как после глотка морской воды. Следом подкатывает тошнота. Я рву ртом воздух, чтобы прийти в себя. Видение исчезает, но паника не унимается.

Юра, милый, что же это? Вроде бы, лучшую жизнь строим, а беспризорников, как во время гражданской. Это что, такая дань Переменам? Просто детоприношение какое-то. И никому никого дела...

Несколько раз перевожу взгляд с детей на двоих милиционеров, подпирающих двери магазина.  У тех реакция на бездомных детей  как  на стаю голубей — нулевая. Ноль внимания, фунт презрения. И я набираюсь решимости призвать блюстителей порядка к исполнению своих прямых обязанностей.
 
Сама понимаю, что порыв лишен какого-либо смысла, но удержаться не могу. Не в этот раз.

Мне приходится несколько раз откашляться, чтобы обратить на себя внимание.

- Извините, мне кажется, я видела фото вон тех двоих детей на листовках «Разыскивается». Не могли ли вы проверить? Детки явно домашние и, быть может…

Блюстители кидают взгляды поверх меня на компанию беспризорников. Затем в меня впивается стальной взгляд того, кто по-старше.
 — Ваши документы.

Я холодею. Ноги становятся ватными. Ну вот, допрыгалась. Паспорт дома, на столе. Достала вчера из сумки вместе с «обменной картой» и забыла положить обратно.
— Простите, я вовсе не хотела вам указывать что делать… Я в соседнем дворе живу… Просто там малыш и девочка… Я, конечно, могу ошибаться…  Я правда, не хотела… У меня сынишка в детском саду, его забрать некому...  Те двое на самом деле похожи...— осознав, что начинаю говорить по кругу, я прикусываю губу.

—  Ваши. Документы.

— Вот, черти, сбежали! — восклицает молодой милиционер, указывая пальцем на опустевший люк.   

В этот момент, с металлическим лязгом распахивается дверь магазина. Отодвинув меня локтем в сторону, тот, который постарше, рявкает:
— Запускаем по пятнадцать человек!

Я начинаю тихонько пятиться, запинаюсь за бордюр и почти падаю. Практически у самой земли меня подхватывает молодой милиционер и возвращает в вертикальное положение. Я механически проговариваю слова благодарности.

 «Вы за эту шпану особо не переживайте, — говорит он доверительным тоном. - Они только с виду нежные, а по сути...» - но споткнувшись о мой возмущенный взгляд, тут же переходит на казенную интонацию: «Есть соответствующая служба, она отслеживает...» И выразительно указав глазами на мой живот, цедит напоследок: «Вы бы о себе лучше позаботились…»
 
 «Ага, как же, отслеживают! Отбирают детей в угоду заинтересованных лиц. А до самих детей никому никакого дела нет».

Только спустя несколько минут, я начинаю понимать, в какую историю чуть было не угодила. Они легко могли отправить меня в отделение, на сколько-то там часов засадить в «обезьянник» до выяснения личности. Волей-неволей пришлось бы звонить Ларке, просить забрать Гошку из детского сада… И дать повод лишний раз усомниться в моей состоятельности.
А еще, отчетливо осознаю почему и дальше буду терпеть ее визиты.
 
***
Как же я обрадовалась, когда Лариса к нам пришла первый раз. Подумала: не было счастья да несчастье помогло. Поняли, поверили, признали. Даже ее  безапелляционное заявление о сохранении беременности восприняла, как своеобразно высказанную заботу. И потом, я так стосковалась по тебе, а она просто немыслимо на тебя похожа!

Жаль, что твои черты в женском  варианте выглядят несколько грубовато. Даже ваша фирменная белокурость оказалась  не в силах смягчить топорно-рубленный нос, тяжесть квадратного подбородка. Ей бы прическу сменить и перестать носить эти жуткие мужиковатые костюмы...

Несомненно, для нас тот Ларкин визит был нежданной радостью, парусом на горизонте для Робинзона.
 
А как Гошка радовался! Ясное дело: новый конструктор, конфеты. Морковь эта чертова. А потом гляжу — не интересны мы ей. Гошка льнет: смотри, тетя Лара, как я умею. А она смотрит сквозь него, как через стекло.
 
Я все понять не могла — чего тогда приперлась? А вот чего!
 
«Ты одного-то прокормить не в состоянии. А мы дадим девочке все самое лучшее…  В память о брате...»

***
 Известие, что количество товара ограничено, за двадцать пять минут перелицевало  настроение очереди с белого цвета на серый. Радостное возбуждение обернулось раздражением.
Но я это замечаю, когда иду наведаться во вторую очередь.
 
Два старика, ранее мирно рассуждавшие о судьбе отечественного автопрома,   яростно фехтуют лозунгами.

 «Зюганов!» – делает выпад один.

«Ельцин!» – отбивает нападение второй.

 Симпатяга очкарик  запальчиво скандирует: «Гайдар,  Гайдар!»

 «Ампилов!» – остервенело  орет приземистая женщина в пуховом платке.

Ноябрьский Воробышек стоит, втянув голову в плечи.
— Вот и в войну бывало, стоишь, стоишь… — вздыхает она, — а пайков все меньше, меньше.
— Вы, наверное, тогда совсем маленькой были? — спрашиваю  из вежливости.
— В сорок первом как раз двенадцатый пошел. В то время таких уже за станки ставили. Тогда рано взрослели.
Я округляю глаза.
— Вы работали на заводе? - не могу представить себе ее за .станком. Она и сейчас выглядит как состарившийся ребенок, а в одиннадцать?
— В госпитале, — охотно отзывается Воробышек. Ей явно льстит мое внимание. — При заводе госпиталь был. Моя тетя-мама там сестричкой работала, а я при ней. Полы помыть, бинты постирать. Ну и так — письмо раненому прочитать, или ответ написать под диктовку. Пользы немного, а к концу смены ног не чуешь. Зато каждый день тарелка похлебки, а то и ячневая каша с тушенкой.
— Как вы странно сейчас сказали: тетя-мама...
— Она мне и тетей была и мамой. Отца в тридцать пятом забрали. А тут его сестра из Москвы. Пристала к маме: отдай да отдай Танюшку. Мама и отдала.
У меня моментально пересыхает горло.
— Так просто  взяла и отдала?
— Так и отдала. Куда ей было деваться. Муж - враг народа, сама в тяжести да нас двое. Обе девки, я — меньшая. А тетя-мама в достатке, она за  железнодорожником была. Только неплодная.

У Воробышка глазки подергиваются  пеленой, как это бывает у пожилых людей при уходе в воспоминания.

— Мне с ними хорошо было, - говорит с ласковой улыбкой. - Они в частном секторе жили, в своем доме. Недалеко отсюда, где сейчас  метро Новогиреево. Свой дом, огород, яблоки. После нашего барака — чистый дворец.  Ах, какие были яблоки! Все Хрущев посносил — она вздыхает.
- А домой, к  матери ездили?
- А как же. Мама еще девку родила. Так мы с гостинцами каждое лето. Потом война. Железнодорожника в первый же месяц убило. А тут госпиталь открыли, прямо на территории завода...
— А  ваша мама? Родная  мама?
— Убило их. Войной разбомбило.
— А отец?
— И отца. Смыл кровью свою безвинность в штрафбате. Пять дней только и повоевал.
***
Юра, милый! Ты бы слышал, как легко она сказала о гибели матери и сестры! О яблонях и то больше сожаления. Это оттого, что мать ее предала.  Не могла же она знать, что погибнет. Или знала? Предчувствовала гибель и отдала девочку во спасение?
Мне страшно, Юра. Моя мама умерла вторыми родами, ни могу не думать, что будет с Гошей если вдруг и я...  Младенца твои точно заберут. А Гоша…  Для них он так и остался «нагулешем».
 
На моего отца тоже никакой надежды. Он Гошку за пять лет только раза три видел. Ну, возможно, четыре. И то, пока бабуля была жива.

Да он и ко мне приезжал всего раз в месяц — деньги бабушке передать. Однажды приехал, а у меня в этот день неуд по физкультуре. Ты бы видел его реакцию: как же так, Кирочка? Наша Оленька младше на четыре года, а уже признанная гимастка, второе место по Москве.  И так во всем: его Оленька то, его Оленька это, а я — не дочь, а сплошное разочарование.

А я так старалась ему нравиться. После того случая на танцы пошла. Хотела доказать, что не хуже, чем его Олька. Не получилось. Потому что ни на одном выступлении  он так и не появился.

***
Ура! Я в торговом зале. На счет зала я преувеличила. Прилавок установлен прямо на входе, потому что другого товара в магазине нет.

Продавщица бросает на весы комок смерзшихся окорочков и косится на меня с мерзким оценивающим выражением лица, словно взвешивая: буду скандалить или смиренно заберу сколько дали? На весах два килограмма семьсот граммов. Сжимаю губы и выпячиваю живот. Слегка помедлив, царица прилавка добавляет комок по-меньше. Вес становится три двести пятьдесят. Я затаиваю дыхание. Двести пятьдесят грамм — три лишних окорочка! Полноценный обед для нас с Гошей. Продавщица несколько секунд колеблется, но оставляет как есть и объявляет цену. Милейшая женщина!

Если так пойдет и дальше, я, к разочарованию твоих родственников, затарюсь на полгода вперед. А там весна, дача, там к нам ни Лариска, ни ОПЕКа не доберется!

Теперь бегом домой!
Окорочка запиханы в нишу под подоконником, возвращаю документы в сумку, меняю промокшие ботинки на сапоги, прихватываю сменную обувь для Гоши. Остается забрать его из сада и постараться успеть к второй очереди.
 
Пока ноги несут меня в детский садик, мысли уносятся в день шестилетней давности. В  день, когда ты впервые привел меня к себе домой.

 Ты как раз вернулся из экспедиции. Едва смыв дорожную пыль, потащил меня подавать заявление в ЗАГС, оттуда прямо к вам домой.

Я на таком же сроке, что и сейчас. Только тогда лето было. Никакой маскировочной шубы, все напоказ. На мне платье для беременных с чужого плеча, слишком плотное для тогдашней жары и слишком тесное, чтобы вдохнуть полной грудью… 
Стоим с твоей матерью лицом к лицу, совершенно потрясенные: она от моего живота, а я от ее реакции на него. Единственное, что было у меня в голове, так это —  почему она так поражена моей беременностью?
И вдруг Ларискино контральто: «Твой сын, мама, решил облагодетельствовать  плясюшку с чужим приплодом».
 
Так и вижу ее в дверном проеме со злорадной улыбкой. И не спорь. Именно, со злорадной!

Надо признать, твои заверения в том, что на Новый год прилетал в Москву, в тот момент больше походили на лжесвидетельство, чем на правду.

Ни одна мать не поверит, что единственный сын после длительного отсутствия не нашел для нее хотя бы минутку. Даже, если он прилетал всего на два дня, а она в это время наряжала елку на даче.
 
В тот приезд ты не захотел ни с кем кроме меня делить нечаянный отпуск, вот и получилось, что я беременна от человека, отсутствующего  в городе дольше реального срока на три месяца.
 
Конечно, твои мать и сестра нам не поверили. Не захотели. Не смогли. Слишком велика оказалась дистанция между мечтой о невестке с высшим образованием (лучше всего экономическом, как и у них) и девушкой из подтанцовки.
 
Если бы ты заблаговременно  их подготовил или, вместо хлопанья дверью, хоть как-то объяснил…
 
Да я и сама хороша! Сбежала, как недорезанная курица... Я ведь в глубине души на другой прием и не рассчитывала. На тот момент,  мне еще не довелось  побывать всеобщей любимицей. Я была нелюбимой дочерью, неказистым подростком, не особо прилежной ученицей и, как следствие, крайне неуверенной в себе девицей. Кроме бабушки никто никогда меня не хвалил, никто мной не восторгался. Разве что в школе танцев… Только там я со своим ростом и худобой оказалась на своем месте. Но этого мало, чтобы быть уверенной в себе. И если бы не ты… До сих пор не понимаю, как ты  мог меня полюбить?
 
***
Детский сад — почти заповедная территория. Островок стабильности. Из  приоткрытой фрамуги доносится детское пение - «… из лесу елочку взяли мы домой!»
 
Я привычно радуюсь тому, что детский садик рядом с домом. Что сейчас увижу Гошу… Вхожу в группу. Вместе с нашим отпрыском  воспитательница выводит мальчика с расплывшимся синяком вокруг левого глаза.

— Полюбуйтесь, Кира Михайловна, что ваш Георгий с ребенком сделал.
 Ребенок задирает голову, чтобы я рассмотрела фингал как следует. Сын отводит взгляд в сторону.  Извиняться категорически отказывается.
В ответ на мои заверения не спускать проступок на тормозах, воспитательница демонстрирует мне немыслимой красоты куртку в темных разводах.
— Уделал ребенку вещь, а она таких денег стоит, что вам и не снились.
На мое предложение оплатить химчистку, она взрывается тирадой:
— Вы одна из всей группы не сдали деньги на подарок Алевтине Сергеевне.
Содержимое своего кошелька я знаю до копеечки. Нет, не могу я сейчас сдать деньги на какие-то подарки, когда впереди три, а может и все шесть килограмм окорочков, и, ненавидя себя, мямлю: «Я сдам, сдам. До Нового года еще больше месяца…»
Воспитательница демонстративно отворачивается, не дослушав.
Гошка начинает реветь, едва переступив порог детсада: «Витька сам виноват. Он топнул по луже, и брызги залетели мне прямо в рот. И я их нечаянно проглотил вместе с микробами!»
 В Гошкиных глазах паника, и я мысленно клянусь больше никогда и ни чем не стращать ребенка.
 « Он специально, а Ольга Алексевна сказала, что нечего рот разевать и, что я сам — микроб. Все смеялись, а Витька тыкал на меня пальцем и кричал: «Микроб!»  И тогда я тоже топнул.  Пусть и он  микробы ест». 
Вскипев, возвращаюсь в группу.
- Вы не имеете права…  Давать детям прозвища… Я пойду в РОНО! Как вы смеете….
— Идите, - фыркает Ольга Алексеевна. - Вы в нашем ведомстве не работаете, на дополнительные занятия ребенка не водите, никакой материальной помощи детскому саду не оказываете. Даже заведующей на подарок… По-вашему, я свои деньги за вас должна сдавать?
 Знаешь, что она крикнула мне вслед? Что таких, как я, надо стерилизовать, чтобы не плодились как тараканы.

***
- Опять в магазин… - ноет Гошка. – У нас и так холодильник едой забит.
- Гошенька, миленький, мне самой это не в радость.  Но что же делать.  Скоро у тебя появится сестричка, и я какое-то время не смогу стоять в очередях. Нам нужны припасы. Надо до весны протянуть, пока Сонечка подрастет.
- Какая Сонечка? Зотова? – поражается сын.
Я успокаиваю — никакой Зотовой. У нас будет как и мы — Никитина.
Гошка успокаивается. На Соню Никитину он согласен.
Площадка перед магазином запружена людским морем. Крики слышны за два дома. Слов не разобрать, да и не требуется. И так понятно. Кто-то пытается пройти вне очереди, очередь держит оборону. 
Гошка хнычет уже в голос, и я готова уйти, как вдруг вижу — Воробышек.
 Стоит с полной сумкой и оглядывается по сторонам. Вид у неё совершенно очумелый. 
— С вами все в порядке? - спрашиваю я, как можно спокойнее. И с ужасом понимаю, что она меня не узнает.
У неё перекашивается рот. «Я потеряла карточки», - лепечет она голосом обиженного ребенка.
Какие карточки?  О чем это она? Пытаюсь взять ее за руку, но она шарахается от меня, как от чумной.
— Это я – Кира, я в очереди за вами стояла. Вы мне про свое детство рассказывали. Про свою тетю-маму, про железнодорожника. Как вы в своем доме жили, яблони у вас...
Она смотрит на меня расширенными глазами.
- Не помню…

Если бы не очкарик, не знаю, что и делала бы. Обещал разобраться. Мало того — поклялся позвонить и отчитаться что и как. Пришлось дать ему номер телефона. Ты только не думай ни о чем таком… Мне только увериться, что с Воробышком все нормально и на этом все. А очкарик... Он — смешной, но в тоже время кажется надежным.  Хочется верить, что разберется...

Гошку еле уложила. Весь вечер куксился. От любимой гречневой каши отказался. Сказал, что если буду заставлять его насильно есть, он, когда вырастит,  не купит мне платье с зайчиками и попугайчиками.

Только села за вязание — звонок. Лариса, кто же еще. Сказала, что в следующую субботу твоя мама хочет видеть нас с Гошей на кладбище. Исполняется пол года как тебя нет, придут родственники. Я отказалась.  Вежливо, но твердо.  Где тебя точно нет – так это там.
 
Сонечка заворочалась, забилась. Тычется то ли пяточкой, то ли локотком - волнуется глупенькая. Чувствую, за оставшиеся семь недель совсем меня исколотит.
 
Я беру себя в руки и отбрасываю дурные мысли куда подальше. И правда, что на меня нашло? У меня нет почечной недостаточности, как у мамы. Я здоровая, сильная, предприимчивая. Я рожу прекрасную девочку. Такую же рыжеволосую как я. И рожу, и выращу. И ее, и Гошу. А еще, я обязательно  в институт поступлю, стану хореографом. Самым известным. Вот увидишь!

Дура твоя сестрица, если рассчитывает, что я отдам ей дочь. Ни за что на свете! Так ей и передай. Ты ведь слышишь меня? Слышишь?