Трое-1

Дождь сеял по саду бесшумно, будто стараясь не нарушить хрупкую тишину. Татьяна замерла над клумбой, пальцы всё ещё сжимали садовый инструмент, но взгляд уже был где-то далеко. Пора заканчивать. Мокнуть под дождём не имело смысла — но как оставить их сейчас?

Её пионы - гордость и тихая страсть.

Она любила их. Но любила ли так, как должна? Ведь любовь — это не только восхищение красотой и трепетное ожидание первого цветка. Любовь — это ещё и готовность отпустить, когда придёт время прощания.

Татьяна медленно поднялась на террасу. Оттуда открывался идеальный вид: ряды пионов, словно застывшие в танце. Сколько их? Она уже и не помнила. Важно было другое — их аромат, густой и сладкий, пробивающийся даже сквозь запах дождя.

Как быстро проходит пора цветения… Вчера — бутоны, сегодня — пышное великолепие, а завтра? Завтра первые лепестки осыпятся на землю, словно слёзы. А потом и сами цветы поникнут, превратившись в промокшие шляпки, будто скорбящие женщины на похоронах лета.

Татьяна глубоко вздохнула. Ей казалось, что каждый цветок — немое напоминание о быстротечности жизни, а красота и вовсе подобна мигу. Настала пора дорожить каждым мгновением. И даже в увядании она находила свою, особую красоту — тихую, почти сокровенную.

И всё же… Как трудно отпускать.

Вот так и жизнь: вроде ещё вчера совсем молодая была. Время казалось бесконечным, а сейчас за тридцать перевалило. Вроде до старости далеко, но это уже другой срез. А жизнь дальше скачет по своим ухабинам, не оставляя возможности остановиться и подумать: что к чему и в чём она, эта жизнь, заключается?

Раньше она не любила цветы. Нет, если кто подарит — это пожалуйста?! Но вот так, чтобы перед домом всю площадку цветами украсить, такого никогда не было…

…А сколько их было тогда, год назад? Много. Весь холмик утопал в цветах, и венки на фоне красного смотрелись, как чёрные печати на крови. Эх, Катька? Как же ты так?.. Подругой была...

Татьяна поднялась на крыльцо, а дождь только и ждал этого. Подождал, когда она скроется под крышей, и припустил вовсю. Как она любила такую погоду! Почему? Всё очень просто: можно сообразить себе чаю с травами и ягодами, только что собранными в саду, посидеть с книжкой на диване, укутавшись в плед, и обязательно, чтобы в это время рядышком был кот, и чтобы он бродил по дому или лежал у ног.

Кот просто необходим в данном случае. Достаточно посмотреть на него, как нервы и беспокойства разные исчезнут безвозвратно, сменяясь уютом и душевным теплом. И пускай дождь по стеклу, пускай он же по крыше, но зато мягкий комочек на коврике, мурлыча себе под нос, согреет тебе ноги и душу, которая так изнылась за последнее время. А с ним хорошо поразмышлять о жизни и вспомнить прошлое...

Год назад тоже весь день лил дождь. Но к вечеру тучи разошлись, и на горизонте вспыхнуло солнце — настолько яркое, что резало глаза.

— Кать, надень очки. Не упрямься. Ну чего ты такая вредная?

Катерина нехотя достала из бардачка солнцезащитные очки и водрузила их на нос. Она знала свою машину до последнего винтика, наизусть помнила каждую выбоину на этом шоссе. Вела автомобиль с небрежной уверенностью: порой не глядя на дорогу, а то и вовсе отпускала руль — в одной руке телефон (хоть можно было закрепить на держателе), в другой — сигарета. Сизый дым заполнял салон. Остальные пассажиры терпели: привычка давно устоялась и не подлежала пересмотру.

Татьяне порой казалось, что Катерина управляет машиной силой мысли. Иногда лишь двумя пальцами лениво касалась руля.

Её жизненное кредо звучало так:

Если человеку что-то дано, то дано надолго, и никто этого не отнимет. А другим — пусто-пусто и подобное беспросветно. Что бы они ни делали, всё без толку.

Эта фраза многое объясняла в её характере. Катерина была убеждена: если у человека что-то не складывается, значит, «не дано» — и пытаться бессмысленно. Зачем переживать? Лучше жить своей жизнью и не завидовать тем, у кого «всё каточком», без остановок и препятствий.

Время провели хорошо. Горел костёр, Виктор пел под гитару, вспоминали студенческие годы. Радовались, что дружба, зародившаяся ещё в институте, выдержала испытание временем. Удивительно, но они по-прежнему оставались близкими людьми.

У Кати не было мужа, но это, казалось, лишь временная неурядица. На горизонте маячил кто-то, кого оставалось только приблизить к себе, но она не особо в этом участвовала. Считала, что всё само собой должно склеиться.

Пили «Лыхны» — любимое вино Виктора. Закусывали сосисками с зеленью и огурцами — по-простому, по-дачному. Прохожие удивлённо прислушивались: «Кто это на гитаре играет? Словно с луны свалились…»

…Но теперь об этом лучше не вспоминать.

Год — не срок, чтобы стереть из памяти то, что случилось: автокатастрофу, унёсшую жизнь подруги; измену мужа; клубок ужаса, неразберихи, подлости и предательства. Говорят, время лечит. На словах — да.

Легко сказать «забудь». Телевизионные умники с их вебинарами и мастер-классами, йоговские гуру, вещающие об «отрешении от негатива» и «направлении мысли в космос», — всё это пустое. Рассчитано на доверчивых. Попробовали бы они сами пережить то, что пережила она: узнать, что муж изменял с Катькой и при этом вслух хвалил её как «классную подругу жены»!

Они смеялись вместе, заставляли смеяться и её. Потом признавались друг другу в любви, восторгались жизнью. Выходила некая «шведская семья» — втроём, но в разное время и в разных постелях. И лишь одна из них ничего не знала. Этой одной была Татьяна.

А теперь за рулём Катя, Виктор рядом – штурман. Татьяна тогда ещё и не подозревала ничего. Радовалась, ведь они друзья – не разлей вода, трое! Сама села сзади. Болтали, вспоминали субботний вечер.

Вывернули на старую Каширку. Потянулись за фурами. Медленно едут, обогнать никак, до двухполосного движения ещё метров сто и поворот. Вдруг Катя выворачивает на встречку, обходит фуру, другую… Теперь поворот… Ну, входи в свой ряд?! Поздно. Встречная машина, на скорости, не подозревая, что у неё на пути появится Катя, не успевает отвернуть и срезает правый бок… Переворот… Кювет. Таня вылетает из машины, падает во что-то мягкое… На её счастье, — собранная скошенная трава…

А что потом? Потом скорая помощь. Больница в Домодедове. На следующий день с небольшими ушибами и порезами, с синяком под глазом её выписывают. Виктора переводят в Москву в «Первоградку» в «травму». А Катю, верней, что от неё осталось, выпиливали МЧСники. Потом заплаканные Катины родители, которые чуть концы не отдали; потом морг и всякие формальности. Хоронили только через неделю – велось следствие. Дело открыла семья пострадавших из встречной машины. Но винить было уже некого. Наконец, кладбище... Большое количество цветов. С работы Катькиной целая делегация приезжала. Все в чёрном со сделанными лицами, как манекены скорбные. Кажется, что слёзы и то по команде вытирали.

Вот когда Татьяна невзлюбила срезанные цветы. Она хорошо себе уяснила, что срезанные цветы, как только их снимают, мёртвые становятся, и когда их дарят, то это не цветы уже, а трупики их.

Татьяна медленно отпивает чай, задерживает взгляд на запотевшем крае кружки, прежде чем поставить её на стол. За окном — всё тот же монотонный дождь, словно отсчитывающий секунды её застывшего времени. Сегодня годовщина, но она не поехала на кладбище. Обида, тяжёлая и вязкая, держит крепче любых цепей.

Как можно было так поступить? Улыбаться в лицо, клясться в дружбе, а за спиной — с Виктором, в той самой постели, где ещё вчера они делили сны и надежды. «Мир праху её», — мысленно произносит Татьяна, но тут же жёстко обрывает себя: «Нет. Ни ногой туда. Не сейчас».

Может, когда-нибудь позже, когда время притупит края осколков, когда память станет мягче… Но не сегодня. Сегодня она даже удивляется себе: как смогла выслушать признание Виктора и не выплеснуть в его лицо всю горечь, всю ярость, всю боль? «Сильная?» — спрашивает она себя и тут же отвечает: «Нет. Просто чувства давно атрофировались. Душа затвердела, превратилась в камень. Никакой».

В день его выписки она приехала в больницу с робкой надеждой — может, всё ещё можно вернуть? Но вместо радости встречи он отвёл глаза в сторону и тихо произнёс:

— Таня, прости меня. Всё не так просто. Мы не сможем больше быть вместе. Я любил Катю… А сейчас люблю ещё сильнее. Для меня никого, кроме неё, больше нет. И даже если её нет в этом мире, она всегда будет со мной. Прости…

Они вышли из ворот больницы — и разошлись в разные стороны, словно два корабля, потерявшие курс в штормовом море. Татьяна ехала домой, а слёзы текли по щекам, смешиваясь с дождём на стекле. В голове царил хаос: обида пульсировала в висках, злость сжимала кулаки, отчаяние топило в бездонной пучине. Всё, что когда-то казалось незыблемым, рассыпалось в прах — и теперь она не знала, как собрать себя заново.

                (продолжение следует))