Какой бы он ни был

Перрон доверху был набит дачным людом... Рельсы, убегающие вдаль. И я... на этой дачной, до нелепости неказистой остановке. Время застыло, впрочем, как и люди, постоянно посматривающие вдаль (электричка опаздывала на 10 минут). Нет, оно ползло, конечно, что-то напевая себе под нос. Медленно, тягуче, напоминая собой какой-то старый медляк. Каждая нота в нём была пропитана прошлым, ностальгией по детству, юности... Тому, что в памяти уже не воскресишь.

Эта мелодия звучала из каждой щели, из покосившегося навеса, из шпал, уходящих в серую дымку. Этих старых дубов, обступивших пристанционную площадь. Прошлое здесь не было чем-то далёким. Оно жило, дышало, сидело на скамейке рядом, было нагружено в рюкзаки дачников. И будто ждало чего-то. Казалось, ещё чуть, я услышу и позову к себе.

Комарьё назойливо звенело над ухом. Настаивала на чём-то своём. Пытаясь прочесть какую-то важную нотацию. Донести до меня нечто жизненно необходимое. Но слова у них не складывались. Речь была бессвязной. Только этот бесконечный, чуть раздражающий зуд, похожий на тихий упрёк. И это за то, что я слишком долго молчу и не раздражаюсь. В этом писке было что-то трогательное. Видно, сама природа пыталась говорить со мной, подбирая слова, но никак не могла их произнести.

А тут ещё пожилой мужчина искоса, но с определённым вниманием посматривал на меня. Будто перед ним стоял не обычный дачник, а на пыльном столе лежала старинная рукопись. В его движениях сквозило умиление, будто он радовался самому факту моего присутствия. Как будто каждый толкущийся здесь человек был для него чудом, которое нужно бережно зафиксировать. И от этого взгляда мне вдруг стало не по себе...

Солнце уже давно полоснуло горизонт своим багровым поясом. И темнота постепенно стала накрывать станцию, укутывая её в косынку из газового полумрака. Лёгкую, полупрозрачную, но непроницаемую для света. Она не пугала, скорее нежно произносила: «Только не грусти». Я понимал её: она не враг, а тихий собеседник, умеющий внимательно слушать. Она понимала меня. Принимала мою усталость, моё молчаливое «не знаю, куда дальше» — и не требовала ответов.

Электричество в фонарях трепетало, словно нечто живое. Стремилось выманить меня из укрытия. Стараясь показать, что где-то там, за пределами станции, жизнь продолжается. Оно тянулось ко мне тонкими нитями света, будто хотело сказать: «Иди, посмотри, там красиво».

Я сделал шаг. За спиной прошипели двери, злобно стукнув друг друга боками. И вот мы уже пролетели мимо пустых платформ. Мимо забытых скамеек. Мчимся туда, где город, словно  пролитый на скатерть вечера, окрашивался исходом дня. В глубокие фиолетовые, тёмно-синие, почти чёрные тона, в которых тонули последние отголоски солнца.

Дальше звёзды — испуганные птицы. Они шарахнулись по мостовой и рассыпались по небу. Пытаясь найти себе место в этой огромной, бесконечной пестроте. Но среди мириад огней города они казались перелётными, не принадлежащими этому небу. Просто так — перевести дух, прежде чем лететь дальше. И звуки — мимолётные, едва уловимые — плыли в воздухе...

В метро, где сквозняк гулял по переходам, я видел силуэты — быстрые, резкие, будто вырезанные из тени. А те вечно спешащие, живущие на бегу, теряли слова, теряли след. Их души, окаянные в своей вечной спешке, забывали, как останавливаться и смотреть на небо.

Но потом был глоток чудного воздуха — холодного, свежего, пахнущего дождём и мокрым асфальтом. И вдруг захотелось летать. Не в смысле подняться в небо. Нет, просто вырваться из самого себя... И почувствовать настоящую свободу.

Нависая над головой домами, стояла озябшая Москва. Не парадная, не глянцевая, а настоящая: с продрогшими улицами, с усталыми прохожими, с постоянным гулом машин. И в этот момент я понял: душе не нужно многого. Ей нужно только это — ощущение, что ты жив, что ты чувствуешь, что мир вокруг дышит вместе с тобой. Какой бы он ни был на данный момент...

                июль 26г)"