Брошенный

Всё одно… Время застыло. Стало немым, будто кто-то выключил звук. Теперь оно существует лишь в глухих, тяжёлых регистрах. Словно прожорливый нищий, глотает даже мелочи: краденые ложки. Пустяковые мгновения. Те самые секунды, что раньше казались ничем, а теперь оказались — бесценными.

На фоне этого беззвучного поедания особенно горько смотрится брошенный старик. Он закрывает переезд. Он работает. Потому что это последнее, что у него осталось. Он постоянно должен выполнять его: маленький, но ответственный долг, который сам себе придумал. Шоссе заброшено.  Уже год, как нет машин. Но если он не будет делать этого, его не станет. В движениях нет спешки. В глазах — усталость, которая глубже любой старости. Он держит границу между тем, что было, и тем, чего не будет...

Чёрный вечер обложен липкими флажками ветра. Они трепещут. Но не несут радости. Её больше нет. А будет? Навряд ли... Флажки царапают воздух, как неловкие, чужие слова. И среди этой темноты вдруг проступает странная, почти детская картина. Будто белыми стежками, нитью из яблоневых жил, кто-то пытается залатать трещины в мире. Не всерьёз, не навсегда — так, на время. Лишь бы не видеть, как всё рассыпается.

Старик отказывается от собственной памяти, потому что она слишком тяжела. Освободившись, он порхает между времён. Серокрылый мотылёк. Лёгкий и беззащитный, мечущийся в поисках света, которого, возможно, и нет. Его карманы полны вечности. Не той, что сияет и манит, а тяжёлой, свинцовой, неудобной, которую не вытряхнешь, не забудешь.

А душа его — разудалая, упрямая, не хочет сдаваться даже перед лицом пустоты. Поспешает не спеша, как царевна-несмеяна, что идёт по дворцу, не зная, смеяться ей или плакать. В этом движении есть и надежда, и обречённость. Она верит, что где-то впереди есть смысл, но не торопится его искать. Боится спугнуть.

И вот подходят рябые тени. Они не страшные, не злые, а просто усталые, измотанные, как и сам герой. Они охраняют лунный свет. Эту хрупкую тяжесть ночного неба. Они понимают: если не держать, всё рассыплется. И в этой странной, почти абсурдном ситуации звучит простая, земная просьба: «Подлей борщеца что ли!» — как попытка ухватиться за что-то тёплое, домашнее, настоящее... Вот только дома нет... Он там в воспоминаниях.

И где-то в глубине этой картины рождается тихая, упрямая вера: «Бог спасёт». Не громкое обещание, не клятва, а еле слышно. Старик повторяет, чтобы не сойти с ума. Когда время становится немым, а мир — чужим. Остаётся только эта тонкая нить надежды: ты не погибнешь. Кто-то не допустит падения во тьму... Вот только верить надо.

                июль 26г.)"