гл 45
1936-37. Женские и автопортреты
Всё чаще у Нестерова проскальзывают в разговорах жалобы на то, как он стар. Сначала это было в шутливой форме в письмах Турыгину: мол, мы с тобой два старых гриба, да и грибы-то, так себе, опенки, но теперь идут серьезные жалобы на недомогания, одолевают сомнения, сможет ли добраться, если портретируемый живет далеко, сможет ли закончить начатую работу. Себя на автопортретах он пишет безжалостно, с морщинами, иногда в очках, с серьезным и порой недовольным видом. На карандашном рисунке небольшого размера – 41x34, 1906года останавливает внимание его взгляд – серьезный, изучающий – а ведь вглядывается он в себя! На автопортрете 1915 он стоит на высоком берегу реки – часто любимый фон картин, и хотя ему здесь не так много - 53 года, он словно намеренно добавил себе морщин. На графической зарисовке 1918 ( 26x16) он стар не по годам, что не удивительно, учитывая, сколько тогда пришлось пережить. Сравните его автопортрет 1928 года в белом рабочем халате (103x 82, куплен у автора в 1933 закупочной комиссией Третьяковской галереи) и его портрет тех же лет (1926), написанный В.М.Васнецовым, где он выглядит значительно моложе и гораздо благодушней. А ведь в жизни таким, как на этом безжалостном к себе автопортрете, он не был. Он был человеком отнюдь не тяжелого нрава – скорее наоборот, был интересным собеседником, потому и удавались ему портреты: умел во время долгих сеансов разговорить героя, часто сам рассказывал о себе, своем детстве, становлении как художника, а если герой был человек его круга, мог увлечь беседой об искусстве, Любил в портрете «останавливать мгновение»: « Стой как стоишь, так и зарисую». Старость проявлялась в том, что не брал заказов, хотя за них сразу давали большой аванс, а в конце еще более крупный расчет, но связывали строгими сроками выполнения, а Нестеров, как человек обязательный, этого боялся: «Я стар, не уложусь в сроки, да и портрет по окончании будет не мой».
Но и было кому следить за здоровьем, имею в виду не только супругу. Это - семейный доктор, Елена Павловна Разумова, которая была к тому же горячим поклонником творчества своего пациента, а потому берегла его «как драгоценный сосуд», - по выражению Дурылина, - «она в совершенстве изучила организм своего пациента, великолепно знала психологию своего больного и, как никто, умела успокаивать его мнительность, принимать те врачебные меры, которые, помогая больному, меньше всего препятствовали художнику заниматься насущным делом творчества». Даже при обычной усталости она присылала на дом фельдшерицу- массажистку, Нестерову впрыскивали тогда очень популярную для лечения и поддержания сердца камфару. Увы, простуды приводили даже к воспалению легких, а на грипп он жалуется довольно часто. Разумова лечила многих знаменитостей, в числе ее пациентов были и писатели, и физик Абрам Федорович Иоффе, и пианист Генрих Густавович Нейгауз, и скульптор Мухина, и художник П.Корин. С Нестеровым она была знакома уже более 10лет, берегла его, но сейчас ей самой требовалась помощь и поддержка – арестовали ее мужа. На портрете видны боль, страх неизвестности в ее прекрасных глазах, обведенных темными кругами, а ведь художник старался сделать всё, чтобы смягчить эту боль: писал он Елену Павловну в привычной обстановке – в ее комнате, одета она в светлый наряд, украшенный ниткой бус, в руках яркая диванная подушка. Во время сеансов он рассказывал о своих былых скорбях, которые прошли, как всё проходит. Видно, это мало ее утешало, хотя лицо ее внимательно, сосредоточенно, но мыслями она не здесь. Дурылин бодро заканчивает описание портрета: «в ее душе есть еще силы пережить горе ( какого рода это горе, он благоразумно умалчивает): в лице запечатлена воля к жизни, к труду». Нет, неизбывность этого горя сквозит поверх наряда, бус, а подушку она сжимает так, как бессознательно – хотя Нестеров ее дал для оживления живописным пятном – хочется обнять того, кого нет рядом. 19 июля он поделился с А. Д. Кориным: «Я сейчас кончаю портрет с Елена Павловны, сам еще не знаю, что выйдет. Вот приедете, рассудите, быть может, помилуете, а бывает, и казните». Не казнили! «По снисходительности», как пишет сам портретист, сказали, что всем нравится, « а я, не будь дураком, не верю». Теперь портрет можно увидеть в Саратовском художественном музее имени А.Н. Радищева.
У Наташи была школьная подруга, сейчас никто бы не вспомнил, если бы не ее портрет, созданный Нестеровым в 1936. Сейчас он в Русском музее, но, как с обидой пишет племянница героини портрета, спрятан он в запасниках, давно не экспонировался и даже название потерял, став безликим «Портретом советской девушки». А сам художник назвал его без затей «Лиза Таль». В 1921 она стала одноклассницей Наташи Нестеровой в выпускном классе Алферовской гимназии, когда семья художника вернулась из Армавира. Тогда две девочки сели за одну парту и вскоре подружились. Лиза приходила в гости в дом Нестеровых, где привлекла внимание художника умными разговорами, энергией – он видел в ней олицетворение того нового, к чему стремится страна. Он даже хотел ее писать, но тогда дело ограничилось рисунком. Через много лет, когда Лиза, Елизавета Ивановна, уже стала взрослой и даже познавшей невзгоды, Нестеров опять вернулся к мысли о создании портрета. Он только оправился от тяжелого недуга – воспаления легких – и томился бездельем. Да, а вовсе не «dolce far niente»! Вот рассказ самой Лизы Таль: « …один раз Михаил Васильевич обратил внимание на чрезвычайную бледность моего лица, сравнив его с белизной мраморной «флорентийской девы», стоявшей в углу за диваном и вдруг сказал: «Вот бы сейчас ваш портрет написать. Да что об этом говорить, вы, как всегда, заняты!» Я ответила, что в настоящее время совершенно свободна, так как дело было во время каникул. Неожиданно и быстро этот вопрос был решен. Михаил Васильевич предупредил меня, что ждет от меня серьезного отношения, точности прихода на сеансы и пр. Тут же усадил меня на диван под «флорентийскую деву». Помимо моей позы уделил большое внимание мелочам – подушкам, цветам».
Лицо Лизы Таль в самом деле привлекает неординарной красотой. Удачно, хотя скорее продуманно, была поставлена и «флорентийская дева», повторяющая ракурс портретируемой. Процитирую воспоминания Лизы далее: « Никаких предварительных эскизов и рисунков не было. В первый же день весь портрет был сделан углем ( угольный карандаш, более мягкий для растушевки. Н.Т.). Руки разрешил держать так, как мне хочется. Не помню, сколько было сеансов, но не более 10-12. Сеансы продолжались 3- 3 с половиной часа, иногда больше, но редко. Сеансы проходили в непринужденных и часто веселых разговорах и шутках». Портрет камерный, 86 на 55. 29 октября 1936 отчитался Александру Корину: «Я плетусь в хвосте художественной жизни. Написал что-то вроде портрета, да боюсь, что заругаете, опять потом бессонная ночь, думы, чем и как на вас потрафить. Вот до чего довели бедного старика!». Не заругали, приобрел лучший музей русского искусства страны. Бывал он в свое время и на выставках.
Конечно, художник такого масштаба, как Нестеров, хотя не входил в когорту обласканных новой властью, был вхож в лучшие артистические дома Москвы и, в частности, состоял в знакомстве с выдающейся певицей, солисткой Большого театра Ксенией Георгиевной Держинской. Нынче о ней мало кто знает, а она была примадонной Большого театра. Увы, если не оставить после себя Центр Оперного пения, то и будут знать вас только ценители и знатоки, которые со временем уходят, а новым взяться почти неоткуда: от артистического наследия певицы осталась всего одна грампластинка да несколько записей из опер, а учитывая, что Ксения Георгиевна ушла из жизни в 1951, все видевшие ее на сцене давно покинули этот мир. Она из семьи дореволюционных интеллигентов, получила великолепное всестороннее образование, в 1911 благодаря кузену музыковеду Александру Оссовскому познакомилась с Рахманиновым, успела продемонстрировать ему свои вокальные данные и уже при его содействии выступить в концерте РМО в Киеве. По его совету отправилась в Петербург, где с нею согласилась заниматься знаменитая певица Елена (Эгине) Терьян- Корганова ( 1864, Тифлис -1937, Ницца), после революции преподаватель Парижской консерватории. В Большой театр тогда даже с прекрасными данными путь был закрыт, но управляющий конторой Большого театра Сергей Трофимович Обухов, аристократ (из рода Боратынских) и артист (оперный певец) дал юной Ксении хороший совет: «В Большом Вы будете на вторых-третьих ролях, а Вы пока заявите о себе в Сергиевском Народном доме». Так же в свое время, только без чужих советов, поступил Шаляпин и не проиграл! Сергиевский народный дом существовал от Общества трезвости. Инициатива была Елизаветы Федоровны, той самой, которая заложила Марфо-Мариинскую обитель, супруги Великого князя, а покровительство было самого Сергея Александровича, генерал- губернатора Москвы. На его сцене ставилась русская и мировая оперная классика, там Ксения Держинская прошла за два года замечательную школу сценического мастерства. Общество занималось народным просвещением (включавшим театр с драматическими и оперными постановками, библиотеку, лекторий) и народной трезвостью. Прошла молодая певица хорошую школу и у Матильды Маллингер, бывшей оперной примы и прекрасного вокального педагога и, наконец, в 1914 была принята в Большой театр. На этой, главной сцене страны она блистала более 30 лет. Однажды была и заграничная гастроль, в 1926 в Париж, в Гранд- опера, где в малознакомой парижанам опере Римского-Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» она спела главную партию и получила восторги зала и блестящую прессу. В эвакуации преподавала в только за 5 лет до войны открытой Ташкентской консерватории. После войны была деканом вокального факультета Московской консерватории. Ушла из жизни вследствие тяжелой болезни в возрасте 62 лет в 1951. В тот период жизни, когда создавался ее знаменитый портрет, ей было 48. Это был возраст прекрасной зрелости, еще без следов увядания. Очевидно, что такая яркая дама, к тому же знаменитая певица – а он был истинным ценителем! – не могла не остановить его внимания как художника. Ксения Георгиевна и сама вспоминала, что замечала его внимательные, хотя вроде мимолетные взгляды в свою сторону на любых общих собраниях. А 7 июня 1937 он отправляет Держинской свое письменное восхищение: «Сумею ли выразить в письме то чудесное чувство, кое вы вызвали у меня и у всех( кто присутствовал на Дне рождения художника в его квартире. Н.Т.), вас слышавших, своим пением: «Я помню чудное мгновенье», «Форель», также арии Лизы и Тоски (романс Глинки, песня Шуберта, из оперы «Пиковая дама», из одноименной оперы Пуччини.Н.Т.). Непосредственно я был глубоко тронут этими чудными звуками, образами… Когда-то я слышал больших мастеров пения: Марчеллу Зембрих, Ван-Занд, Марию Дюран, «оперную Дузе» - Беллинчиолли и наших лучших своего времени. У вас счастливо совпадает (говорит с вами художник) такая приятная внешность, ваше милое лицо, с чудесным тембром, фразировкой, с вашим искренним «пережитым» чувством. Такое сочетание даров божьих со школой, умением дают эффект, коим вы так легко делитесь с нами и покоряете слушателей – старых и молодых, восторженных и рассудочных. Вот в чем ваша большая сила и «магия», и я ей был покорен на минувшем прекрасном вечере, коего вы были радостью и украшением, и я безмерно вам благодарен... Я ваш должник, но не неотплатный». Наконец они оба пришли к пониманию, что он хочет, а она не против, чтобы писался ее портрет. Но с нею нельзя было, как с дочкой или ее подружкой, скомандовать: «Стой как стоишь, так и зарисую», хотя и там, как помним, тоже подолгу выбирался фон. К приме ГАБТа СССР требовался другой подход и большая предварительная работа. Надо было тщательно выбрать наряд, позу, декорацию, аксессуары. Выбирали из четырех нарядов – от светлых до классического черного, но остановились на нежно – сиреневом, гармонировавшем с рано поседевшей головой певицы. Подбирались ваза, цветы. Фоном был роскошный интерьер ее комнаты, тяжелая портьера, на столике старинной работы ваза с живыми цветами ( портрет писался в январе!). Руку однажды она непроизвольно подняла, но жест был изящен и мил, и Нестеров попросил так и оставить для портрета. Она согласилась. Неужели это 1937 год? Это прекрасное полотно как будто из другой эпохи, из другого мира… но она и была из другого мира, из другой эпохи, где, как и теперь, соперничали артисты, но не лично, а творчески, где были не фанаты, а поклонники: отдельно Лемешева – отдельно Козловского, где завистники не пачкали красным лаком для ногтей белую норковую шубу, привезенную их коллегой по сцене из США, а уж тем паче не плескали в лицо кислотой. В конце работы над портретом в судьи был призван сын Ксении Георгиевны Кирилл, но тот замялся, застеснялся и ничего не сказал. Самой Держинской портрет нравился, а Нестерову – нет. Художнику казалось, что она выходит слишком «душкой», как он выразился, а ему нужно было показать – артистку! При первой же демонстрации публике портрет всем понравился, все поздравляли художника с успехом, и он 27 марта 1937 написал Держинской: «Портрет видят многие, не бранят». Не только не бранили, а моментально закупочная комиссия Третьяковской галереи приобрела новое произведение Нестерова, хотя он, как и предыдущие работы, писался не по заказу.
Тревожные мысли одолевали Нестерова. Всё лучшее, что накопило за два столетия живописное искусство России, подвергалось переоценке – и кем? Людьми малосведущими, что не могло не заставить обратиться к главному человеку в стране, кто на тот момент этим и занимался - П.М.Керженцеву, председателю Комитета по делам искусств в 1936-1938, до тех пор, пока вследствие критики Жданова не был снят с этой должности. Но в апреле 1936, когда Нестеров обращается непосредственно к нему с большим личным письмом, Керженцев еще в силе. Что же волнует Нестерова? «Наш беглый разговор о делах искусства, - пишет Нестеров, - что был во время Вашего посещения, оставил ряд затронутых, но не выясненных вопросов. Мы говорили о необходимости школы ( заметим, Института имени Сурикова еще нет. Н.Т), о грамотности в живописном деле, без которой немыслим прогресс в нем. Нельзя строить не только большого, но и малого, но истинного искусства, не имея хорошо поставленных школ… Тот реализм, к которому сейчас призывают работников искусств, который был у передвижников их расцвета, должен быть подлинным, основанным на знании, на серьезном изучении природы и человека… Тут нужна полная «дезинфекция» от того нагноения, извращенности «правды природы», что мы когда-то переняли у Запада и что так вредно отразилось на ряде поколений нашей, по существу, здоровой молодежи, эта извращенность, эта надуманная «теоретичность», этот «формализм» подвинули молодежь на легкий и нездоровый путь. Оздоровление необходимо и естественно должно идти через школу, через познание природы и жизни, через примеры в нашем искусстве, через Иванова, Брюллова, Репина, Сурикова, Серова и других, знавших цену знанию, создавших вполне доброкачественное искусство ( я не касаюсь здесь тематики). Художник обязан знать свое дело, быть в нм сведущим, как хороший врач, инженер, знать технику дела. Примеры историй академий гласят, что в деле искусства обучение, овладение мастерством часто зависят не от даровитости учителя как артиста-художника, а от особого призвания его к учительству, способность отдавать свои знания, увлекать ими…». Нестеров приводит примеры хороших художников, не умевших преподавать и пример Чистякова – талантливого, но бесплодного обленившегося краснобая, однако прекрасного педагога. Его ученики – Семирадский, Репин, Виктор Васнецов, Суриков, Серов, Врубель – тому подтверждение.
«Так где же выход? - спрашивает в письме Нестеров и сам предлагает его, - Школа без преподавателей (грамотных) немыслима, наличие их невелико, старики ушли навсегда, царивший долгие годы «формализм» не мог дать здоровых ростков ни в чем, не дал он и грамотных учителей. Конечно, «земля наша велика и обильна», талантами природа нас не обидела, но нужны время и выдержка, чтобы возместить потерянное. Тут нужны та работа, которая была проделана за эти годы нашей армией». Нестеров здесь еще пребывает в твердой уверенности, что уж армия –то у нас в надлежащем виде и осталось искусство дотянуть до тех же сияющих вершин. Но за всем этим славословием, неизбежным в той остановке, видна глубокая озабоченность исчезновением в стране настоящего профессионального образования и замещением подлинного искусства поделками формалистов, какими бы модными они ни казались.
Нестерову в мае 1936 исполняется 74 года и полувековой юбилей его художественной деятельности. Юбилей не забыт, идут переговоры о его персональной выставке. В этой связи он пишет следующее письмо тому же Керженцеву: « Я должен сказать со всей искренностью, что такое «чествование» не даст мне ни радости, ни удовлетворения: я стар, я не любил, совсем отвык от выставок, «юбилеев» и проч. Моя выставка имела бы смысл лишь тогда, когда могла бы появиться моя большая, написанная в 1916 году картина «Крестный ход», но время для ее появления, полагаю, еще не настало, и я ни в каком случае не решусь дать эту картину на выставку, если на то не последует согласие И.В.Сталина, а он год тому назад обращавшимся к нему в этом отказал. Без большой же картины нет нужды делать выставку, так как лучшие мои вещи находятся в государственных музеях Москвы и Ленинграда, они всегда доступны желающим их видеть, и лишь можно пожелать, чтобы те из них, что хранятся в так называемых «фондах» ( Русский музей), увидели свет…»
Да, обида сквозит через эти строки о ненужности юбилея. Ненужность эта в том, что не дадут показать то главное, ради чего можно было бы устраивать эту выставку – картину «Душа народа», которую в этом случае он называет «Крестный ход», с тайное надеждой, что под таким именем, похожем на знаменитое «антирелигиозное» репинское полотно, она, возможно, пройдет рогатки сталинской цензуры. Цитирую письмо: «Выставку не следует делать сейчас, так как уже есть прекрасная выставка превосходного мастера Репина, на днях открывается интересная выставка Лансере… Но если, паче чаяния, И.В.Сталин разрешит выставить большую картину, то все же не следовало бы делать выставку большой, 30-40 доброкачественных вещей довольно: ведь так часто мы видим, что количество убивает качество выставленного». Конечно, Сталин своего решения не изменил, иначе это был не Сталин. Переменить - значило признать, что предыдущее решение было неверным, а у вождя не может быть неверных решений. Картину не разрешили. Утешили тем, что на Всемирной выставке в Париже 1937 года среди немногих полотен был продемонстрирован портрет И.П.Павлова со сжатыми кулаками. Картин было всего четыре:
И.И.Бродский «Выступление В.И.Ленина на митинге рабочих Путиловского завода в мае 1917 года», 1929
А.М.Герасимов «После дождя»,1935
А. Н. Самохвалов «Девушка в футболке», 1932.
Было еще панно, прославляющее советских физкультурников и знаменитая скульптура Веры Игнатьевны Мухиной «Рабочий и колхозница», которая возвышалась над всем пространством выставки и стала символом СССР.
А в это время гремела слава покорителя Арктики Отто Юльевича Шмидта. Нестерову было предложено написать портрет знаменитого ученого. И впервые он не отказал. Пока ответил: «Подумаю», и думать начал сразу – думать как художник, то есть делать предварительные зарисовки в своем альбоме. Поза Шмидта была эффектная, с поднятой рукой, указующей путь на Северный полюс. Но потом именно эта нарочитость позы заставила художника отбросить первоначальный эскиз. Едва вернувшись из Колтушей, где в августе 1937 гостил у вдовы Ивана Петровича Павлова Серафимы Васильевны, он принялся за новую работу. Отто Юльевич ему понравился. Вот как он пишет о герое нового портрета: «Мне предложили написать портрет с О.Ю. Шмидта ( полярного героя), и я пишу уже 8 сеансов. Сам Шмидт интересный, красивый, привлекательный человек, пишу его с удовольствием. Портрет большой ( размер тот, что Держинской, только в длину). Позирует охотно». 23 сентября он пишет Дурылину: «Половина дела сделана, но сейчас предстоит наиболее трудное – окончить портрет. Сделать настоящего Шмидта, а это не так легко, хотя портрет ему и нравится, а нужно, чтобы он нравился и мне – а это трудней». 28 сентября 1937 письмо С.И.Тютчевой: «Усердно пишу портрет Шмидта, модель приятная, но условия писания не удобны: деловой кабинет с докладами, посетителями и пр. Дело идет к концу, еще сеансов семь- восемь и все будет готово, и тогда я на суд, конечно, праведный. Самому Шмидту портрет нравится. Если бог грехам потерпит, то в декабре или январе примусь на Станиславского». 7 октября 1937 портрет был окончен. Осмотрен сослуживцами, друзьями и знакомыми. Всем понравился. Портрет предназначался для выставки «Индустриализация». Однако сам Нестеров в письме П.Д.Корину признается, что не худо было бы поработать еще сеанса два-три, но обстановка писания была невероятно тяжелая, постоянно в рабочем кабинете Шмидта уйма народу, все толпятся, мелькают, говорят. Из девятнадцати сеансов настоящих спокойных было не более пяти. Со Шмидтом расстались дружески, обещали и дальше поддерживать связь.
Следующим задумывался портрет другого великого артиста – Константина Сергеевича Станиславского, которого Нестеров очень любил и ценил. Начались переговоры. Инициатором писания выступил сам художник. Сохранились письменные свидетельства. Вот как откликнулась супруга Константина Сергеевича актриса Мария Петровна Лилина: «…Вы правы: хороших портретов Константина Сергеевича нет. Оставить потомству портрет, написанный Вами, было бы очень, очень приятно»… но согласовывать время двух очень занятых и немолодых людей ( а Станиславский уже перенес инфаркт и держался на одном энтузиазме) было сложно. 4 сентября пишет сам артист: «Дорогой, любимый, глубокочтимый Михаил Васильевич! Прежде всего позвольте мне от всего сердца поблагодарить Вас за большую честь, которую Вы мне оказываете предложением написать мой портрет. Я с волнением и радостью принимаю это предложение и выискиваю средства помочь Вам в Вашей работе. Если в ближайшее время Вы соберетесь в Барвиху, то я буду счастлив принять Вас, крепко пожать Вам руку и подробно поговорить о деле». Переговоры продолжались еще год, артист был постоянно занят и выделить месяц-два для сеансов не мог, а 7 августа 1938года 75-летний артист ушел из жизни. Увы, портрет не случился.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
