При этом никаких желаний

Он стоял у окна, глядя, как сумерки медленно накрывают город. Стирают чёткие контуры домов, превращая их в смутные силуэты. На душе было спокойно и удивительно тихо. Это не та тишина, что приносит покой, а та, что рождается из усталости. При этом никаких желаний. А было время, когда они выстраивались в очередь, бесцеремонно расталкивая друг друга. Их было столько, что не хватало места на всех. Теперь же эта скудность обнажала дно его души. И в этой обнажённости было что-то горькое. Почти стыдливое, будто он сам себя лишил чего-то важного.

С годами их становилось всё меньше и меньше. Он не знал, считать ли это мудростью или утратой. Порой ему казалось, что это просто изнашиваемость организма. Чувства стираются, как старая ткань, и остаётся лишь грубоватая монохромная основа, лишённая цвета.

Он стал избегать разговоров. Пустой болтовни ни о чём. Лишь бы заполнить эфир никчёмными фразами, украшая их дешёвой мишурой. И не потому, что ему нечего было сказать, а потому, что слова вокруг становились пустыми. Словно налитыми какой-то мутной, едкой жидкостью, превращаясь в пьянящее «вино лживости». Об этом он когда-то размышлял. Речи, лишённые глубины, мысли, не дорастающие до смысла, — угнетали. Заставляли внутренне превращаться в затравленную собачку. И улыбаться в ответ. Улыбаться глупо и натужно, лишь бы не обидеть собеседника, лишь бы сгладить неловкость.

Он не копил досаду впрок — запас на чёрный день. Досада тяжела. Она оседает где-то в душе, не давая спокойно жить. А лицемерие, замаскированное под дружбу, он больше не желал принимать за что-то настоящее. Дружба должна быть очищена от примесей чужих выгод и неискренних улыбок.

Ему иногда казалось, что мир настойчиво требует от него какой-то определённой позиции: либо горячо поддерживать, либо яростно отрицать. Он не хотел потворствовать чужим идеям. Даже тем, что подавались как высшие и недосягаемые для простых умов. Оставаться в стороне, бесстрастно уповая на милость Бога, он тоже не хотел. Потому что ожидание казалось ему формой трусости. Нельзя просто стоять и смотреть, как жизнь проходит мимо, прикрываясь показным смирением.

Его тяготила сама мысль о том, что вместо привычной жизни вокруг разрастаются погосты. Не детвора бегает по дворам, смеясь и толкаясь, а тишина ложится на старые кварталы, словно саван. И эта тишина не была благостной, а зловещей. Она говорила о потерях, о том, как быстро пустеют места, где когда-то кипела жизнь.

Праздная свистопляска, шум ради шума, наполняющие пустые развлечения — всё это выжигало изнутри. Мозг действительно выгорал, становился сухим и ломким, как старая древесина. Он не желал петь дифирамбы. Ублажать слух тех, кто шёл напролом: не замечая ни препятствий, ни людей, ни собственной жестокости. Успех, достигнутый ценой чужой боли, казался ему пустым, как звонкая, но пустая посуда.

И ещё он не хотел нести в дом свои проблемы. Не хотел, чтобы напряжение, скопившееся за день, просачивалось в тихие уголки квартиры. Тревожило близких, заставляло их вздрагивать от его резких слов. Поэтому он часто умолкал на полуслове, обрывал фразу, оставляя её висеть в воздухе недосказанной. Это была попытка защитить тех, кто был ему дорог.

Так он и жил — между желанием быть понятым и страхом нагрузить других своим внутренним холодом. И в этой тонкой грани между молчанием и речью он искал свой путь. Он был уверен, что однажды найдёт слова, которые не будут ранить ни его, ни тех, кто рядом.

                август 26г)"