Из дневника 1980 года. Писатели и комментаторыВ Ленинграде прошла конференция по текстологическому анализу сказки Пушкина "Царь Никита и 40 его дочерей" в рамках подготовки к академическому ПСС поэта Все тот же Мишель Монтень, великий французский философ, как-то обронил: "Комментаторы так и кишат, а настоящих писателей -- нехватка". Сейчас все наоборот: писателей пруд пруди, причем самых что ни на есть настоящих -- членов Союза писателей, в вот с комментаторами дело обстоит из рук вон швах. Их заменили литературоведы, которые не столько комментируют, сколько строят вокруг писателей лабиринты собственных измышлений, разводят их по категориям: романтики, классицисты, реалисты; деревенщики, производственники, мастера бытового жанра или разлагают на разные составляющие: литературные (Пушкин и Байрон, Пушкин и Вольтер, Пушкин и Лермонтов), историко-культурные (эволюция жанра повести в творчестве Пушкина, Пушкин и немецкий романтизм) и черт его знает какие. А вот настоящих толковых комментаторов днем с огнем, ау! а в ответ тишина. А нужда в них есть. На днях сын огорошил меня, вдруг заявив, что Пушкин иногда писал чо попало. Возраст у моего недоросля такой: все подряд критиковать, во всем сомневаться. А раз я его породил таким, мне и отвечать за него и на него. -- Ну и чем же не угодил тебе Пушкин? -- Вот пишет "Любви, надежды, тихой славы". Куда он смотрел, расставляя запятые. Ведь козе понятно, что надо "Любви, надежды тихой славы". -- Ничего не надо. Ты уж цитируй полностью "Любви, надежды, тихой славы недолго тешил нас обман". Тут идет перечисление, однородные члены предложения: обман чего? любви; обман чего? надежды; обман чего? тихой славы. Все понятно и просто. -- Это что получается, что у обмана есть какая-то тихая слава? -- А что у обмана есть любовь и надежда, а у надежды есть тихая слава? Почему ты здесь не задаешься вопросом? -- Ну, -- замялся он. -- Тут понятно в общем-то. Есть же жажда славы, жажда любви. Какая может быть у жажды слава или любовь? Ну мы же так говорим. И все понимают. То же и с надеждой тихой славы. А вот какая может быть слава у обмана? Здесь непонятно. Да и что это за такая тихая слава? Если слава, она уже громкая. -- Ну Пушкин имел в виду, что слава в кругу друзей, почитателей, а не такая, какая была у полководцев или царей. А вот что касается обмана тихой славы? -- тут уже я почесал затылок. Все же молодец сын. Хоть и оболтус, а толковые вопросы задает. Иногда. И все же мысль запала мне в голову. Понял, что без бутылки не разобраться. Побежал, купил чаток. У нас тут в магазине хорошая тетка. Она ко мне чувствует симпатию, и всегда продаст чаток или колбасы, когда их нет в магазине (говорится, что нет: иностранцы поди и не поймут, о чем речь не хуже "обмана тихой славы"). Поставил чаток перед собой. Нет, ничего в голову не приходит. Без бутылки, понятно, не разобраться, но что-то, похоже, к ней нужно еще. Побежал к Вите Горну: он живет в нашем же доме, в первом подъезде: вместе от горисполкома получали квартиры. Мужик головастый, кандидат филологических наук -- если не он, то кто еще мне поможет? -- Витя, выручай. Одолел окаянный Пушкин. Несёт какую-то пургу. -- Э! Видишь ли. Тут весь фокус в том, как понимать родительный падеж. В латинском языке... -- Я-то про русский спрашиваю. -- Не торопись. Всё по порядку. В русском языке родительный падеж на 97, а может и больше процентов означает принадлежность одного предмета другому: крыша чья? дома; лапа чья? кошки; шуба чья? жены. -- Во-во, жена это предмет. Что-то начинает проясняться. -- Я подкрепил мысль глотком водки, чтобы не запутаться, а Витя он же трезвенник, так что я так один в конце концов и выпил весь свой чаток сам. -- А вот в латинском два основных значения. Там различают родительный субъективный -- это как раз то, что означает принадлежность одного предмета другому: amor patris -- любовь отца, например, к своему сыну. -- Ну вот теперь мне все ясно... -- А есть, -- не давал себя сбить с панталыку Витя, -- объективный родительный, тогда amor patris нужно будет переводить наоборот как "любовь сына к отцу". -- Ё-мое. -- В древнерусском языке также были равноправны оба эти значения родительного, а потом остался только субъективный родительный. Но во времена Пушкина и объективный родительный еще не ушел окончательно. -- Это надо же. То есть Пушкин устарел в этом плане. -- Где-то так. Но нужно сказать, что реликты объективного родительного остались и в современном русском. Твой сын правильно заметил: "жажда славы", и это всем понятно. Я показал на чаток. -- Вот именно никакой у славы жажды быть не может. Может быть только жажда к славе. Так что "жажда славы" -- это и есть как раз пример объективного родительного, до сих пор сохранившегося в некоторых случаях в русском языке. Весь наш язык построен на условностях. Условились родительным падежом обозначать принадлежность к предмету, и все это понимают. Условились во французском обозначать принадлежность к предмету не падежом, а предлогом de. И французы тоже это понимают. Не зная этих условностей, этой всеобщей договоренности, никто бы никого не понимал. Но и литература имеет свой язык, полный таких же условностей. Возьми те же "любви, надежды, тихой славы недолго тешил нас обман". Родительные падежы (или как говорят филологи, несогласованные определения) стоят перед определяемым словом, хотя обычно родительный падеж стоит после: не "отца любовь", а "любовь отца", не "жены шуба", а "шуба жены". Но в поэзии позволительно привычный порядок слов изменять. Более того, между предметом и родительными еще стоит сказуемое. Итого получается совсем фантастическая конструкция "родительный + действие + предмет": "Жены на полку положил шубу". А в поэзии подобное не только допустимо, но и требовательно. Иначе нашу речь ты никак не введешь в поэтический размер и не окольцуешь рифмами, а главное не отличишь от прозы. И эта поэтическая речь такая же условность, к которой нужно привыкнуть, которой необходимо научиться. Враки все это, будто Пушкин прост и естественен. Пушкинские стихи переполнены этими условностями: "На берегу пустынных волн стоял он дум высоких полн", "где бродят буйволы рогаты вокруг воинственных могил", "И Кассио вбежал за ним с решительным мечом", (а это уже Шекспир) у волн берега не бывает, и они не могут быть пустынными, могилы ни с кем не воюют, меч сам по себе ни на что не решается. Все это фигуры поэтической речи, те же самые условности. Которые были приняты однажды, но которые не даны раз и навсегда, которые нужно и обновлять, и сохранять, и объяснять. А вот с этим у нас дело обстоит плохо. Поэтому комментаторы-то и нужны. Писатели и поэты создают, но понимают их только поэты же и писатели. А между поэтами и остальными и нужен мост, который строится и поддерживается культурными усилиями всего общества. © Copyright: Соколов Владимир Дмитриевич, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
