Шаг четвёртый

    Весной 53-го, вслед за смертью Сталина началось восстановление нашей прежней семьи. Получилось так, что мамин зоотехник, с которым она уезжала в Ставрополье, чем-то проштрафился, его посадили, и мама стала зондировать почву для воссоединения. В этой непростой для отца ситуации он решил простить маму и согласился на её приезд. И вот некоторое время, до полного слияния семьи, у меня в Ковалёво было два дома: мать снимала комнату, пока отец разводился с мачехой, и это позволяло мне вольничать больше обыкновенного, ночуя то там, то тут.
Отдаю должное отцу: расставшись с моей мачехой, он не забывал, не отдалял от себя Бориса Второго: его семья и сейчас моей не чужая, хотя общего родителя давно нет в живых.
    А наша семья, воссоединившись, задышала ровнее. Борис Первый пошёл в первый класс, Тамара поступила в медицинское училище, а я в механический техникум Минздрава. Выбор был сделан мною по совету «знающих» пацанов: институтов, дескать, по этому профилю у Минздрава нет, а потому после окончания учёбы ты вскоре окажешься на инженерной должности.
    Работать после техникума мне предстояло на заводах, выпускающих всякого рода медицинскую продукцию – быть специалистом по ремонту оборудования этих заводов.
Учился я хорошо, с охотой, получал даже удовольствие иногда. В техникуме были неплохие мастерские, где за мной был закреплён самый скоростной токарный станок ДИП 200. Сам техникум примыкал к заводу «Красногвардеец», производящему, кроме прочего, передовые по тому времени сосудосшивающие аппараты; на этом заводе мы проходили по-настоящему рабочую практику. В общем, наше учебное заведение, как я понял позднее, давало неплохую подготовку.

    Уже на первом курсе у нас, как и по всей стране прошло общее собрание, на котором Берия Лаврентий Павлович, ближайший соратник Сталина, был объявлен английским шпионом. Помню, во мне впервые   шевельнулось сомнение во всеведенье Вседержителя. Что-то не сходилось в прежней стройной картине моего мира. Но тогда я на этой трещинке не задержался: мне ещё достаточно было того, что в окружающей повседневности всё нас  более  или менее устраивало. Не особенно задело  даже хрущёвское разоблачение сталинского культа личности. Важнее политики было для меня тогда оживление молодёжного движения, названного «стиляжничеством», чему отдал некоторую дань и я.
    Мама была хорошей портнихой. Даже во всех наших эвакуационных скитаниях, она не расставалась с ножной швейной машинкой  Singer, имевшей тяжёлую станину, но зато по-чугунному надёжной. И в войну, и долго ещё после войны эта американская конструкция помогала семье выжить, а теперь вот мама сузила на ней мои штаны, и вдобавок одну стипендию разрешила потратить на «колёса» - башмаки на толстой подошве, которые уступил мне сокурсник. При соответствующей стрижке внешний образ «стиляги» был завершён. Танцам учились на квартире нашего более взрослого сокурсника Игоря Сосина. Его родители уехали далеко и надолго, оставив двухкомнатную квартиру на Литейном в полном распоряжении сына. В 56-м я уже хаживал на танцевальные вечера в серьёзные клубы.
    Несмотря на «стиляжничество», техникум в 57-м я окончил вполне успешно, и половина нашей группы – 12 человек – была направлена в украинский Изюм, на формировавшийся там оптико-механический завод, начинающий выпускать очки. Поселили нас довольно кучно, в только что построенные для работников завода двухэтажки. По 2 – 3 человека в комнатах. с удобствами во дворе. Жили весело, дружно.  Для изучения окрестностей и для развлечений наша питерская группа  несколько раз выезжала в городок Святогорск, славный древним мужским  монастырём, высеченным в прибрежных меловых скалах. Монастырь был по советскому обыкновению разрушен, и над ним высился огромный бетонный памятник революционеру Артёму (Фёдору Сергееву, своего рода Че Геваре русских равнин).   
Работали поначалу на шлифовке линз, а через пару месяцев администрация, приглядевшись к нам, побеседовав, стала подыскивать каждому своё место. Меня почему-то вызвал главный инженер и предложил попробовать себя в конструкторском деле.
    Конструированием я, конечно, никогда не занимался, но начертательную геометрию любил, хорошо читал и сравнительно хорошо выполнял техникумовские  чертежи в трёх проекциях. Возможно, главный инженер узнал об этом из моего личного дела. Не знаю. Но он так доверительно повёл беседу, столько располагающего было в его благородной внешности, что мне и самому захотелось попытаться.
    Для начала главный поручил мне придумать и изобразить простейшее приспособление для мерной нарезки проволоки для очковых заушников. Проводил в конструкторско-технологическоее бюро, где было уже готово рабочее место, познакомил с сотрудниками и даже объявил во всеуслышание, что берёт надо мною личное шефство.
    В этот же день я изобразил на ватмане нечто корявое, что в металле выглядело бы просто отвратительно, но работать бы худо-бедно смогло. Главный сделал несколько правок, сразу же внешне преобразив моего первенца. Я сделал новый чертёж и приспособление пошло в изготовление.
    Дальше – больше. Вскоре я  – опять же с помощью главного – сконструировал бункер, безостановочно подающий отрезанные стерженьки под пресс. Тут уже слесарь, изготавливающий эту новинку, выгравировал на бортике бункера надпись «конструктор Владимир Смирнов» - наверняка по наущению моего шефа – так гланый инженер меня поощрил. И не только так: за бункер мне  выписали премию 120 рублей, что при окладе 600 рублей (это было ещё ло денежной реформы). стало весомой добавкой. На эти деньги я купил фотоаппарат «Смена», и, доложив из зарплаты, увеличитель к нему, чем материально обеспечил своё очередное увлечение: у меня и сейчас сохранилось немало изюмских фотографий.
    Постепенно я становился – вернее, меня стали считать – личным  конструктором главного инженера, поскольку выполнял в чертежах его многочисленные задумки. И, когда он узнал, что меня вот-вот заберут в армию, вызвал к себе для приватного разговора.
    - Ты что, в армию собираешься?
    - Это меня собирают.
    - Ладно. Надо над этим подумать.
    Я был вовсе не против армейской службы, но и от только начавшейся интересной работы не хотелось отрываться на целых длиннющих три года.
    Буквально через неделю я вместе с другими призывниками проходил врачебную комиссию. Подходя к хирургу, заметил какого-то мужчину явно не врачебного  вида, который поговорил с хирургом и тут же ушёл.
Хирург посмотрел на меня с интересом:
    - На что жалуешься?
Особо жаловаться было не на что, но недавно в спортзале на тренировке по борьбе я вывихнул правую руку. С тех пор сустав изредка похрустывал. К тому же я понял, что пожаловаться на что-то нужно:
    - Вот, в локте что-то хрустит.
    - Ну-ка, поработай рукой.
    Я стал активно сгибать и разгибать руку, и она не подвела, хрустнула. Даже не один раз. Врач удовлетворённо хмыкнул и, сделав запись в обходном листе, наскоро завершил стандартную проверку.
    Потом нас по одному, голышом, стали вызывать перед лицо сводной призывной комиссии, сидящей за длинным столом.  Увидев моё поднакачанное тело, военком пробасил:
    - Ну-у. Этого орла надо брать.
    А сидящий рядом с военкомом главврач – худенький старичок с птичьим профилем, глядя в мой обходной лист, проскрипел:
    - Этот орёл-то подмоченный.
    В результате мне выдали военный билет запаса 2-й категории: в мирное время к воинской службе не годен, а в военное годен к нестроевой.
    Из таких вот моментов строится наша  жизнь, чьи повороты впоследствии почему-то сваливают на судьбу, предначертанную сверхъестественной силой.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ