Давай оставим все как есть. часть 2. Главы 1-20

                Глава первая.

«...Как стремительно время несётся вперёд...
Да вот только не очень понятно,
то ли ДАРИТ оно каждый прожитый год,
то ли годы КРАДЁТ безвозвратно...»

Я смотрю на её улыбающееся во сне лицо, немного утомлённое моей лаской, хочу вспомнить, сколько мне лет, лукавя перед собой. С ней всегда чувствовал себя молодым юнцом, как в тот первый наш день, когда любовные узы связали нас навечно. Мне двадцать три года, ей немного больше шестнадцати. Девочка с зелёными глазами, вошедшая в мою жизнь так стремительно, так славно.

Вчера мне исполнилось восемьдесят шесть лет, достаточно зрелый возраст по земным меркам. С момента установления врачами ей диагноза о скорой потере памяти начал вести дневниковые записи, надеясь на чудо, что это не произойдёт и моя любимая девочка сохранит память. Именно девочка — такой она остаётся в своём возрасте, и приобретённая за годы нашей с ней жизни женственность тому не помеха. Моя шалунья — называю её в минуты, дарящие радость быть вместе, любуясь звёздным небом.

Тот первый день... Он был третьим с момента нашего знакомства. Я сгорал от желания, но сдерживал себя, как мог.

Повёл её на утренний сеанс в кинотеатр «Октябрь», купив по дороге в гастрономе ей конфет с названием «Весна», себе — остросолёные маслины. Был воскресный день, ни учёбы, ни работы на ДСК. Шёл фильм «Путь к причалу». Мне нравилась песня из фильма, и я смотрел уже второй раз, чтобы запомнить слова песни о Друге:
Его не надо просить ни о чем, друг все поймет без слов.
Друг — это третье мое плечо, третье мое крыло.
А если случится, что он влюблен, а я на его пути;
Уйду с дороги, таков закон — третий должен уйти.

Мне никуда не надо было уходить. Она была свободной малолеткой, сидевшей рядом со мной. В какой-то момент предложил ей маслину, не поняв того, что у неё во рту конфета с нежнейшей помадкой... С этого момента она становилась моей, приняв на сладость солённость. Едва дождался окончания фильма. Улица нас встретила крепчайшим морозом, и я предложил пойти ко мне.

Жил я в то время в малосемейном общежитии, где в каждой квартире было по пять комнат. Свою отремонтировал и хорошо меблировал. Она уже была у меня с сестрой и зятем. Пили горячий кофе...

Она сидела в кресле, поджав под себя озябшие ноги. Я встал перед ней на колени, убрал чашку с кофе и стал целовать её глаза, губы. Она обвила мою шею руками, робко отвечая на мои поцелуи. Стал раздевать её, уже целуя соски упругих бугорков. Видел потемневшие зрачки милых глаз, но не мог остановиться...

Очнулся только от её тихого стона и увидел кровавое пятно на белой простыне моей кровати. Страх обуял мною. Она была первой женщиной у великовозрастного балбеса. Первой мыслью было бежать вниз к телефон-автомату и звонить отцу, находящемуся в командировке в городе, остановившемуся в гостинице, но почувствовал, как она прижалась ко мне и стала отвечать на мои ласки...

Не помню, сколько времени мы провели в объятиях, тогда родилась моя маленькая женщина, та близость связала нас навечно. Никогда потом мне не нужны были другие женщины, я всегда спешил к ней со своими желаниями.

И сегодня, на восемьдесят седьмом году жизни, понимал, что сохранился мужчиной только благодаря ей. Не знаю, сколько ещё мы будем вместе и кто уйдёт из нас первым. Если я, то как будет жить она, моя любимая женщина. Надо срочно позаботиться о месте нашего с ней захоронения, чтобы не легли на её хрупкие плечи эти проблемы. Завтра утром я скажу тебе, моя любимая, о своём решении. Мы оба понимаем ситуацию с моим здоровьем. Всё, завтра.

                Глава вторая.

Тот первый день позволил мне понять значение женщины в жизни мужчины. Первым нас увидел отец в моей комнате, лежащих в обнимку на кровати, и сразу всё понял. Только спросил, почему двери не закрыли. Мы не услышали его тихий стук в дверь. Любимая, накинув мой халат, ушла принять душ.

Запомнился тогда короткий разговор с отцом, его слова: «Ты береги её! Так понял, это первая женщина в твоей жизни. Не надо ничего менять. Иди к её родителям, проси руки, добейся регистрации, она совсем юная. Я завтра буду ещё в городе, смогу помочь. Тебе сейчас лучше уволиться с работы, мы с мамой поддержим тебя материально. Сосредоточься на учёбе, надо получить высшее образование, техникума мало, чтобы содержать семью достойно. Завтра приходи в гостиницу. Если получится, то забери её сегодня от родителей. Так будет лучше, сын!»

Отец ушёл. Мы быстро собрались и поехали к ней домой. Родители согласились мгновенно, мне даже не пришлось применить красноречие. Отец высказал удивление по поводу скоротечности наших отношений. Мать стала собирать приданое: перину, подушки, немного постельного белья. Не стал отказываться, боясь спугнуть удачу. Мы уехали ко мне на такси. И побежали годы нашей жизни.

Особенно запомнился 2010 год, когда пришла к нам беда. Этому предшествовали странные события. Люди, словно сговорившись, стремились нас разлучить любым способом. Нам и раньше часто приходилось отбиваться от назойливых барышень и кавалеров, но это было в другой стране. Теперь здесь, в религиозном мире, я видел больше разврата, чем там. Одна знакомая семейная пара пригласила меня на свадьбу сына. Вначале я даже не придал значения словам: «Лучше, если приедешь один».
Кому лучше и почему лучше?

Любимая принимала душ, когда раздался телефонный звонок. Знакомая, пригласившая нас, стала сбивчиво объяснять что-то невразумительное о женщине из Питера, известной в адвокатских кругах, а точнее сказать — в бандитских, имеющей несколько квартир на Невском проспекте, желающей познакомиться со мной на свадьбе и пригласить в гости в город на Неве. Она была из чисто еврейской семьи, и ей был нужен мужчина таких же кровей для брака и рождения ребёнка. Меня покупали, как покупают жеребца на разведение породистых лошадей, пообещав переписать одну из квартир мне в собственность. Я положил трубку. На вопрос любимой, вышедшей из душа, кто звонил, назвал ей имя нашей знакомой.

Всю дорогу, ведя машину, я слушал «Richard Clayderman — Moon Tango». Мы оба любили эту мелодию и танцевали отменно, всякий раз не повторяясь. Это у зрителей вызывало удивление. Перед очередным светофором я привлёк любимую и жадно поцеловал в губы, произнеся: «Прекрасная ночь, любимая! Ты подарила мне такую радость, не забыть!» Эта мелодия звучала в тишине только для нас. Она напомнила мне наши молодые годы. Там были другие мелодии, но ты осталась, девочка моя, прежней. Запомни этот день!»

Нас ждали с нетерпением. Это было видно по лицам гостей. Один изрядно выпивший гость попросил исполнить танго. Включив в своей машине мелодию, обнял любимую, и мы стали танцевать. Моя славная девочка не подвела меня. Она танцевала так, как будто на нас никто не смотрел. Так мы иногда танцевали дома; в тот вечер я танцевал для неё, моей единственной женщины на свете. В этом мне помогала ночь, проведённая в её объятиях. В том танце мы сделали невозможное — мы танцевали тишину. Моя любимая угадывала каждое моё движение. Она, моя славная, не зная о происходящем в моей душе, вела за собой, в нашу тишину, где были только мы.

Последний аккорд — и тишина. На нас смотрело множество глаз, но все молчали... Мужчины с досадой на лице пошли к столу, чтобы выпить стопку водки. Женщины стояли в оцепенении, сжимая руки. Светила луна, придавая их лицам особенную бледность. Я вручил подарки молодым, усадил свою любимую в машину, и мы уехали.

Я спешил домой, в нашу уютную спальню, где накануне моя шалунья любила меня как никогда раньше. Нас немного настораживало происходящее. Наши тела будто говорили нам о разлуке в скором времени. На полпути, заехав в парковую зону дикого леса, остановил машину и стал целовать её, как безумный...

Через полгода я оказался на операционном столе с последующими тяжелейшими осложнениями. Моя любимая была всегда рядом. Мне трудно было понять, откуда у неё берутся силы бывать почти сутками в госпитале. Каждое раннее утро начиналось с прихода профессора, сделавшего операцию. Потом заходила она, и становилось легче.

Со временем стал замечать, какими влюблёнными глазами смотрит на неё мой спаситель. Не выдержал и спросил: «Вам нравится моя жена, профессор?» Услышал ответ мгновенно: «Да, в твою женщину влюбился с первого знакомства, когда она пришла с историей твоей болезни. Ей я не смог отказать, сразу отложил поездку в Штаты. Теперь ревную её к тебе. Смешно? Каждое утро лечу с мыслью увидеть её до очередной операции. Вы давно вместе?»

Мы долго с ним говорили на двух языках, не прибегая к помощи переводчиков, каждый из нас думал о ней. Главное не навредить, злые языки не поймут. Через месяц после выписки он вновь спасал меня, забрав в своё отделение. А потом и любимую, едва не погибшую от сердечного приступа. Мы с ним остались друзьями, не пациент и доктор, а именно друзьями.

Что же нам так везёт с любовью других? - подумал я в тот момент, но менять в нашей жизни ничего не захотел.

                Глава третья.

Вы давно вместе? ... Вопрос, заданный профессором, напомнил о другом времени, где немного иначе прозвучало: — Вы давно в браке?
Такой вопрос задал мне очередной воздыхатель любимой на берегу другого моря и в другой стране. Тогда мы перешли рубеж серебряной свадьбы, теперь оставалось два года до золотой, а всё оставалось как прежде: чужие влюблённые глаза в нашей жизни.

Самцом безмозглым профессора не назовёшь, умнейший мужчина, статусный. Во многих странах людей знатных оперирует, своя клиника есть в стране проживания, в другом городе. Каждое утро прилетает в военный госпиталь на частном вертолёте. Холост, давно в разводе, а значит, не на шутку влип мой спаситель. По отношению к моей любимой, видно было, крепко его зацепило. Смотрел я на жену и не чувствовал ревности, беспокойство было, но не ревновал.

За прожитые сорок восемь лет не было у меня основания ревновать. Она от одного моего прикосновения воском обволакивающим для меня становилась, шалунья моя гутоперчивая. От её поцелуев мне голову сносило напрочь после стольких лет. Принадлежал я ей всецело, одной, единственной. Не существовало для меня других женщин. Смеялся про себя — приговорённый на вечную любовь.

Из реанимационной палаты перевёл меня профессор в одноместную, оборудовав удобным креслом для любимой. В отделении шепоток пошёл, не мог персонал понять такой моей привилегии. Любил профессор принести пару кружек кофе для себя и моей Наденьки, мне ещё нельзя было; постоять в дверях, попивая, и в операционную, спасать очередного пациента.

Выписывать меня не торопился, обосновывая тяжёлым моим состоянием, а также применённой новой методикой лечения, впервые в мировой практике. Нам сложно было с ним говорить, мешал языковой барьер. Мой иврит был слабоват, да и английский не блистал. А вот по медицинской части у них с любимой разговоры были долгими, тогда профессор приносил для себя стул.

Не верил он, что Наденька не врач. Удивлялся её познаниям, особенно в новой его методике. С моей стороны эти беседы стали вызывать у меня раздражение... Но свои эмоции я прятал глубоко в себе, понимал: они оба спасают меня. И не видел я в любимой перемен: от каждого её поцелуя сердце бешено колотилось, и хотелось быстрее оказаться дома.

Никто из нас троих тогда не знал, какая беда придёт ко мне через три недели после выписки. Я чудом уцелел, уходил несколько раз в клиническую. Спасал не только профессор, но и моя любимая, проводя дни и ночи у меня в палате. Тяжелейшее это было время. Я едва не потерял любимую. Её сердце не выдержало напряжения тех дней. Спасали её не кардиологи, а профессор, нарушая все инструкции, применяя препараты из собственной клиники и привезённые из Штатов.

Увидел его на вторые сутки небритым, с усталыми глазами и желанием в них выговориться. Он пригласил девочку, свою верноподданную, и попросил передать сказанное им мне. Странно прозвучал его монолог для переводившей девочки: она многое не могла понять из сказанного, поскольку не было названо имя моей любимой. Он винил себя за возникшие чувства к чужой женщине, старше его на десять лет, назвав свою влюблённость сумасбродством, едва не приведшим её к смерти. Он просто испугался, что его нескрываемые взгляды на Наденьку могли быть ею истолкованы как домогательство.

Не стесняясь, он просил прощения за своё невольное вмешательство в нашу жизнь: — Нас разделяют с твоей любимой десять лет, но я их не почувствовал. Молодость её сердца удивила меня. Непонятно, почему произошёл сбой ритма. Применённый мною препарат позволит ей жить долго, не обращаясь к врачам. Она боготворит тебя, любя каждой клеткой своего тела, да и ты ей в этом не уступаешь. Ваши чувства видны невооружённым взглядом. Скоро выпишем тебя домой, постарайся не волновать её и береги себя. Вы прекрасная пара, Валерий! Я через неделю улетаю в Штаты, вот мой телефон там, в клинике. Звони, будь в контакте. Хочу тебя предупредить, дружище. В госпитале на лечении находится женщина. Её муж знал твою жену в прошлой жизни. Вчера он внёс крупную сумму за твоё лечение; я отменил, мне не понравилось его желание всё про вас узнать, и взыграла ревность в моём сердце. Прости мою слабость! За тебя раньше уплатило государство. Поверь, не нужны вам эти деньги.

В день выписки мы не видели профессора, он с утра стал за операционный стол на шестичасовую операцию. Размышления о вносителе денег привели меня к заключению: это Ермек и не иначе, нагло заявивший когда-то на вертолётной площадке: «Запомните, найду способ, рано или поздно, увести вашу Надежду, вы старше меня на семнадцать лет...».

С 1991 года почти двадцать лет пролетело. Пока жив, она у меня под крылом.


                Глава четвёртая.

Покидая госпиталь в январе 2011 года, надеялся на долгую разлуку с врачами. Но где-то там, глубоко внутри, зрело беспокойство — зря. Порядком омолодившись донорской кровью, влитой в меня немерено, чувствовал себя сносно, но мучил постоянный озноб, а влечение к любимой зашкаливало, и я боялся испугать её своим постоянным желанием близости. Перенесённый ею инфаркт не позволял вести активный образ жизни, как раньше. Не могло быть и речи о танцах, которыми мы увлекались раньше, посещая танцпол на пляже по субботам. Наденька чертовски похорошела от полученного лечения, это видел я и окружающие нас люди. Профессор применил сильнейшие препараты, ещё не получившие разрешения на массовое использование. В разговоре со мной пояснил: другого выбора у него не было, он таким образом спасал любимую, и не столько мою...

Танго втроём... Помнил о существовании такого понятия, когда супружеские отношения разрушались из-за возникновения новых, не всегда приводящих к образованию другой семьи. Рождение новой любви вполне могло произойти в нашем случае у любимой в знак благодарности за моё спасение, но был уверен, что такую любовь, как наша, невозможно разрушить. Мы были избраны судьбой на долгую жизнь в любви.

Неожиданный поворот произошёл со сватовством дамочки из города на Неве. Не добившись заполучить меня в качестве мужа, она через свою сестру обратилась ко мне с просьбой стать донором спермы, прибавив к квартире на Невском новенькую машину «Вольво» в качестве оплаты. Не ханжа по натуре, однако был взбешён такой наглостью и посоветовал искать оплодотворителя в другом месте. Любимой своей не рассказал, оберегая её от негатива в жизни. Ей и так хватало забот с моим здоровьем. Но нашлись люди, из числа гостей на той свадьбе, позвонившие ей с просьбой оказать на меня давление. Мол, с него не убудет, а женщина хочет именно от меня родить. Услышав эту новость, ждал бурное выяснение причин моего молчания и сокрытия такой новости, а получил бурную ночь под шум дождя. Потом, сквозь сон, слышал открывание фрамуги, комната наполнилась ароматом роз, почувствовал прикосновение губ к моему плечу и лёгкое всхлипывание. Она плакала, моя маленькая девочка, устав от зла людей, бесцеремонно вмешивающихся в нашу жизнь. Стал целовать её лицо, чувствуя вкус солёных слёз, ожидая ответных поцелуев...

Через три с половиной месяца позвонил профессор. Вернувшись из Штатов, решил организовать коллегам выезд на природу по случаю защиты своей новой методики лечения рака простаты. Мы с удовольствием согласились. Пикник удался на славу. Захватив гитару, я много играл, исполняя любимые песни. Друг много фотографировал, особенно Наденьку. Всем было хорошо и весело. Неожиданно в разгар веселья любимая потеряла сознание. Очнувшись, не могла понять, где она находится, узнав только меня. Профессор решил немедленно ехать в клинику и провести диагностику. Этот день, 11 мая 2011 года, остался в моей памяти навсегда, став началом нового этапа в нашей жизни.

В течение дня было завершено полное обследование. От меня практически ничто не зависело, всем профессор занимался сам, разместив любимую в нашей прежней палате, откуда её увозили и привозили вновь. Мне принесли минералку и сок. Изредка приходя в сознание, Наденька всё порывалась уехать домой, но решением консилиума её оставляли в клинике, а мне предложили поехать домой отдохнуть. Профессор решил проводить меня до такси, сам он оставался в клинике, пообещав держать ситуацию под контролем.

Мы шли по опустевшему холлу клиники, когда увидели направляющегося к нам мужчину. Поздоровавшись с профессором рукопожатием, он лишь слегка кивнул мне, не глядя в мою сторону. Я хотел уйти, но профессор остановил меня жестом. Мужчина заговорил, в голосе звучали металлические нотки. И через сто лет я бы узнал в этом мужчине по голосу того юнца на вертолётной площадке. Он спросил у профессора, почему ему были возвращены в январе в полном объёме средства, перечисленные на лечение одного пациента. Профессор ответил, что в этом не было необходимости, и, посчитав разговор завершённым, предложил продолжить наш путь. Лицо мужчины исказила злобная гримаса, оно стало багровым, и он поспешно удалился.

— Ты знаешь его? — спросил профессор. — Как ты понял, это он вносил деньги на твоё лечение. Тёмный тип! И, поверь, лицо это не его.
— Знаю, — ответил я. — И поэтому хочу вернуться в палату к Наденьке, нечего мне дома делать, пока она здесь.

Позже, целуя ладошку спящей любимой, подумал вновь о танго втроём, рассмеявшись. Втроём! Но без моей славной партнёрши...


                Глава пятая.

Страх сжимал моё сердце за любимую. Не всё понимал, о чём врачи днём говорили, но чётко уловил срок, который они давали, — полгода. Приплетали Рейгана, а я о нём ничего не знал, решил — однофамилец какой-то, пока одна из врачей не объяснила о потере им памяти. Ночь, в палате темно и только тихое дыхание Наденьки слышно. Так мне домой захотелось: разбудил любимую, одел и крадучись повёл из отделения к стоянке такси. Приехали домой, она, накачанная лекарствами, сразу уснула. Лежу рядом, выть хочется, и сна ни в одном глазу. Звонок телефона в ночи прозвучал набатом. Голос профессора был охрипший, сообщил о выводе врачей — доказанное обследованием заболевание Альцгеймера, и опять мне про Рейгана талдычит.

Утром приехали в клинику на нашей машине и в палату. Сразу трое врачей пришли, одно бабьё. И с порога — лечения от этого заболевания нет!
Хотелось взашей их погнать из палаты. Любимая молчит, я стою столбом, а они вещают о болезни, которая за полгода украдёт у Наденьки память. Открывается дверь, влетает профессор, встаёт на колени перед сидящей на постели любимой и просит не верить словам его коллег. Обещает сделать всё, чтобы не случилось беды. Руки жены моей целует безумец, словно разум потерял. Остолбинели его коллеги, а потом бегом из палаты. Стою, ног своих не чувствую, ватные они стали. Присел на край кровати, смотрю на них словно со стороны: больно сердцу, а не виню его, понимаю и слова им сказанные, и поцелуи рук нежные, и глаза повлажневшие. Только любящий может вот так всё забыть и открыться. Старше я их. С ним семнадцать лет разница, с любимой — семь. Поднялся, взял стул, поднял его с колен, усадил. Сам сел с Наденькой рядом, обнял её, прижал к себе, а она дрожит и молчит. Ей бы сейчас разрыдаться и выпустить боль из себя.

Стал целовать её глаза, губы и почувствовал губами первые слёзы, горько-солёные. Так-то лучше, подумалось мне. Так-то лучше.

Друга моего позвали в операционную, я же решил забрать любимую домой. Коль нет лечения, то зачем нам там быть. Повёз не домой, а в горы, в наш любимый сосновый лес, прикупив в кафе кое-что на завтрак. Из дома утром предусмотрительно захватил термос с чаем. Походная сумка всегда у нас была в машине. Накрыл в горах стол, позавтракали. Разложил сиденья в машине, укутал Наденьку в плед, уложил и решил дать ей поспать. Лежал рядом. Мысли всякие лезли в голову, одна страшнее другой, рисуя картинки. Спала моя девочка почти до заката солнца. Приехали домой, встали оба под душ. Отключил все телефоны, и два дня не вставали с постели. Прощалась она со мной, любила и прощалась. Такой любимая не была за все наши прожитые годы. Понимал, что спешит она запомнить наши ласки, чтобы унести в грядущее беспамятство то красивое, что дарила нам любовь.

На третий день в дверь позвонили. Я только что вышел из-под душа, а Наденька продолжала купаться. Накинув халат, открыл дверь. Он стоял с виноватым выражением лица, молча, даже не поздоровавшись. Я жестом пригласил его в квартиру. И тут его прорвало! Винился за свою слабость. Обещал больше никогда так не поступать, сдерживать свои эмоции. За два дня успел созвониться с коллегами в Штатах, профильными по этому заболеванию, подарившим ему, а значит и мне, надежду на будущее. Обнялись мы с ним, а из ванной выходит Наденька в банном халатике, смотрит на нас и разрыдалась, как маленькая девочка. Сел он на диван, я целую свою любимую, крепко прижимая к себе, не стесняясь его присутствия; он любуется на наши ласки с улыбкой на лице. Глаза повлажневшие, и столько в них тепла и чего-то загадочного. Никогда потом мы не говорили с ним об этом. Ревновал тогда свою Наденьку к нему до дикого желания намылить его физиономию бородатую до крови!

Освободившись из моих объятий, любимая пошла одеваться, да и я решил привести себя в порядок. Всё-таки гость в доме. Быстро накрыл стол, выставив угощения, разных напитков наставил — от слабых до крепчайших, включил музыку. Профессор куда-то звонил, отменяя и перенося встречи на другие дни. К нам он приехал на такси, а значит, пропустить по стакану виски не возбранялось. Усадив любимую в кресло, а сами расположившись напротив на диване, упились мы в тот день вдрызг. Наденька лишь пригубила шампанского пару глотков.

Ещё до полного моего опьянения пригласил я её на танго; он не осмелился, а потом, через год, признался мне при очередной нашей подобной встрече, что понял в тот день: танго — это танец двоих, и третий в нём лишний.

                Глава шестая.

Запомнились тогда слова профессора о третьем в танго. Он понимал пагубность для любимой любого изменения в её жизни. За сорок девять лет нашего брака мы слились в единое целое. Немного сладковатый аромат её тела сводил меня с ума. Я чувствовал его подсознательно и мог распознать среди тысячи других. На дух не переносил запахи других женщин и никогда ни с кем не танцевал. Сама природа свела нас с любимой, мои наслаждения были бесконечными. Покупал разный парфюм для неё, но ни один из них не мог сравниться с ароматом её тела.

Любил ранние утренние часы, наслаждаясь запахом её волос, солоноватостью губ. С первых наших дней мало что в ней изменилось, оставался мягкий цветочный аромат, а к сорока годам аромат её тела приобрёл лёгкий ванильный запах с тонкими фруктовыми нотками. Замечал и её тягу к моему телу, она любила положить голову мне на плечо и уткнуться лицом в шею, стараясь не шевелиться. Её дыхание становилось глубоким. Её руки творили со мной чудеса, от их прикосновения меня кидало в пучину сладострастия.

Видимо, и друга моего покорил аромат её кожи. Он подолгу держал её ладошку при встречах, прикасаясь губами. И тогда пропадала грустинка в его зеленоватых глазах, лицо преображалось, озаряясь улыбкой. Видел я это и сильно ревновал любимую, но прощал ему эту слабость, понимая его право на влюблённость в кого угодно, даже в мою Наденьку, которая относилась к нему по-дружески, без кокетливых ноток.

Тяжёлое это было время для нас с любимой. Профессор иногда заезжал к нам по дороге домой за сто двадцать километров от клиники. Засиживались допоздна, и тогда он уезжал в гостиницу при клинике, где для него был закреплён номер.

Однажды мы с ним здорово перебрали. Куда его было отправлять в таком состоянии? Наденька уже спала. Квартира у нас большая со спальней для гостей, из которой был выход на большую лоджию с видом на город. В саду у дома много роз было посажено нами, мы и ухаживали за ними с любимой, их аромат всегда наполнял квартиру.

Он стал говорить о своих чувствах к нам обоим. Получалось, что любил он не только жену мою, но и меня, с первой минуты, как увидел нас вместе. Объяснял это необычностью наших отношений, видимых невооружённым взглядом. Говорил, как хочется ему сохранить память моей любимой, чтобы дать возможность продлиться нашей любви, и это стало для него важнее его собственных чувств, а любование нашей любовью наполнило его жизнь новыми ощущениями и настоящим смыслом. Любил слушать песни, исполняемые мною на русском языке, сердцем понимая грустные ноты в них. Состоявшийся во всех смыслах мужчина, но такая тоска непроглядная в глазах. Женщины вокруг хороводы водили, а он их в упор не замечал...

В один из дней декабря 2012 года, в преддверии нашего золотого юбилея, я проходил плановое обследование по прооперированной поджелудочной, и была выявлена онкология другого органа, давшая метастазы в лимфу, правое лёгкое и костные ткани. Меня охватил ужас.

Как сказать любимой? Она только-только перестала терять сознание, МРТ не совсем благополучное, а вернее сказать — совсем неблагополучное. Сделал себе дополнительно биопсию — стопроцентное подтверждение онкологии.
Решил повременить с разговором.

Все заключения положил в свой стол, не опасаясь, что увидит. Она у меня из тех женщин, которые по карманам не шарят, телефоны не проверяют, на полном доверии я у неё. Новый год наступал, наш самый золотой день. Забронировал номер в лучшей гостинице у Мёртвого моря на пять дней. Те пять дней в памяти до сей поры. Прощался я со своей любимой, вроде медового месяца устроил. Прекрасные пять ночей, наполненные любовью и нежностью. Днём — бассейны, сауны, вечером — рестораны. Дискотека с танцами в новогоднюю ночь.

Много аплодисментов мы с ней получили за наши танцы. Подходили незнакомые люди, чтобы высказать восхищение, а узнав о праздновании нами золотого юбилея, бежали за бокалами шампанского. И не верилось им, глядя, как мы вальсируем, что прожили мы вместе пятьдесят лет. Не бывает мёд без дёгтя... На четвёртый день к нам подошёл уролог, проводивший моё обследование, и ехидненько заметил про мою чрезмерную активность при такой тяжёлой онкологии.

Вернулись домой, Наденька взяла все мои результаты обследований и засела за компьютер, чтобы быть готовой к разговору у уролога. Тяжёлый это был разговор. Не было проблемы с языком, он знал русский с рождения, но понимали мы его с трудом. Он предлагал обойтись без операции, лишь наблюдение у него. Этого хватило бы на пять лет жизни, а при моём возрасте в семьдесят три года выходило почти восемьдесят лет жизни.

Весь 2013 год любимая добивалась от больничной кассы разрешений на проведение лечения. Друг мой был в Штатах. Там шла разработка новейшего препарата по заболеванию любимой, и он ждал результатов клинических испытаний. Я его не торопил и о своей проблеме не говорил.


                Глава седьмая
Время неумолимо бежало вперёд. Не было ясности по второму заболеванию. Никто не спешил, все жили своей неспешной жизнью. Сорвались испытания препарата для Наденьки, не успевали учёные. Профессор продолжал ждать, попутно делая операции богатейшим пациентам.

Любимая замерла от страха за меня. Старалась ложиться спать, когда я уже засыпал, устраиваясь на краю нашей широченной кровати, чтобы не разбудить меня. Не выдержал я такого охлаждения. В одну из ночей сжал её в объятиях и тихо произнёс: — «Продай меня кому-нибудь, если тебе стал не нужен, либо отведи в лабораторию, где сперму собирают для осеменения других баб, но больше не мучай, моя гутаперчивая девочка! Воздержанием мне не помочь, дурочка маленькая. Ласки твои — лучшее лекарство для меня. Будь добра, выполняй свои супружеские обязанности, ты уже взрослая женщина, золотой юбилей отметила. К врачу-сексологу мы ходить не будем и к лечащему врачу на консультацию тоже. Дети у нас есть, внуки почти выросли, и нам...»

Не дала она мне договорить, прильнула всем телом, целует и ревёт. Понял, что начиталась моя любимая статей умных импотентов от медицины. Я и сам был в шоке от прочитанного. Сплошные запреты. А если не прошло у меня влечение к любимой и не могу я жить без её ласки?

Вернулись мы к прежней жизни любви. Стал чувствовать себя замечательно, слегка вес убавил, и любимая постройнела, расцвела моя голуба — и не скажешь, что ей шестьдесят семь лет исполнилось. Внучка с мужем и правнучкой прилетела. Покатал я их по стране. Наденька уже второй год творчеством увлекалась. Неплохо у неё получалось, что в прозе, что в стихах. И у меня не было никаких болевых ощущений. Стал стихи писать:

Уходит время безвозвратно. Но память помнит каждый миг.
Я помню, что сказал когда-то: — «Не чувствую, что я старик».
Пусть наше время пролетело, но я люблю тебя всегда.
Любуюсь на изгибы тела. И забываю про года.

Твоею лаской опьяненный, меня ласкает нежный взор.
Ты молодой такой осталась, и это счастье — не укор.
Такою вечно молодою ты оставайся на века.
Тогда, поверь, с тобою рядом ты не увидишь старика.

Ночные звёзды в поднебесье мне дарят негу и покой.
Хочу с тобою быть я вместе и не хочу судьбы другой.

Так говорило моё сердце, моё тело, до краёв наполненное любовью к ней, моей единственной. Не всё ей читал, боясь испугать своей возросшей сексуальностью, пришедшей на восьмом десятке лет. При проведении обследования врачей удивил результат анализа крови на тестостерон — именно он наделяет мужчину физической силой и выносливостью, а у меня зашкаливал. Прочитал статью одного умного доктора, в которой тот назвал мужчину «сеятелем», которому важно обеспечить продолжение рода. Этим и объяснялась причина роста мужской сексуальности.

Была и другая причина, толкающая меня в объятия любимой. Он младше меня на целых семнадцать лет, мой друг профессор. Пятый год холостует. Всё чаще стал находить предлог бывать у нас либо нас куда-нибудь приглашать. Ровные у них отношения с Наденькой, дружеские. Как прежде, там, где играла музыка, танцевал с ней я, но видел его внимательный взгляд на каждое наше движение в танце. Жил он этим, а моя гутаперчивая девочка, сама того не понимая, открыто его провоцировала на сильные чувства, отдаваясь мне в каждом танце. Но что-либо менять в нашей с ней жизни мне не хотелось. Зачем красивое и нежное прятать за закрытыми дверями и почему? Разве мы воруем что-то у других, не устроивших свою жизнь? Вспомнил слова отца своего, назвавшего любимую «помеченной Богом». Давно, ещё в наши с ней молодые годы.

Гости дорогие улетели, подарив нам счастье общения. Остались мы вдвоём. Нам и так было хорошо. К концу года прилетел профессор из Штатов без лекарства для любимой. Позвонил, спросил разрешения приехать к нам, голос охрипший, как когда он волнуется. Кратко сказал об отсутствии лекарства. Я не возражал.

Войдя в квартиру и увидев Наденьку, оторопел. Присел на предложенный стул и рассматривает её. Глаза повлажнели, что всегда указывало на сильное волнение. Взял её ладошки, целует наглец и молчит, даже не понимая, каково это — мне видеть.

Сам он выглядел слегка постаревшим. Морщинки у глаз, в бородке седина появилась. Но от этого он стал ещё привлекательней для женщин. Пригласил нас в ресторан. Мы отказались, объяснив причину. День был напряжённым, мы его провели в клинике. Там состоялся весьма резкий разговор Наденьки с врачом-онкологом. Она задала вопрос, как быть с моей второй онкологией. Это не зависело от него, а должно было исходить от нашего уролога, но он на результатах моего обследования написал о необходимости срочного лечения, скрепив своею подписью и печатью. Мы сразу поехали к урологу. Прочитав написанное в клинике, тот побагровел и начал оформлять направление на операцию.

Профессор сидел, слушая мой рассказ, молча. Потом встал, подошёл ко мне, обнял и стал говорить о нашей дружбе, в которой мы должны говорить откровенно обо всём, понимая друг друга.

В марте 2014 года мне сделали брахитерапию. Они оба были рядом со мной в это тяжёлое время: друг и любимая.


                Глава восьмая.

Не забывай мою любовь, родная!
Она тебе поможет дальше жить.
И, канув, дорогая, в вечность,
как прежде, буду я тебя любить...


Как же прекрасна жизнь, думал я, лёжа в палате после проведённой брахитерапии. Любимая сидела рядом, держа мою руку в своей. Немного усталое лицо, в глазах грустинка. Как в прежние времена, слышна была работа мониторов. Отдельная палата, но в другом отделении. Пришедший хирург подробно пояснил о семидесяти радиоактивных микроисточниках, применённых в процедуре брахитерапии для имплантации в «мишень». Деликатно рассказал о долгой жизни после, о выписке через два дня, дав рекомендации по всем вопросам — от диеты до интимных отношений... Говорил, немного смущаясь. Мы для него были весьма пожилой парой.

Выздоравливал я быстро. Впереди был мой юбилей. Прилетали сыновья, жена младшего и младшие внуки. Старшая внучка ждала второго ребёнка и осталась с мужем дома. Прекрасное время. Младший сын заменил меня за рулём. Сядем с утра впятером в нашу Suzuki и — по красивейшим местам Земли Обетованной, где ступала нога Христа.

75-летие запомнилось спокойным, размеренным темпом. Никто никуда не спешил. Пришло время расставаться, провожали мы их в разные места жизни, и загрустила моя Наденька.

Как же так получается в нашей жизни, любимая? — мысленно спрашивал я, адресуя вопрос себе. За что нам такие испытания? Живём в верности друг другу. Неужто за нашу любовь, моя сладкая девочка? С первой минуты и, прожив более пятидесяти лет, никогда не хотел другую женщину. Каждый миг с тобой боготворил. Одна ты у меня, единственная! Сколько раз спасала ты меня! Люблю наше время вдвоём. Не чувствую лет своих рядом с тобой. За что, судьбинушка, так нас караешь? Дай прожить с десяток лет спокойных.

И словно услышан был. Весь 2015 год прошёл спокойно. Нас пригласили на курсы, где готовили волонтёров. Программа интересная. Наденька уже хорошо знала законодательство страны, и учёба проходила легко. Она во многом преуспела, нашла работу по душе, помогая людям в разрешении жизненных вопросов. С мэром города дружила, ценил он её помощь, всегда при встречах был радушен. Это именно он предложил нам стать волонтёрами, видя потенциал моей любимой.

Группа большая, общались, возили нас на экскурсии по всей стране, было интересно. Профессор даже обиделся на нас за чрезмерную занятость. Как ни позвонит, а мы или уже в дороге, или в другом городе. Мне было интересно с ним, видел: и ему тоже, но не видел места Наденьки в наших с ним беседах о жизни. Ревность, а может, и не только она, заставляли сокращать наши с ним встречи.

Восстановился я полностью, любил свою гуттаперчевую хулиганку и радовался жизни. Называл её так за гибкость и умение приносить мне радость. Смеялся, говоря себе: «Два в одном — жена и любовница». Никто не давал нам наших лет. Расцвела моя голуба. В глазах задорный огонёк, дом в чистоте и порядке, правда, не без моей помощи. Всегда всякие вкусности на столе. Любили к нам гости ходить, а мне всё больше хотелось быть наедине.

Решили Новый год отметить вдвоём, отклонив все приглашения, и друга тоже. Может, кто и обиделся на нас, но это был один из счастливейших новогодних вечеров в нашей жизни.

Наготовив всяких вкусностей, накрыв стол, приодевшись, мы поехали к вечернему морю. Народу там было — не протолкнуться. На танцплощадке играла наша любимая музыка, как по заказу. Танцевали мы с любимой пару часов подряд, целуясь на виду всей праздничной толпы. Над нами, в небе, мерцали яркие звёзды, словно благословляя на долгую жизнь. Лёгкий бриз наполнял воздух запахом моря, синева которого простиралась до самого горизонта, где на рейде стояли корабли, освещённые ярким светом. Моя гуттаперчевая девочка творила чудеса, отдав своё гибкое тело в мои руки, подчиняясь полностью их воле. И от этого наши танцы смотрелись великолепно. Толпа расступилась, образовав для нас круг, и награждала частыми аплодисментами.

Домой поспешили ближе к полуночи, чтобы под бой московских курантов поздравить своих детей, внуков и маленьких правнучек, живущих далеко от нас. Общение в новогоднюю ночь было давней традицией семьи. У двери квартиры нас ждал подарок в виде букета цветов, предусмотрительно поставленного в красивую вазу, и корзина фруктов. Сопроводительной записки не было, но я не сомневался — это было от профессора. Он, видимо, надеялся застать нас дома и по возможности остаться с нами до утра. Я улыбнулся, вспомнив слова песни, услышанной в молодости:
Его не надо просить ни о чем, друг все поймет без слов.
Друг — это третье мое плечо, третье мое крыло.
А если случится, что он влюблен, а я на его пути;
Уйду с дороги, таков закон — третий должен уйти.

Третьим быть я не мог, не входило в мои планы уступать свою любимую другу. Взял цветы вместе с вазой, корзину с фруктами, поднялись мы с Наденькой этажом выше и поздравили живущую там супружескую пару с наступающим Новым годом, который они не праздновали.


                Глава девятая.

Ты помнишь наше танго под луной?
Любил тебя всем телом, каждой клеткой!
Свой мир дарил лишь для тебя одной
И нежно называл своей конфеткой.

В наступившем 2016 году моей любимой исполнялось семьдесят лет. Вчера, в уже прошлом году, танцуя с ней, не чувствовал наш возраст. Она танцевала так же, как в двадцать с небольшим, в любимом кафе с названием «Тюльпан» в далёком городе юности Джезказгане.

Утро ничего хорошего не обещало: моросил дождь, температура упала до плюс девяти, и в неотапливаемой квартире было весьма прохладно. Надо было включить кондиционер на обогрев, но идти в другую комнату мне не захотелось; в постели было тепло и уютно, рядом спала моя маленькая девочка, оставалось только отключить наши телефоны. Во мне взыграл инстинкт самца, стремящегося оградить свою подругу от звонков всякого рода. Как правило, это были люди, нуждающиеся в её помощи по правовым вопросам.

Другие мысли лезли в мою разгорячённую голову, требующие немедленной реализации. Любимая немного покапризничала, но быстро сдалась, к моей радости. В такие минуты благодарил судьбу за такой подарок и шутил: «Дурында! Ты же сам из неё хулиганку воспитал». От одного её поцелуя в дрожь кидает, аромат миндаля на губах всегда. Моя ненасытность в ласке её не пугала — и то ладно. Куда мне было от неё, и без неё... в вечное рабство добровольно попал к моей гуттаперчевой девочке.

Жалел лишь об одном, что не нарожали детишек — полный дом. Целовал бы я их в макушечки, мальчишек своих. Вряд ли бы от моей страсти к любимой девочки рождались. Не проходила у нас взаимная влюблённость, люди видели и не всегда одобряли.

Проснулись мы от громкого стука во входную дверь, на улице была ночь. Открыв дверь, увидел соседа сверху. Как оказалось, порвало трубу горячей воды нашего электронагревательного бака, затопило чердак, и теперь затапливало две квартиры на третьем этаже. Пошёл, перекрыл подачу холодной в бак — всего-то и делов. Но мы зато остались вообще без воды. Квартира съёмная, и весь ремонт на хозяине. Позвонил ему, посмотрели вместе. Внутри квартиры делать ничего не надо, и решил я устроить нам новогодние каникулы, предупредил на курсах о нашем отсутствии на неделю, объяснив ситуацию с водой дома. Оделись с любимой потеплее, захватили побольше новогодних вкусняшек, особенно салат оливье, в машину и на север Израиля, забронировав на пять дней себе циммер — избушку, сказочный уголок для отдыха. Ездили пару раз, нам понравилось.

Приехали, разместили нас. Из окон вид обалденный, тепло, уютно. Разгрузили всю снедь вкуснейшую в холодильник, отказавшись на два дня от еды из ресторанчика. Первым делом под душ, а набросив на тело только халаты, вспомнили, как хорошо нам было дома в тёплой постели, и решили пока обойтись без еды. Проснулись заполночь, снова под душ, обмотались простынками, включили телевизор с российской программой и с жадностью накинулись на еду. Таким всё вкусным показалось! Мы с прошлого года ничего не ели. Насторожило, что никто не звонит, а потом только поняли, что оставили телефоны на столе. Обрадовался я этому несказанно. Пересадил любимую со стула на колени себе и стал ей нашептывать на ушко план жизни на следующие четыре дня. Вспомнил, что женщина любит ушами. Не приняла мой план. Отказала! Да ещё нотацию прочитала о неправильном понимании рекомендаций врачей о пользе движения при моём заболевании, назвав меня закоренелым развратником и постельным маньяком.

Следующие два дня мы не слазили с лыж. Но даже и при хорошей трассе так уставали, что приходили в свою избушку и валились с ног. Тут уж не до любви было. Мне такая жизнь была не по нраву. Катимся, любимая всегда впереди, а я только на её бёдра и гляжу, красот вокруг не замечая.

На четвёртый день взбунтовался. Хорошо за ночь отдохнул, сил поднабрался и нахально не выпустил из постели. Рот на всякий случай поцелуем закрыл, чтоб не шумела на меня. Брыкалась поначалу, а потом стихла, целуя миндальными губами мою грудь. И шептал я ей на ушко слова нежные о любви своей непроходящей, уткнувшись в волосы, пахнущие немного ванилью и цветами. «Как же мне повезло в жизни, — думал я в первые минуты, перешедшие в час, — встретить на жизненном пути тебя, моя сладкая женщина. Любить буду до дней своих последних и никому не позволю порушить наш союз».

Спали мы до вечера, никто нас не беспокоил. Встал, принял душ, оделся и пошёл в ресторан заказать нам ужин в номер, а возможно, и завтрак с обедом. Официант, улыбнувшись, не удивился большому заказу и пообещал доставить всё быстро.

Наденька уже плескалась в душе. Сел посмотреть новости мира. Вроде и слушаю, а не воспринимаю. Тепло было у меня на душе и радостно. Какие семьдесят, какие семьдесят семь! Мы сохранились тридцатилетними, моя Любимая!


                Глава десятая.

Помолодевшие, о чём услышали от персонала, постройневшие, несмотря на обилие съеденной пищи, мы вернулись домой на шестой день.

В почтовом ящике лежал конверт с письмом от друга. Он уведомил о своём отъезде на большой срок, сожалел о нашем отсутствии, а в конце приписал: «Кажется, я прилечу с женой...»

Меня это порадовало. «Пора, — подумал я, — ну не евнух же ты! Должна быть женщина рядом, и лучше — жена». Уж сколько лет толкётся на одном месте. Столько женщин в клинике, выбирай, любая побежит вприпрыжку. Заморской захотелось. Любимая осталась к новости равнодушной, и моё сердце возликовало.

Сразу по возвращении я стал заниматься подготовкой к юбилею Наденьки. Забронировал квартиру на десять дней в сто шестьдесят метров на Невском проспекте в районе Московского вокзала, внеся большой аванс. По фото в интернете она мне очень понравилась, и любимой тоже. Там и сауна с душем была, а ванная комната, огромная, напичкана разным оборудованием. Места всем должно было хватить. Август ждали с нетерпением, там и мой день рождения можно было отметить. Соскучились мы по своим меньшим.

Каждые три месяца — обследование в клинике, нового ничего не говорили. Пятно в лёгких не увеличивалось, и мы радовались, словно дети, покидая стены клиники. Сделав почти всё необходимое для юбилея, старались жить тихой жизнью, нарушая тишину лишь своими ласками. Какое это было счастливое время!

Курсы завершились, нам выдали дипломы. Снизилась нагрузка у Наденьки, и мы часто гуляли по улочкам Хайфы, взявшись за руки. Своеобразный город на холмах, районы-островки, разделённые глубокими каньонами, поросшие непролазным лесом, где много всякого зверья.

Весной решили продать машину, пока могли получить за неё приличную сумму, направив её в помощь младшему сыну, оформившему квартиру по ипотеке, где требовалась полная отделка. Одному ему это было трудно поднять. Напоследок покатались по горячим источникам. Купили у нас её в июле, не торгуясь, без посредников. Мы сразу перечислили все деньги сыну.

Много времени проводили у моря. Действительно, это было танго вдвоём. Наденька изучала методики лечения в разных странах. Моя домашняя карта по заболеваниям была больше больничной. Спокойно мне было рядом с любимой. Назначили мне один препарат по её настоянию, он превращал мужика в евнуха, а у меня тестостерон не снижается, и любимая в ласке не отказывает, нотаций не читает, целует, лаская. Кормит по диете ею разработанной, иногда и виски даёт нам с хозяином квартиры, любившим заглянуть на огонёк без жены, чтобы отведать у нас блюда «из белого мяса» (так здесь называют свинину, прося, чтоб не говорили его жене), и соления наши любил. На двадцать лет меня старше. Квартиру его мы снимали уже семь лет. Платили чеками, расписанными на два года вперёд. Мебель и оборудование — всё наше, его — только стены. Прекрасный человек по натуре, эрудированный.

Почти перед самым отлётом в Санкт-Петербург вернулся друг с молодой женой. Он пригласил нас в ресторан на берегу моря. Удивился я виду невесты, она старше моей Наденьки выглядела. Лицо — что печёное яблоко, тощая, выше друга. Любила приезжать за ним на машине. В отделении вела себя по-барски. За одну неделю всем надоела. Архитектор по специальности.

Встреча не задалась с первых минут, хотя друг вёл себя весьма пристойно: ручки моей любимой не лобызал, глаз не поднимал от стола, крепких напитков, в отличие от жёнушки, не пил, сигаретой не баловался.

Первый вопрос на американском английском я не совсем понял, друг перевёл: она интересовалась возрастом Наденьки, а услышав мой ответ, посчитала его неверным. Разница лет у них была, как и у друга с любимой.

Потом спросила, в какой клинике Наденьке делали пластическую операцию лица и шеи. Она не поверила моим словам об отсутствии таковой, подошла к Наденьке поискать рубцы. Её бесцеремонность меня взбесила, и друг поспешил усадить жену на место. Принесли нам вторые блюда, каждый выбирал себе сам. Ей вдруг захотелось попробовать у всех, но не вилкой, а руками. Я расхохотался, друг побагровел, между ними началась перебранка. Надо было видеть профессора.

В заключение нашей встречи прошлась по наряду любимой, посчитав его неподходящим по возрасту. Это стало последней каплей моего терпения. Сославшись на необходимость быть мне на медицинской процедуре, стал откланиваться. Друг удивлённо посмотрел на меня, но, ничего не сказав, предложил подвезти нас домой. Я отказался и попросил официанта вызвать нам такси. Уходя, обернулся и увидел, как жёнушка друга сбрасывала с наших тарелок остатки еды к себе.

Медицинскую процедуру я провёл в полном объёме, начав раздевать свою гуттаперчевую девочку, едва войдя в квартиру. Захотелось отгородиться от всего мира. Никого не принимая у себя дома и не отвечая на предложения других, а просто утонуть в объятиях любимой и забыться сладким сном.
Кто знает, сколько я буду ещё жить? Кто знает... Август 2016 года.

                Глава одиннадцатая.

Мы улетали 18 августа 2016 года, на второй день после юбилея, который провели с ней вдвоём, так нам захотелось обоим. Я понимал, что там любимая будет наслаждаться общением с детьми, внуками, правнучками, слегка отодвинув меня в сторону. Мне отводилась роль доставщика снеди, выноса мусора, обеспечения работы сауны, игры на фортепьяно, аккомпанируя при песнопении, самому радовать своих любимых прекрасной музыкой. Меня эти роли вполне устраивали, тем более что я получал полную предварительную оплату. Юбилейный день был мой!

Какой же это был прекрасный день! Все думали, что нас уже нет! Ни звонков, ни цветов, ни случайных приходов. Она награждала меня славными эпитетами, называя развратником, маньяком, террористом, захватившим заложницу. Я не возражал! Обеспечив нас клубникой со сливками, солёными маслинами под шампанское брют, закрыл все трисы, оставив лишь маленькие щели для проникновения света. Я купал её в ванной, как купают маленьких девочек, целуя её мыльные от пены губы, сушил феном её шевелюру, укладывая в красивую причёску... Только Я и Она! Моя сладкая девочка в подаренной мною ночной рубашёнке персикового цвета и пенюаре в пол того же цвета.

Какое же это райское наслаждение — любить, зная, как сильно любят тебя, не боясь показывать это. Много раз в горах на восхождении, покоряя очередную вершину, я испытывал бешеный восторг. Так было и в минуты нашей ласки: я покорял вершину наслаждения, отдаваясь любимой женщине. Моей единственной за всю жизнь, шепча ей самые нежные слова на свете. Наши сердца бились в унисон, отсчитывая земное время. Не думалось, сколько впереди. Мы любили сегодня и сейчас!

Чемоданы были собраны. Такси заказано. Таймер поставлен на нужное время. Надо было отоспаться, рейс предутренний, многочасовой полёт. Повернул сладкую к себе спиной, как она любила спать, согреваясь от моего тела, обнял её, и мы уснули.

Проснулся от стука в дверь. Обмотав торс простынёй, подошёл к двери и открыл её. На пороге стоял улыбающийся черноволосый молодой араб и произнёс на хорошем английском: — When's the plane, sir? Isn't it time for you to go to the airport? Will we be late? (Когда самолёт, господин? Вам не пора в аэропорт? Мы не опоздаем?). Услышав мой ответ, успокоил: — Oh! There's plenty of time! Take a shower! I'll wait for you in the car. (О! Времени достаточно! Принимайте душ! Я подожду вас в машине.)

До клубники со сливками дело не дошло. Поставил в холодильник. Шампанское и маслины мы прикончили. Ехали на заднем сиденье, периодически нас разбирал смех. Парень смотрел на нас в зеркало и тоже весело хохотал. Узнав, сколько нам с любимой лет, удивлённо произнёс: — Love at this age?!! May Allah grant me the same life! (Любовь в таком возрасте?!! Дай мне Аллах такой же жизни!)

Как оказалось, он жил недалеко от нас и всегда потом просил диспетчера отдавать ему наш заказ на поездки.

В самолёте мы отсыпались, отказавшись от еды. Детей наших в квартиру пустили до нашего прилёта. Они все хорошо разместились, оставив нам лучшую спальню с дверью в ванную комнату; вторая была из коридора, но когда мы закрывали свою, она тоже автоматически закрывалась. Десять прекрасных дней всей семьёй! Поездки по рекам Санкт-Петербурга, посещение музеев и исторических мест.

Но происходили и казусы. Я любил ежедневно пройтись по продуктовым магазинчикам, купить разных вкусностей, фруктов для правнучек. В один из дней шёл с покупками размеренным шагом, когда услышал визгливый женский голос, вроде как обращённый ко мне: — Ты в Питере? Ты всё-таки прилетел? Почему мне никто не сообщил? Куда ты идёшь с этими сумками?

Передо мной стояла незнакомая женщина, весьма похожая на таксу: приземистая, коротконогая, приличных габаритов, волосы рыжего цвета с примесью чёрных. Она цепко держала меня за рукав пиджака. Но я не мог вспомнить, кто это.

На её повторяющиеся вопросы уже собиралась толпа, кто-то стал хихикать. К нам направился полицейский, стоявший неподалёку. Он спросил, знаю ли я её; я пожал плечами, ответив отрицательно. Женщина на вопрос полицейского ответила утвердительно и, порывшись в записной книжке, вытащенной из сумки, назвала моё имя и фамилию, добавив, что хотела от меня родить ребёнка, но я отказался сдать сперму.

В толпе раздался смешок, потом все стали громко хохотать. Женщина достала какое-то удостоверение и стала всем его показывать, утверждая о своей известности в городе.

Полицейский собрался звонить в скорую помощь. Всё поняв, я остановил его, а женщине предложил немедленно идти домой, если не хочет оказаться в дурдоме. Она с минуту подумала, потом направилась к стоявшей неподалёку дорогой машине, села и уехала.

Любимой не стал рассказывать, зачем её волновать в такое радостное время. И не пожалел об этом.

На седьмой день Наденьке стало очень плохо, начался тромбофлебит обеих ног. Муж внучки отвёз нас в Медицинскую академию. Любимую приняли по СНИЛС, оказали помощь, указав на необходимость срочной операции.

Впереди предстоял полёт в пять часов. Это было опасно. Страх за любимую сжимал моё сердце. Я казнил себя за всё, не находил себе место. Она же всех нас успокаивала, говоря о самом счастливом дне рождения в её жизни.


                Глава двенадцатая.

Пусть бегут, спешат года.
Но я тебя люблю, как прежде!
Ты просто рядом будь всегда!
Мой ангел, самый ласковый и нежный.

На календаре наступило 26 августа 2016 года. Всю ночь она горела в высокой температуре, повторяя в беспамятстве моё имя. Утром, едва поднявшись, моя девочка приняла решение обратиться в Медицинскую академию Санкт-Петербурга. Успокаивала меня, прося не волноваться. Приняли её без проволочек. Всё это время с нами был муж внучки, тёплый и родной парень, наш второй внук, так приняли его наши сердца. Профессор Академии, осмотрев ноги любимой, пришёл к выводу о нарушении кровообращения из-за полёта и в данный момент ничего сделать нельзя, надо ждать, когда пройдёт воспаление. Предложил операцию примерно через месяц. Они говорили с любимой как коллеги, понимая друг друга с полуслова. Он даже уточнил, не врач ли она, и подсказал, что надо сделать дополнительно до полёта, почему-то отметив нашу влюблённость друг в друга, которую видно невооружённым взглядом. Любимая засмущалась, опустив глаза в пол.

"Услышь меня, любимая, услышь! Не прячь мою любовь! Живи с ней долго-долго!" — подумал я, услышав слова профессора, что делать сейчас ничего нельзя. — Приедем домой и сразу к врачам. Умерю свой пыл сексуальный, беречь тебя буду, моя маленькая девочка. Не смущайся, моя женщина! Видно невооружённым взглядом и хорошо. У говорящих это, видимо, детей аисты приносили или в капусте они случайно их находили. Наши сыновья родились от большой любви, моя сладкая женщина! Люблю тебя с первого дня, каждый миг хочу быть рядом, обнимая и зацеловывая. Для меня близость с тобой сравнима с любованием на розу бордового цвета. Близость мне даёт больше, чем все лечения. Видят нашу любовь — пусть видят!

Профессор тем временем обкалывал воспаленные ноги любимой какими-то препаратами. Сам, не доверив медсестре и ассистирующему врачу. Делал он это очень медленно, явно не желая нас отпускать. Он глубоко дышал, как бы принюхиваясь, по-звериному, низко наклоняясь над любимой, а увидев мой взгляд на него, отпрянул и положил последний шприц в лоток.

Потом пригласил меня выпить по чашечке чая в соседнем кабинете, дав Наденьке прийти в себя перед уходом. Сказав о необходимости ей просто поспать хотя бы полчаса. С ней оставалась медсестра, и я согласился.

Неожиданно профессор спросил, сколько мы в браке, а получив ответ, присвистнул с удивлением и начал говорить о своей не совсем удавшейся жизни, о женитьбе "по залёту". А сегодня удивился гармонии наших отношений с любимой. Любви, проявляющейся в каждом нашем жесте, в каждом слове. И главное, этот необыкновенный аромат, исходящий от Наденьки, — ванили и луговых цветов — им почувствованный. Он говорил, а я, прикрыв веки, вспоминал далёкий август 1991 года, когда другой мужчина, на берегу Чёрного моря, приехавший увезти мою Наденьку, также объяснял причину своего желания.

"Что же вы не найдёте свою единственную и не построите свою жизнь в радости и желаниях? — подумалось мне, — что вас так тянет к чужим женщинам?" Какой уже это был по счёту воздыхатель по моей девочке? Особо красивой её не назовёшь, в своём семидесятилетнем возрасте немного полновата. Но сколько темперамента! Моя вина — не долюбил, значит, уходит моя мужская сила. Раньше за месяц её омолаживал до неузнаваемости. Горела в моих руках моя девочка гуттаперчевая. Двух сыновей мне родила, имея только половину репродуктивных органов слева, правые удалил мой единоверец в семь лет, делая операцию на разбитом матерью животе. Стало известно нам об этом только в Израиле. Врачи были в шоке, узнав о двух сыновьях. Здоровые женщины не всегда могут родить. Жаль, что так спешит время! Нам бы ещё пожить с десяток лет с моей ласковой.

Профессор закончил свою исповедь, которую я практически не слышал, размышляя. Медсестра привела Наденьку, мы распрощались и поехали с внуком город смотреть. Боль в ногах любимая не чувствовала, но выглядела очень усталой. Не лучший и у меня был вид, сказывалась бессонная ночь.

Старался внук подвезти поближе, чтобы было меньше ходьбы. Проехали по всем нашим любимым местам с Наденькой. Любили мы город на Неве с давних лет. В 1966 году отправлял сюда любимую из далёкой Караганды, чтобы отдохнула, фруктов поела и сохранила плод нашей большой любви. Ни я, ни она о девочке и слышать не хотели, ждали второго сына. Старшему третий год шёл, души я в нём не чаял, но о братике для него побеспокоился. Мечтали с ней о большой семье.

Запомнился март 1990 года. Она с командой в сорок человек уехала в институт имени Пальмиро Тольятти на целый месяц. Прошло две недели, и я решил, бросив все дела, улететь к своей любимой, зубы от желания её ласки сводило. Счастливую, медовую неделю провели в любимом Ленинграде. Она и лекции из-за меня пропускала. Вечером вёл её в ресторан, намекая на продолжение праздника в нашей комнате на пятом этаже общежития института. Говоря прямо: "Кто платит, тот и заказывает музыку".


                Глава тринадцатая.

Почему ты открыл свой дневник? — спросила бы любимая, узнав о нём. В начале, чтобы ежедневно записывать события, происходящие в нашей с ней жизни, на случай потери ею памяти. Так советовали врачи. Но всё обошлось, память она не потеряла, и я ликовал. Однако дневник не отбросил в сторону. Сколько мне ещё отведено пожить — не знаю. Со мной моя маленькая Наденька всегда под защитой. А как будет потом, когда меня не станет?

Накопилось много вопросов, которые требовали немедленного ответа, чёткого пояснения. Окружающими как-то не так воспринимается моё отношение к любимой. Вижу кривые улыбки, слышу реплики молодых, вошедших в мою семью извне, о нашей «неувядающей любви». Сами, того не замечая, они рушили тёплые отношения к ним. Обсуждаться стало буквально всё: от цвета полотенец в ванной комнате (розовый — голубой), моё пристрастие к классическим костюмам, рубашкам, галстукам, реплики в адрес моей слегка пополневшей любимой. Всё преподносилось в шутливой форме, но я помнил: «В каждой шутке лишь доля шутки». Оставляя дневниковые записи, предполагал их издание. Пусть читают, вспоминают и учатся жить, не мешая другим любить и быть любимыми.

28 августа 2016 года мы все разлетались по своим городам и весям: кто самолётом, кто на машине. Десять прекрасных дней общения заканчивались. Мы с любимой покидали тот светлый приют первыми в ночное время. Аэропорт «Пулково» был похож на сонное царство.

Полёт в пять часов пугал меня, но билеты были на первый удобный ряд, и это меня успокаивало. Дни после посещения академии прошли спокойно. Сев в самолёт, Наденька сразу отказалась от еды на весь полёт и тихо уснула, положив голову мне на плечо. Вскоре стюардесса принесла подушку и плед, сказав о необходимости освободить моё плечо от непосильной ноши, и сама это ловко сделала. Весь полёт я был окружён её вниманием; перед посадкой она записала свой номер и, подавая его, сказала, что будет в Хайфе на отдыхе три дня, предложив встретиться. Я отказался, она обидчиво удалилась.

«Не понимаю тебя, дорогой! Такая красивая девушка, столько напитков на тебя потратила!» — прозвучал голос любимой с шутливыми нотками. — «За всё надо платить, милый! Отдай ей плед и подушку, не забудь поблагодарить».

Мне стало скверно на душе. Выходит, Наденька не спала, слышала воркование стюардессы, которая была в возрасте нашей старшей внучки, а просто рассматривала облака в иллюминаторе.

Паспортный контроль прошли быстро; забрав чемодан, поспешили на выход из закрытой зоны. Из толпы встречающих нам спешил навстречу мальчишка-таксист, привезший нас в аэропорт. Он радостно улыбался, размахивая букетом цветов. Мы не узнали его имени тогда, и он его сразу назвал. Ахмад — так звали молодого человека; он, оказывается, прекрасно владел русским языком и в нашем разговоре в такси уловил дату прилёта.

Мы ехали домой, в наш уютный уголок, на удобной машине. Ахмад угостил нас вкусным чаем, заваренным особым способом, сказав, что приготовила нам его мама. Он и потом, обслуживая нас в поездках по клиникам, всегда его привозил, сохраняя в красивом термосе. Побывали мы в гостях у его родителей — знатный это был приём. Отец Ахмада служил в мечети «Махмуд», был уважаемым человеком среди своих единоверцев. Ахмадиты — очень интересный народ. Услышав рассказ сына о влюблённой супружеской паре, он попросил пригласить нас к себе в гости, пожелав познакомиться. По возрасту он годился мне в сыновья. Но это будет потом, а сейчас наш путь лежал домой.

В квартире было прохладно и полнейшая тишина. Я был сыт, а вот любимую надо было подкормить. Пока она с дороги принимала душ, я приготовил салат, яйца пашот, взбил сливки для сохранившейся клубники. Застелил стол свежайшей скатертью, как любит она, перестелил нашу постель. Усадив Наденьку обедать, поспешил в душ.

Стоя под струями горячей воды, вспомнил обещание — умерить свой сексуальный пыл. Любимая была уже в постели. Слегка обсушив простынёй своё тело, нырнул под прохладное одеяло. Её поцелуй обжёг мои губы. Моя шалунья решила преподнести мне урок любви. Та ночь помогла понять нам обоим: мы никогда не состаримся, если позволить нашим телам самостоятельно решать, как и сколько любить.

Любимая уснула сразу, прижавшись ко мне спиной. Я же не мог заснуть, продолжая целовать её плечи тихими, короткими поцелуями, стараясь не разбудить. Заснул, когда сквозь трисы пробился первый луч солнца.

Проснулся от тихого постукивания в дверь. Взял часы с тумбочки, они показывали десять часов. Завернулся в простыню и пошёл открывать дверь.

На пороге стоял Ахмад, держа в руках внушительный пакет. Увидев меня опять в простыне, смутился. Я успокоил его, похлопав по плечу, произнеся: «Это жизнь, мальчик! Это жизнь!»

Вручив мне пакет, Ахмад пояснил, что его мама приготовила для нас завтрак.
Это был один из вкуснейших дней в нашей жизни с моей сладкой женщиной.

                Глава четырнадцатая.

Запомнился мне тот полёт на всю оставшуюся жизнь. Долго в душе была горечь. Как же я, дважды прадед, позволил убрать с плеча головку моей любимой чужой девице? Ведь явно уже в этом её поступке просматривался грязный умысел унизить мою жену. Предлагая мне встретиться, она говорила, не приглушая голос, уверенная: «Не откажусь». «Права любимая — за всё надо платить», — думал я, оставаясь наедине со своими мыслями.

Настораживало полное спокойствие Наденьки. Она никогда не вспоминала о том эпизоде в самолёте, была ласковой и заботливой, как прежде. Но всё чаще уходила первой спать, сославшись на усталость. Я понимал: идёт обследование, операция бесконечно откладывалась по разным причинам. Боли в ногах были сильнейшие. Переложив на себя бытовые проблемы, старался как можно меньше её беспокоить своими желаниями близости, давая больше времени находиться в постели. Какой же я был идиот! Истинную причину понял почти через год.

Оставаясь один в вечернее время, любил на своём ноутбуке заходить на её страничку стихов. Всегда хотелось читать её стихи, в которых открывалась душа моей маленькой девочки. Бросилось в глаза стихотворение «Я прощу тебе всё...», написанное 7 марта 2017 года, накануне восьмого марта, самого любимого моего праздника. В России я увозил любимую в Дагомыс на три дня, устраивая дни любви и отдыха. Как она их любила! От прочтения стихотворения похолодела моя душа:
Я прощу тебе всё!
Твоё сердце любовью согрею,
Помогу позабыть все печали твои,
И взамен ничего попросить не посмею,
Навсегда схоронив все обиды свои.
Я прощу тебе всё!
Заменив все печали на радости,
Лишь теплом и заботой тебя окружив.
И не надо взамен мне твоей благодарности,
Я хочу просто знать, что ты есть, что ты жив.
Я прощу тебе всё!
Отпущу, если рядом со мной загрустишь...
Любоваться тобой вдалеке я сумею.
И надеюсь — меня ты за это простишь...
Ни о чём, никогда, дорогой, не жалею.

От боли за нас с любимой свело скулы, скупые мужские слёзы потекли по щекам. Как же ей, маленькой, было больно в том проклятом богом самолёте слышать слова похотливой девицы, высматривающей среди пассажиров кавалера на три дня для отдыха и посмевшей предложить его мне.

Шёл пятьдесят пятый год нашей любви с Наденькой, а я отстранился от моей гуттаперчевой девочки, гася свои желания, ссылаясь на наличие у неё болей. Но с её стороны это выглядело совсем по-другому. Иногда я уходил на пару-тройку часов на рынок, неспеша выбирая там фрукты, приходил уставший. Она настаивала ездить с Ахмадом, а я считал это ненужным.

Отложив ноутбук, погасил свет и поспешил к любимой. Она не спала и, видимо, так было всегда, когда она уходила якобы спать. Она лежала, свернувшись калачиком, и смотрела в ночное окно, её лицо было в слезах. Я встал на колени на пол и стал покрывать её лицо поцелуями, прося прощения за свою неспособность защищать нашу любовь от похотливых желаний других, проявляя чрезмерное терпение и сдержанность. Она попросила меня встать с колен, отодвинувшись от края кровати. А моя память нарисовала картинку из прошлого, где она едва не погибла, стоя на краю Голубой бездны. У меня словно шлюз ненависти открылся ко всем тем, кто напористо лез в нашу жизнь.

«Запомни, моя маленькая девочка, — сказал я ей. — Любую отброшу в сторону, как кошку заразную, любому морду в кровь разобью, посмевшего притронуться к твоей душе. И никогда не останавливай меня, моя любимая!»

Она молча прижала мою голову к своей груди и разрыдалась так, как никогда не рыдала. Прилёг с ней рядом на её стороне, отодвинув подальше от окна, лежал, тихо поглаживая её волосы, пахнущие ванилью и вереском, гася в себе желание ласки. Она вскоре уснула, повернувшись ко мне спиной, доверчиво прижавшись всем телом, сомкнув мои руки у себя на груди. Я почувствовал: в нашей жизни многое менялось с этой ночи. Я как будто отгородил свою любимую от агрессивного мира навсегда, закрыв своим телом. Это обязывало ко многому.

Трудно продвигался вопрос с операцией на сосуды ног. То её показатели анализов не позволяли, то хирург улетел на стажировку в Штаты, изучать новую методику. В августе 2017 года нам выдали пакет документов. Операцию делать надо было в другом городе за пятьдесят километров от Хайфы 11 ноября 2017 года. Ахмад сразу вызвался весь день быть с нами, поскольку пациентов не оставляли в больнице, а через три-четыре часа после операции отправляли домой.

Большой больничный комплекс. Мы не могли найти нужное отделение и обратились к проходящему врачу с просьбой подсказать. Тщедушный мужичок низкого росточка, мой русский не понял; я обратился на иврите, он с трудом понял и указал направление. Проблуждав ещё полчаса, обратился к другому врачу, он пошёл нас проводить. Приходим, в кабинете сидит первый и лапочет с помощником на чистейшем русском языке. Увидев нас, криво улыбнулся, забрал пакет документов и на иврите назвал время операции. Наденьку повели в палату. Я отпустил Ахмада на пять часов, парню надо было зарабатывать. Сам нашёл себе место в саду и стал ждать.
 

                Глава пятнадцатая.

Как медленно тянется время, когда ты ждёшь. Уходить из сада не хотелось. Вспоминался приезд внука, решившего побыть с нами в день рождения своего отца, нашего младшего сына, оставшегося с женой дома, в Москве. Любимец бабушки сопровождал нас по всем проверкам. Наденька души в нём не чаяла, как-то призналась, что видит в нём нашего неродившегося третьего сына. Она так и не смогла забыть ту потерю. В ноябре должна была прилететь старшая внучка с двумя правнучками. Им хотелось поддержать нас в нелёгкий период жизни. Сердце моё ликовало от радости — они наши!

Любимой была назначена лазерная облитерация вен, которая гарантировала надежный результат и быстрое избавление от боли и отеков в ногах. На операционный стол в этот день попадали шесть пациентов, только женщины. Всех сопровождали родственники. Хирург работал с ассистентом. По завершении операции, как и перед ней, проводилось ультразвуковое обследование (УЗИ) перед отправкой домой. Первыми оперировались пациенты из других городов. Посмотрев на часы, решил пойти в отделение и ждать исхода операции там.

Никто не мог объяснить, кого оперируют в данный момент. Через три часа томительных ожиданий мне сказали о завершении операции и порекомендовали погулять часа три. Но что-то останавливало меня, мешая покинуть отделение. Через два часа с небольшим любимую из палаты вывела медсестра, она сопровождала её на завершающую проверку. Мы вошли в кабинет втроём. Доктор попросил меня покинуть кабинет, но я отказался, напомнив о правах пациента на сопровождение родственниками. Он потребовал предъявить паспорт, посмотрев, усмехнулся. Не спеша стал водить по ноге сканером, почти не глядя на монитор. Не оборачиваясь ко мне, начал разглагольствовать о необходимости сохранения физиологических процессов для пользы кровообращения, отметив нашу разницу в возрасте.

Завершив проверку, он сел за свой стол, я сидел напротив. Нагло улыбаясь, он стал говорить, насколько хорошо сохранилась моя любимая, посоветовав для поддержания тонуса завести ей молодого любовника, и он был бы не прочь... Договорить он не успел. Ударом кулака я расквасил ему нос, доктор кинулся из кабинета в приёмную, там сидели другие пациенты с сопровождающими их родными. Мы покинули кабинет следом. При выходе увидел Ахмада, он посмотрел на нас с удивлением. Около доктора стояла медсестра, пытавшаяся остановить текущую кровь из носа салфетками, с испугом оглядываясь на меня. Ахмад открыл дверь из приёмной, пропуская нас вперёд.

До машины мы дошли быстрым шагом, не оборачиваясь. Усадив Наденьку на переднее сиденье, накрыл ей ноги пледом, закрыл дверь и только потом оглянулся. Погони за нами не было. Сел в машину. Ахмад спешил быстро покинуть больничный комплекс и город, всё время оглядываясь в зеркало на меня, словно о чём-то спрашивая взглядом. Парень догадывался о произошедшем в кабинете хирурга.

Неожиданно я услышал смех любимой. Задорный, весёлый смех, как в молодости! Она смеялась, моя любимая девочка, радуясь моему поступку. Меня это раззадорило, и я стал тоже хохотать. Потом попросил Ахмада остановиться где-нибудь у кафе, живот сводило от голода и смеха. Он сказал, что его мама приготовила обед и очень хорошо его упаковала, и лучше его съесть на поляне в лесу вдоль дороги. По случайному совпадению Ахмад заехал в парковую зону дикого леса, где много лет тому назад я целовал любимую, как безумный, лаская её под звуки любимого танго «Richard Clayderman — Moon Tango». Мы с Наденькой снова стали громко хохотать.

— О, Боже! — произнёс я вслух, — сегодня ты одарил нас большим подарком, напомнив о счастливом моменте нашей жизни.

Ахмад стал спрашивать о причине нашего смеха теперь, здесь в лесу. Я ответил: «Ты ещё маленький», но по его глазам и какой-то хитрой улыбке понял — он догадался.

Мы с аппетитом поедали вкуснейший обед от мамы Ахмада, он состоял из двух блюд и необыкновенно вкусного десерта, когда раздался звонок. «Всё, — подумал я, — докторишка начал действовать», но ошибся. Звонил бородатый друг из Штатов. Профессор начал меня отчитывать за сокрытие проблем со здоровьем у любимой. Я рассмеялся, спросив, откуда ему всегда известно о наших проблемах. Он замолчал, не зная, что ответить. Мне стало понятно без слов: ничто не перегорело в его сердце, он всё так же продолжал любить.

«За что его судить?» — подумал я. — «Моя любимая достойна не только моей любви и внимания». И в этом я убедился не более двух часов назад. Моя задача оградить её от этого, пусть даже так, как сделано это сегодня.

И рассказал ему всё, начиная с приема в академии в Питере. Об операции, мордобое здесь и сегодня. Услышав новости, он сразу собрался прилететь, я попросил не делать этого, мне не нужна была его помощь, и он согласился.

Все последующие дни мы жили в ожидании развития событий, но они не происходили. Наденька позвонила пациентке, с которой они лежали в одной палате после операции, но ответила её мама. Дочь находилась в больнице в тяжёлом состоянии. В кабинете хирурга она потеряла сознание, упала на пол и получила тяжёлую травму. Мама там не присутствовала. Произошёл разрыв селезёнки, была проведена операции в другом отделении. Мы были в шоке. Никто нас никогда не беспокоил по этому вопросу.
 

                Глава шестнадцатая.

Пережитое волнение в клинике, как она не крепилась, здорово подкосило её здоровье. Часто тихо сидела в кресле на лоджии, смотрела на гигантскую сосну, позволившую себе распушить ветки в десяти сантиметрах от трисс. Надо бы сделать обрезку, но было жаль портить красоту необыкновенную.

Сердцем понимал состояние её души. Стюардесса в самолёте, теперь этот докторишка, освоивший новую методику в другой стране.

Нам следовало проговорить это вслух и выкинуть из памяти. Обнял я любимую, прижал к себе и сказал, глядя в глаза: «Обыкновенная сволочь, мнящая о себе этот докторишка! Выбрось, Наденька, его слова из головки и никогда не вспоминай! Родители Ахмада приглашают в гости завтра к обеду, давай сходим. Нравится мне их мир, чистый он, без подлости. Внучка с правнучкой скоро приедет, наполнится наш дом радостными голосами, и ты оживёшь, моя маленькая».

На следующий день, раньше назначенного времени, приехал Ахмад. Был он какой-то взволнованный. Наденька предложила ему кофе, а он, смущаясь, попросил борща. Признался, что ел его у русского друга. Хотел ещё что-то добавить, но открылась входная дверь и вошли двое парней, явно арабы. Увидев Ахмада, растерялись и  быстро покинули квартиру. Мальчишку трясло, глаза наполнились скупой мужской слезой, начавшей стекать по щекам мельчайшими капельками. Я обнял его и спросил о вышедших, он молчал, уткнувшись мне в плечо. Повторив вопрос, усадил его у стола, глазами показав Наденьке на кастрюлю с борщом; она быстро налила большую тарелку и вложила ложку ему в руку. Он жадно стал глотать, обжигаясь. Моя мама так всегда успокаивала меня едой, а потом уж чинила допрос. Наденька стояла у стола, лицо её было бледным. Только выхлебав всё, Ахмад рассказал нам, кто эти парни.

Он был в городе, где находилась клиника, отвозил людей на лечение, обратно предстояло ехать порожняком, и он обрадовался подошедшим новым пассажирам, им надо было ехать в Хайфу. В дороге, не обращая на него внимания, пассажиры начали делить деньги, слегка поругиваясь между собой. Хохотали над кем-то, не называя имени, обсуждали, как набьют морду кому-то, сфотографируют — и вся работа, за которую лох уплатил большие деньги. Подъезжая к городу, спросил адрес, и они назвали нашу улицу и номер нашего дома, но вышли на соседней, а он поспешил к нам. Я вызвал полицию.

Парней тех нашли на следующий день легко: вся территория клиники утыкана камерами наблюдения, и это не составляло труда. Своего заказчика они так и не сдали, наказание было минимальным, и они предпочли отсидеть.

В тот день в гости мы не смогли пойти, у любимой резко подскочила температура, пришлось вызывать скорую. Врачей немного смутило присутствие полиции, но это им всё объяснило: стресс, и они сделали успокоительный укол.

Она лежала в моей пижаме, надев её после ухода полиции и врачей скорой, и тихо плакала. Мы ни о чём не говорили, всё понимая без слов. Уснув, продолжала плакать. Мне было больно за нас обоих. Целовал её голову, обещая мысленно всегда быть с ней, моей ласковой и нежной.

Через какое-то время температура спала. Моя пижама на ней была абсолютно мокрой, и мне пришлось её снять со спящей. Взяв простыню, решил просто её завернуть, но не удержался и стал покрывать её тело поцелуями. Вспоминая другое время, в другом месте и помня, что наша любовь — лучшее лекарство в мире...

Она проснулась и тихо спросила: — Ты всё ещё меня любишь? Что во мне не так, любимый? Почему всем надо сломать мою любовь к тебе? В чём я провинилась перед всеми?

Что мог я ответить своей любимой на её вопросы? Лаская её, шептал самые нежные слова, которые знало моё сердце: о её красоте, нежности, цветочно-ванильном аромате тела, о медовой сладости её губ, отвечающих всегда жарким поцелуем, о прикосновении её рук, от которых я всякий раз замирал в ожидании мгновения принадлежать ей всецело, одной во всём мире. Такой родной и такой желанной моей гуттаперчивой девочки, молчание которой для меня было важнее сказанных слов, идущей рядом по жизни шестой десяток лет, принявшей на свои хрупкие плечи заботу о моём здоровье. Я продолжал жить благодаря только ей, моей единственной.

Там, за окном, шла чья-то чужая жизнь, до которой нам с любимой не было дела, но она всегда вмешивалась, стремясь сломать устои нашей жизни. Влюблённость одних, похотливость других, злоба и зависть третьих. Бесконечная череда событий, пережить их было сложно, и нужны были недюжинные силы. Незаметно подкравшийся возраст, нами не замечаемый, давал о себе знать.

Пройдёт немного времени, и подарком для нас станет приезд старшей внучки с двумя прелестницами.

«Как же славно иметь внуков и правнуков, — думал я, лёжа рядом с любимой. — Предстоит многое сделать до их приезда, чтобы потом наслаждаться прогулками, поездками к морю, на экскурсии. И я должен с этим справиться сам.»


                Глава семнадцатая.

Время бежало быстро. Наступил 2018 год. Мы старались сократить круг общения до минимума. Часто бывали в гостях у родителей Ахмада, приглашая их к себе. В один из дней, устроив им приём в воскресный день, мы решились на смелый поступок — станцевать им танго, заранее убрав с пола огромный ковёр. Пришли они втроём, захватив с собой Ахмада. Конец января, погода прохладная, и вдруг — без ковра. Они не задавали вопросов, а смышлёный паренёк сразу всё понял и ждал с нетерпением. В арабских семьях не принято распивать спиртное, но, приходя к нам, отец Ахмада с удовольствием попивал коньяк, позволяя жене только почувствовать его аромат, поднося к её лицу бокал.

Тщательно изучив календарь мусульманских праздников, выбор дня и блюд, Наденька обговорила всё с Ахмадом, не желая попасть в неловкое положение. Любимая приготовила нежнейшее мясо индейки, пикантный салат из запечённых овощей, казахский бешбармак с наваристым бульоном на баранине и борщ для Ахмада. Ели все с большим аппетитом. Родители также захотели попробовать борщ, к которому пристрастился их сын.

Накрыв чайный стол и поручив Ахмаду вести чайную церемонию, я пригласил Наденьку к танцам, начав с вальса. По сияющим глазам гостей стало понятно: им наше вальсирование очень понравилось.

Мать Ахмада, молчавшая до этого, лишь изредка кивая головой и поддакивая мужу, стала восторгаться моей способностью так красиво вести партнёршу в танце. Отец и сын с удивлением смотрели на неё. Зарумянившиеся щёки, блеск в глазах этой красивой арабской женщины говорили о большом волнении. Она его даже не пыталась скрыть.

Я тщательно подбирал мелодию для танго, продумал все движения; у нас в гостях был священнослужитель, а это обязывало к скромности. Остановился на танго «Брызги шампанского». Танцуя, мы с Наденькой вспомнили далёкий 1965 год, когда на её девятнадцатилетие она танцевала с моим отцом, и повторили все его безупречные движения в танце. В них просматривалось целомудрие и уважение к партнёрше.

Я тогда не успевал на её день рождения, проходя службу от военной кафедры в летних лагерях. Это было первое танго у отца, которое он танцевал не с мамой. На всю оставшуюся жизнь запомнил его совет, сказанный им тогда: «Если хочешь счастливо прожить жизнь со своей любимой, то танцуй танго только с ней и не отдавай её другому для танца». Он очень любил маму, и все считали их счастливой парой. К Наденьке он относился с отеческой заботой и любовью с первого дня их знакомства.

Прошло несколько дней, нам надо было ехать на похороны моей двоюродной сестры, и я заказал такси. В дороге Ахмад рассказал, как горько плакала его мама по дороге от нас. Он предположил, что причиной её слёз был я — красиво танцующий, весёлый, и, как ему показалось, отец приревновал жену. Ахмад очень любил свою маму, с отцом у него часто возникали споры. Наши отношения изменились после того приёма, ограничились лишь обслуживанием Ахмада. Мальчишка часто бывал у нас и всегда с удовольствием ел борщ.

От профессора не было звонков; в клинике мы бывали, но в его отделение не заходили. В мае нам предстояло побывать на свадьбе младшей внучки в России. Наступил апрель. Тот день, одиннадцатое апреля, остался в моей памяти отдельным островком. Обычный день недели, среда. Наступил вечер, люди спешили по домам. Выглянув в окно, решил сфотографировать куст розы, самый любимый Наденькой.

Мы должны были идти на концерт симфонической музыки по абонементам, купленным на год. Я уже собрался, а любимая ещё колдовала над причёской. Для неё каждый поход на концерт был значимым. Там происходили встречи со знакомыми, и ей хотелось выглядеть безупречно. Увидев её, вошедшую в комнату, я вдруг решил станцевать танго: время позволяло, такси заказано. Мы, весело смеясь, танцевали, когда в дверь позвонили; открыв дверь, увидел профессора с букетом роз.

Они были того же цвета, что и розы под окном, посаженные мной для любимой в далёком 2012 году, к нашему золотому юбилею. Играла музыка, он решил пригласить Наденьку на танец, положив букет на стол. Она стояла, прижавшись ко мне всем телом, её бил озноб. Наши взгляды с ним встретились, и он передумал. Стал извиняться, что пришёл без звонка; он вспомнил о концерте и решил пойти с нами. Приехало такси; профессор, взяв букет, уехал на своей машине. Наденька попросила отпустить такси.

Ни она, ни я никогда не вспоминали и не говорили об этом. В тот вечер за нас говорили наши тела. Это была безумная ночь любви. Каждый из нас любил так, как будто мы стояли на краю пропасти и каждый стремился спасти другого от падения. Нам светила луна, заглядывая в окно; в тёмно-синем южном небе для нас мерцали миллиарды звёзд. Наши поцелуи были самыми жаркими за все годы совместной жизни. Нам хотелось надолго продлить эти мгновения, прожив их вдвоём, даря себя другому.


                Глава восемнадцатая.

Впереди был май и свадьба внучки. Проводили её в краевом центре. Гости из других городов сами устраивались в гостиницах. Мне не захотелось, помня о ночных звонках в номера от назойливых дам лёгкого поведения, и я снял квартиру почти рядом со дворцом бракосочетания. Дизайнер, оформляющий квартиру под апартаменты высокого уровня, сделал акцент на гамму цветов от насыщенного красного до светло-бежевого, вкрапляя коричневый цвет. Меня поразил альков — стенная ниша, вмещавшая лишь кровать с прикроватными тумбами. Он был невидимым для глаз при входе в апартаменты, слева от мягкого набора мебели из дивана и кресла. Красивая удобная кровать с дизайнерским покрывалом. Зеркало во всю стену в глубине алькова создавало объёмность. Украшением были колонны бело-молочного цвета, а струящийся с потолка свет придавал этому уголку праздничность.

Замечательное гнёздышко для двух влюблённых сердец, не признающих своё старение. Мне хотелось создать для любимой максимум комфорта. И мне это удалось. Какие это были счастливые дни в нашей с Наденькой жизни! Нас не покидало ощущение полного обновления. Мы словно начинали заново нашу жизнь. Бродили по городу в прохладное время, взявшись за руки. Нас радовало всё, даже этот тополиный пух, покрывший тротуары. Наша маленькая принцесса, младшая внучка, выходила замуж, и мы желали ей счастья на долгие годы.

Те несколько дней, оставшихся до свадьбы, мы проводили среди дорогих сердцу родных. Они приходили к нам на наши угощения, купить которые не составляло мне труда. На первом этаже дома располагалось несколько магазинчиков, прилавки которых были наполнены вкуснейшими продуктами: начиная от подового хлеба до вызревшей медовой клубники и всевозможных кубанских мясных деликатесов, мастерски приготовленных. Обилие сортов мороженого, сырной продукции. Для нас всё это казалось очень дешёвым по сравнению с ценами в магазинах теперешнего нашего дома.

Но особенно запомнилась маленькая кофейня: в ней молодой бариста творил чудеса с кофейными зёрнами, готовя отменный кофе, аромат которого будил нас по утрам. Я звонил ему, делал заказ, предлагая самому дополнить чем-нибудь вкусненьким своё творение, и всякий раз это было что-то новое. Посыльный приносил обжигающий кофе в красивом кофейнике. Работала кофейня до позднего вечера. Мы заходили туда послушать хорошую музыку и выпить одну чашечку кофе на двоих. Отношение бариста к нам было наполнено теплом и заботой, проявляющейся в поданном стуле для моей любимой, стакане воды и других мелочах, на первый взгляд, но это грело наши сердца.

Свадьба... Она осталась в памяти красивым действом от регистрации во дворце бракосочетания до праздничного застолья в красивом зале, с весёлым диджеем, с красивой музыкой, поздравлениями молодых... Но свадьба отшумела, гости разъехались, мы остались одни в чужом для нас городе, чтобы позже переехать в город, где мы жили раньше, и провести несколько дней в кругу своих родных, семье старшего сына. И там я забронировал квартиру для нас с любимой окнами на Цемесскую бухту, которую мы оба любили с первых дней приезда в 1991 году. Тогда мы были моложе почти на тридцать лет.

Не мог я не замечать грусть в глазах любимой, но не хватало духа поговорить с ней об этом. Всё вроде бы спокойно, а она грустит. Однажды, усадив её в кресло и усевшись на ковёр у её ног, всё же решился спросить о причине грусти и попросил поговорить обо всём, ничего не утаивая. Может, я чрезмерно увлёкся общением с внучками и правнучками, слегка отстранившись от любимой.

Помолчав пару минут, она расплакалась, как девчонка. И уж потом, наплакавшись, отвечая на мои поцелуи своими солоноватыми от слёз губами, рассказала о своём видении происходящего.

Слушая её, со многим соглашался. Она была права. За годы жизни в другой стране от нас отвыкли в семье старшего сына. Нас помнили, к нам приезжали на отдых, но терялась связующая нить, когда люди живут рядом, участвуя в жизни другого. Общие праздники, встречи просто так, поездки на природу — всё то, что было в нашей и их жизни до отъезда. Теперь нам предстояло уехать в тот мир, где нас ожидало одиночество вдвоём, и по-другому это никак не назвать. Будут разговоры по скайпу, поздравления в дни рождения, но мы будем вдвоём по другую сторону монитора.

Постоянная необходимость моего лечения и контроля, затянувшаяся на долгие годы, вырвала нас из обычного человеческого общения. Наше стремление никому не досаждать своими проблемами, решая их самостоятельно, приучило родных к отсутствию нашего присутствия.

Сын словно почувствовал сердцем нашу тоску и пообещал приехать к нам в ноябре. Неожиданно позвонил младший сын и пригласил приехать в октябре к нему в гости в городок под Ленинградскую область на новое место его работы. Всё это будет осенью, а сейчас, в конце мая, мы уезжали в свой мир...


                Глава девятнадцатая.

Самолёт набрал высоту, мы улетали в свой мир одиночества вдвоём. Наденька слегка всплакнула... Кто знает причину слёз. Возможно, ей вспомнился тот полёт из Санкт-Петербурга, а может, прощание с сыном — не стал спрашивать. У самого кошки по сердцу скребут. Обнял любимую и предложил уснуть на моём плече, она сразу затихла. И сам думал подремать. Вдруг подходит к нашему креслу стюардесса и протягивает руки, чтобы убрать голову любимой с моего плеча, мол: «Вам же, мужчина, тяжело!» Глянул так, что отлетела прочь заботливая. Дежавю! Бывает же такое! Разве уснёшь после этого! Вспоминалась свадьба внучки. Любовался там двумя веточками нашей любви, и сердце наполнялось радостью. Мой сын и внучка прекрасно смотрелись в свадебном танце отца и дочери.

Мой первенец, моя отрада! С его рождением моя жизнь приобрела особый смысл. Глаза, что тёмная вишня, малюсенькие ножки и ручки — такими я увидел его в первых числах сентября 1963 года. Врачи мне пытались втолковать, что он родился с пониженным весом и теперь должен был ещё «дозревать» в особом гнёздышке, называемом кувезом или барокамерой. На счастье малыша рядом с нами была его бабушка Женя. Ей не понравилось явно устаревшее оборудование, и она решительно порекомендовала мне не подписывать согласие. Надев белый халат, с врачами прошла в палату к Наденьке, попросила её показать грудь; увидев выступившие капельки молока, очень обрадовалась. Врачи решили сразу приложить моего малыша к груди. Сын не подвёл меня, он с жадностью принялся сосать материнское молоко, смешно причмокивая своими губёшками. Я наблюдал за происходящим в открытую дверь, видел, как напряглось лицо моей девочки: ей было больно, но она стойко переносила эту боль, покусывая губы. Как же я любил их обоих, двух моих маленьких. Насытившись, малыш засопел в сладком сне. Мне позволили подойти к Наденьке и расцеловать её и сына. Позже, рассказывая при мне отцу, мама назвала нас малолетними детьми, не испугавшимися трудностей. Посмеялась над первой пробой материнского молока внуком, сказав, что мой сын — борец и быстро наберёт недостающий вес, потому как с мамочкой ему повезло: «Больно девочке было, губы покусывает, а терпеливо молчит и только целует малыша и смотрит на нашего сына! Любят они сильно друг друга, и будет их жизнь счастливой». Пролетели годы, и он повёл под венец свою младшую дочь, а теперь танцевал с ней, нежно обнимая.

Моя маленькая принцесса, танцующая с отцом, тоже немало хлопот нам доставила своим рождением. Сын улетел в Караганду продать нашу квартиру и порешать другие дела. Он ждал пополнения своего семейства. Я сидел в бытовке, когда увидел в окно любимую, идущую быстрым шагом, и вышел ей навстречу. Оказалось, нашу невестку во время планового посещения консультации увезли в роддом на сохранение. Мы туда — вышедший врач в панике: что-то неблагополучно и надо везти в край, оставлять у себя боятся, а акушерку с боксами мне в машину посадят. Разместил невестку на первое сиденье лёжа, заехали в детсад, забрали старшую внучку и в Краснодар.

Начало декабря, снег мокрый повалил, моя Вольво устойчивая, но на поворотах страшно, как заносило. Скорость приличную держал, мысли — зачем сына отправил, самому надо было лететь! Моё превышение скорости издалека на пункте ГАИ заметили, жезлами размахались, а я к ним с вопросом: «Мужики, где роддом?» Они по машинам — один впереди, другой сзади — так и подкатили с эскортом к роддому. Из приёмного покоя врачи с носилками бегут, оказывается, им ребята-гаишники позвонили. Невестку хотят в предродовую везти, а она ни в какую: «Не буду без мужа рожать, дождусь». И внучка не подвела, не стала спешить на свет появляться, как её папочка. Сняла Наденька квартиру около роддома к прилёту сына, и ждал он рождения дочки ещё неделю. Забирали мы их домой. Дорога почище была, побезопаснее.

Снимали мы молодым отдельную квартиру. Приехали, стала невестка нам показывать внучку, сладкую кроху нашу, а на ней красивый комплект надет вместо традиционных распашонок и пелёнок. С дважды уже бабушкой Наденькой, покупал его в Москве, в «Детском мире» в страшные дни октября 1993 года, штурма танками Белого дома. Прикипело моё сердце к ней с первой минуты. Подросла немного моя «мелкая», как называл я её за росточек и худобу. Обижалась она на меня, а в глазах всегда радостные искорки. Много счастливых дней провели мы втроём на нашей даче в горах у красивого озера. Смотрел на неё, танцующую с сыном, сердце наполнялось теплотой и восторгом. Красивые оба, вгляда не отвести!

Так весь полёт и просидел, не сомкнув глаз. Рейс ночной, но знал, что встретит нас Ахмад. Сяду на заднее сиденье, посадив выспавшуюся любимую на переднее сиденье вместо штурмана. Будут они с Ахмадом беседы вести, и под их разговор смогу поспать пару часов до дома.

Стюардесса больше к нам и не подходила, обслуживал парень-стюард, хитро подмигнув мне, показывая глазами на коллегу с надутым лицом, и произнёс: «Хорошо вы её отшили, любительницу заводить романы в полёте, обязательно расскажу командиру. В каждом полёте скандалы происходят. Прилипчивая. Наши все женаты, а ей замуж страх как хочется...»

Приехали домой. Немного отвыкли от влажности воздуха. Спали до позднего вечера, а, едва перекусив и приняв душ, сели смотреть передачу российского телевидения, но, заметив грусть в глазах любимой, включил музыку и пригласил её станцевать со мной танго на двоих; она не возражала, одарив жарким поцелуем...


                Глава двадцатая.

Удивительное дело! Приехав домой, любимая загрустила, а я наслаждался нашим одиночеством вдвоём по полной программе. Любил понежиться в постели, поесть вкуснейших блюд, пройтись вдвоём по берегу Средиземного моря босиком, съездить в Иерусалим, чтобы просто прогуляться по улочкам Старого города. Понимал: это во мне разыгрался чисто мужской эгоизм человека, привыкшего к постоянному вниманию со стороны любимой женщины, но что-либо менять в нашей жизни не хотел. Так пролетел июнь, следом июль...

Подходил август — месяц наших дней рождения. Пора было задуматься, как мы их проведём. Решил остановиться на поездке в Эйлат на пару ночей к Красному морю; именно ночи считают при оплате, не дни. Везде сплошной разврат! Чем я хуже?
Домой может кто угодно припереться с поздравлениями и букетом роз. А так я один! — поймал я себя на мысли. Ревность мною обуяла на ровном месте. Чтоб никого рядом не было! Вроде пока никто и не приходит, букеты не приносит, а меня ревность гложет, глядя, как Наденька свои пёрышки начищает. Ноготочки на руках и ногах — до блеска! Стрижку — помодней! Обновы ко дню рождения накупила. Не убить ничем женское начало. Грустит, а сама к чему-то готовится. Знать бы к чему! С её интуицией наверняка уже видит всё впереди. И меня обновками одарила, придирчиво примеряя в магазинах, зная, как я это не люблю.

Купил трёхдневный тур. Её день рождения, семнадцатое августа, выпадал на пятницу. В четверг рано утром заехал за нами туристический автобус, и мы поехали. Приехали, разместили нас, номер отличный, полулюкс, с шампанским в холодильнике, вазой фруктов. Ужином подкормили отменным...

Никого! Выдохнул я, напряжение спало, любил, как в тридцать. На море нам не хотелось, завтракать в ресторан не пошли, лёгкий обед заказал в номер. Но наступил вечер, повёл свою Наденьку в ресторан, музыку послушать. Идём за официантом к своему столику, а навстречу к нам спешит азиат загорелый, правда не один, с женщиной. Оказалось, в этой же гостинице остановились земляки из Казахстана. Бывший коллега любимой уже облисполком карагандинский возглавил, а в Эйлат целой группой прилетели отметить его юбилей. Весь вечер песни они с коллегой распевали, вдвоём цыганочку отплясывали. Не рискнул я танго с ней танцевать, мало ли что произойдёт. Лучше бы мы дома остались...

Сентябрь был спокойным. Нежились у моря под лучами уже осеннего солнца. У Наденьки было много работы со своими подопечными, помогал ей в оформлении писем и тихо ждал встречи с сыновьями. И опять я ловил себя на мысли: устраивает меня одиночество вдвоём с любимой. Её внимание ко мне воспринимал как должное. Она заказывала своевременно необходимые проверки, следила за состоянием здоровья и моим питанием. Моя ласковая гуттаперчевая девочка оставалась прежней.

В октябре 2018 года мы прилетели в Санкт-Петербург. Заранее снял прекрасную квартиру в центре, на улице Мойка. Напротив — музей А. С. Пушкина, рядом с нами любимый Эрмитаж. Нам предстояло встретиться с семьёй младшего сына, пожить несколько дней впятером, а потом разъехаться в разные города. Его красавица жена и наш любимый внук возвращались в Москву, чтобы продолжить там жить, работая. Сын получал новое назначение на должность генерального директора строительной компании в небольшом городке, где градообразующим предприятием был нефтеперерабатывающий завод. Вышестоящим ведомством была снята большая квартира для сына, и позже он забирал семью к себе.

Стояла золотая осень. Дни были солнечными и тёплыми. Удобно разместившись в снятой мною квартире, мы проводили время, посещая музеи, катаясь по рекам города на пароходиках, особенно в ночное время. Сын заказывал персональную экскурсию, нас забирали с причала у дома, и ночной город нам открывал свои красоты. Было радостно видеть их, наших любимцев, особенно внука. Наденька души в нём не чаяла, любя с первого дня рождения. Носителя моей фамилии, продолжателя рода. Он каждый год отдыхал летом у нас на юге, подолгу живя с нами на даче, а после нашего отъезда из страны прилетал к нам в Хайфу. Им было славно с любимой быть вместе, и я радовался, глядя на них. Иногда они прилетали втроём, всей семьёй. Мы проводили время в поездках по интересным местам, от северных гор до юга, купаясь в трёх морях: Средиземном, Мёртвом и Красном. Вечерами, отужинав, пели песни под звон моей гитары. Каким же радостным было время встреч!

Вернулись домой, и прилетел старший сын на несколько дней. Тёплая осень без палящих лучей, размеренное течение времени. Наши поездки в Далият-эль-Кармель к друзьям, в Цфат, на Мёртвое море. Немногословный, всегда с улыбкой, наш первенец улетал домой, успокоенный увиденным.

Заканчивался 2018 год, наполненный чередой славных событий. Мы оставались вдвоём, живя в нашем привычном ритме. Впереди был Новый год, мой юбилейный, моё 80-летие. Поразительно, но я не чувствовал своего возраста, был бодр и вполне мог сойти за шестидесятилетнего.