Хорриот, или Как мы несли кур в МФЦ

С первого сентября жизнь в нашей стране стала другой. Раньше, просыпаясь, человек думал: «Что надеть? Что съесть?». Теперь — первым делом: «А сколько у меня кур?». Десять — ещё живёшь. Одиннадцать — ты уже почти преступник, если не в «Хорриоте».
Название системы, говорят, от фамилии такого доброго ветеринара-писателя. Но народ, как всегда, умнее лингвистов. «Хорриот» — это от «хоррор». И точка. Потому что только в фильме ужасов может быть сцена, где баба Нюра тащит в МФЦ петуха в сумке-переноске, а охранник спрашивает: «Вы к окну № 5? Это регистрация, отлов или усыпление?».

В очереди стояли люди с живой птицей в клетках для переноски, с индюками в подарочных пакетах Ozon, с кроликами в рюкзаках для собак. Молодая пара привела на верёвке козу — «она спокойная, мы из приложения её заказали, а там написано, что если не зарегистрировать, то её нельзя будет кормить комбикормом, потому что комбикорм теперь тоже сертифицируется под каждую особь». Коза жевала ленточку от чека и смотрела на операциониста с тем же выражением, с каким люди смотрят на дисплей с надписью «Идёт загрузка…» — бесконечное терпение перед неизбежным сбоем.

Один бизнесмен привёз целый выводок перепелов в профессиональном инкубаторе на колёсиках и требовал выдать ему на каждую птицу отдельный QR-код, чтобы «интегрировать в умный дом».
— Вы не понимаете, — говорил он оператору, — если я не внесу их в систему, моя «Яндекс-станция» не сможет их кормить по расписанию. Она выдаст ошибку «Объект не найден» — и птицы умрут с голоду прямо в моей квартире.
Оператор, девушка с глазами человека, который видел слишком много, спокойно ответила:
— У нас кончились бланки. Скачайте приложение «Мои Хорриоты», сфотографируйте каждую птицу в трёх проекциях, оплатите госпошлину через СБП и ждите уведомления. Срок — от трёх до тридцати рабочих дней. Если птица умрёт за это время — вы можете подать заявление на исключение из реестра. Форма № Х-13. Но учтите: для исключения нужно предоставить справку о смерти, заверенную в ветклинике, и чек об утилизации.

Бизнесмен побледнел. Перепела в инкубаторе равнодушно клевали корм. Они не знали, что уже числятся в цифровом чистилище.
В МФЦ висело объявление: «Приём животных не осуществляется». Но люди шли. Потому что в новостях сказали: «Обязательный учёт». А слово «обязательный» в нашем языке имеет только одно продолжение — «или придут». Кто придёт — не уточнялось. Но воображение рисовало отряды в масках, с планшетами и сканерами штрих-кодов. А если проигнорировать, то штраф и санкции.

Один дед принёс трёх кур и сказал: «Вот, регистрируйте. Только быстро, а то у меня ещё коза в машине, она нервная». Ему объяснили, что кур не надо приносить. Дед подумал и спросил: «А если я их всё-таки принесу — вы же не откажете?». В этом вопросе была вся наша философия: если уж принёс — бери, ставь печать, давай справку. Потому что «просто так» у нас не бывает. «Просто так» — это подозрительно.

Тем временем в интернете расцветал фольклор. «Хорриот» стал мемом, персонажем, антигероем. «Ты уже в „Хорриоте“?» — спрашивали друг друга в чатах. Кто-то шутил, что следующий шаг — чипирование бабушек, потому что они тоже «сельскохозяйственные животные в количестве более десяти голов». Кто-то всерьёз спрашивал: «А если у меня одиннадцать перепелов, но один сбежал — это уклонение от учёта?».

В мессенджерах летала фраза: «Слышь, ты уже в Хорриоте?». И никто не смеялся. Потому что сразу за ней обычно шло: «У нас сегодня пришли, переписали собаку, сказали — если не чипируем, то будем считать её непищевой продукцией, и ветеринарный врач не приедет, если заболеет».

В чатах многодетных матерей всерьёз обсуждали: «А если у меня десять кур, а одиннадцатая — это игрушечная, которую ребёнок любит, — я должен её тоже нести?». И администраторы отвечали: «Игрушечную не надо, но если у неё есть чип от производителя — лучше перестраховаться».

Тик-токеры снимали рилсы под тревожную музыку: засовывали в МФЦ плюшевых зайцев и с серьёзным лицом спрашивали «А это сколько голов?». Блогеры запустили челлендж «Принеси странное» — кто-то тащил аквариум с креветками, кто-то — ежа из парка. Рекорд поставил парень, принесший улей с пчёлами и заявивший: «У меня три тысячи голов, регистрируйте каждую!».

Россельхознадзор пытался объяснить: «Не надо нести! Не надо! Идите в ветслужбу! Животных оставьте дома!». Но объяснение тонуло в шуме. Потому что когда человек слышит «обязательный учёт», он не думает про алгоритмы. Он думает про очередь, про талончик, про «а вдруг не примут». И несёт. Потому что несение — это акт веры. Я принёс — значит, я законопослушный. Я принёс — значит, я сделал всё, что мог.

В одной деревне мужики собрались у клуба. Обсуждали. «Слышь, а если я кур не зарегистрирую — они что, нелегальные станут?». «Получается, да». «А если нелегальные — их можно есть?». «А если нельзя — что, голодать?». «А если голодать — это саботаж?». Разговор ушёл в сторону, как и положено в России: от кур — к смыслу жизни.

Стемнело. А в темноте у клуба то и дело вспыхивали лица, озарённые экранами телефонов: мужики лихорадочно обсуждали последние новости. Самый старый, дед Прохор, крякнул:
— Я вот что думаю, хлопцы. Раньше мы думали, что сами себе хозяева. А выходит, мы просто взяли на хранение государственную живность? А если они придут с инвентаризацией — и вычтут у меня за недочёт? У меня в прошлом году три курицы лиса утащила. Я тогда молчал. А теперь получается, я — растратчик? С них станется!
Молодой мужик в очках, усмехнулся:
— Деда, ты не растратчик. Ты — недопоставщик мяса. Это статья номер… ну, наверное, есть такая. Просто мы про неё не знали, а теперь узнаем.
Третий, который всё молчал и чинил грабли, поднял голову:
— Так, может, не надо их считать? Может, это ловушка? Скажут: «Ты зарегистрировал?» — скажу: «Нет». — «Так ты, выходит, скрываешь?» — скажу: «Нет, я их просто не вижу». Значит, они сами виноваты, что не спрятались.
Все замолчали. Где-то в темноте ухнула сова. Ей не надо было регистрироваться.

К вечеру первого дня в МФЦ привезли страуса. Не в сумке, конечно, — в прицепе. Владелец, молодой человек, сказал: «Я прочитал, что страусы тоже подлежат. Решил не рисковать». Его спросили: «А зачем вы его привезли?». Он ответил: «А вдруг вы не поверите, что он у меня есть?». В этом ответе была вся наша история: недоверие как форма существования. Лучше привезти страуса, чем поверить на слово.

Ночью, когда в мессенджерах погасли уведомления и народ малость успокоился, куры в своих курятниках мирно дремали. Они не знали, что их имена занесены в дата-центры, что их фото проходят распознавание в нейросетях, а кто-то уже купил на них фьючерсы на бирже сельхозпродуктов. Они просто грели под крыльями яйца, не подозревая, что яйца эти теперь — «объекты потенциального воспроизводства» и подлежат прогнозируемому учёту по форме № П-2.

А наутро МФЦ снова открылись. Если вчера шли только самые пугливые, то теперь очередь выстроилась до самой парковки. И стояли в ней уже не только с курами. Стояли с попугаями, хомяками, шиншиллами и даже с одной черепахой, которую хозяйка несла в пакете из-под доставки, потому что «у них нет ни ручек, ни ножек, но она же живая, вдруг посчитают — и штраф?».

В очереди обсуждали новую новость: кто-то узнал, что теперь регистрируют не только животных, но и улицы. Чтобы понять, сколько собак на каждой конкретной территории. «Представляешь, — говорила девушка в наушниках, — если на моей улице зарегистрируют 11 собак, то она станет „зоозоной“, и мне нельзя будет без намордника по ней ходить. Я — человек! Я что, намордник куплю?».
И все засмеялись. Но смех был нервный. Потому что никто не знал — шутит она или действительно где-то уже утвердили этот регламент.

А потом пришло пуш-уведомление на телефон: «Уважаемый владелец! По результатам сверки ваш петух был переквалифицирован из „домашней птицы“ в „потенциально опасный объект“ из-за превышения допустимого уровня громкости (82 дБ). Ожидайте решения комиссии».
Он стоял у дверей МФЦ, смотрел на свой телефон, потом на петуха в сумке, потом снова на телефон.
— Ну что, — сказал он тихо, — пошли переквалифицироваться. Или усыпляться.
Он вошёл внутрь. За ним — ещё десять человек. С гусями, индюками, кроликами, с черепахой в пакете и с одним мужиком, который нёс… ведро с живыми раками.
— А вы зачем? — спросил охранник.
— А они беспозвоночные, — ответил мужик, — я боюсь, что у них тоже скоро начнутся права.

В этот момент табло над окнами переключилось. На нём загорелось:
«Окно № 6. Приём позвоночных. Окно № 7. Приём беспозвоночных. Окно № 8. Приём сомневающихся».

Никто не двинулся с места. Потому что все были сомневающимися. Сомневаться сейчас у нас — это единственное законное право, которое пока не требует регистрации.
Но они знали: скоро начнут.